Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Nicholas Humphrey ‘ONE SELF: A MEDITATION ON THE UNITY OF CONSCIOUSNESS’ / Николас Хамфри «САМ В СЕБЕ: РАЗМЫШЛЕНИЕ ПО ЕДИНСТВУ СОЗНАНИЯ»

Николас Хамфри.

«САМ В СЕБЕ: РАЗМЫШЛЕНИЕ ПО ЕДИНСТВУ СОЗНАНИЯ»

■ Психолог и эволюционист Николас Хамфри один из наиболее изящных и грамотных из современных ученых писателей.

Здесь мы находим размышления исследования по сложной проблеме сознания.

Может быть слишком трудно для кого-либо выяснить, но Хамфри посредством размышления предлагает многообещающий подход, что ребенок мог бы быть своего рода федерацией отдельных субъективностей, которые только постепенно объединяются в течение первых лет.

Вопрос Хамфри - почему каждый из нас чувствует себя подобно единственной субъективной единице? — один из тех вопросов, которые кажутся слишком очевидными, чтобы их задавать, пока вы не сочтете за труд задуматься об этом, и затем чем больше вы думаете, тем более глубоким и дразнящим становится это вопрос.

Возможно, он и не решил загадку, но это достижение показать, что существует вопрос беспокоящий нас всех.

Наука не имеет ответов на все вопросы, но она способна определять важные вопросы, когда они скрыты на фоне здравого смысла. ■

Я рассматриваю своего малютку-сына. Смотрю как он ворочается в своей кроватке, размахивает и беспорядочно хватает руками, пинает ногами воздух, крутит головкой, поворачивая ее так и сяк, водит глазами и улыбается, гримасничая при этом.

И я задаюсь вопросом: каково это-быть им? Кем он сейчас себя ощущает? Как он воспринимает существование себя самого?

Внезапно меня посещает сильная ассоциация.

Я стою, а не у перил кроватки, а в концертном зале у перил галереи, наблюдая, как собирается оркестр.

Музыканты заходят последовательными группами, заполняя секцию за секцией — струнные, ударные, духовые, в соответствии с их местами на сцене.

Они уделяют мало внимания друг другу.

Каждый регулируют стул под себя, расправляет свою одежду, раскладывает ноты на пюпитре перед собой.

Один за другим они начинают настраивать свои инструменты.

Виолончелист зловеще проводит по струнам своим смычком, поднимает голову, как бы смакуя резонанс и слегка подворачивает винт.

Арфист склоняется к корпусу своей арфы, слегка проводит пальцами по струнам проигрывая гамму, расслабляется и выглядит удовлетворенным.

Гобоист выдувает несколько жидких нот, останавливается, вертит его и пробует снова.

Ударник выбивает краткую дробь на своем барабане.

Каждый, в этот момент, полностью в своем собственном мире, играя только себе и для себя, не обращая внимания на что-либо кроме своего собственного действия и своего собственного звука.

Шум от стадии попурри из отдельных нот и обрывки мелодий, вне времени, вне гармонии.

Кто бы мог поверить, что все эти независимые голоса в скором времени будут давать концерт под единым управлением, создавая единую симфонию.

Теперь, возвращаясь в детскую, я, кажется, вижу другой вид организации оркестра.

Это как, с ребенком, все отдельные органы из которых он состоит все еще, должны занять свое место, согласоваться и привести в порядок свою настройку: нервы нуждаются в подтягивании и балансировке, органы восприятия калибровке, трубы прочистке, дыхательные пути открытию , целый ряд трюков и второстепенных процессов должны быть осуществлены и сделаны правильно.

Подсистемы, которые однажды будут системой, пока еще едва начали признавать друг друга, уже не говоря о сотрудничестве для одной общей цели.

А что касается дирижера, который в один прекрасный день будет управлять всеми этими частями в концерте Магнификата жизни: его до сих пор нигде не было видно.

Я возвращаюсь к своему вопросу: как этот ребенок воспринимает сам себя? Но, когда я задаю его, я понимаю, что мне не нравится ответ, который
напрашивается сам собой.

Если в нем нет дирижера все же, видимо, по сути, еще нет самосознания, и если нет самосознания, возможно нет опыта без которого невозможно ничего.

Если я закрываю глаза и пытаюсь думать как изворотливый философский скептик, я могу почти убедить себя в том, что это именно так.

Я должен согласиться, что, по идее, без внутренней жизни не может быть никакого вида сознания в этом маленьком теле, никого в доме, имеющего внутреннюю жизнь.

Но затем, когда я открываю глаза и смотрю на него снова, любой подобный скептицизм тает.

Кто-то там, конечно, вглядывается в меня, кто-то улыбается, кто-то, кажется, знает мое лицо, кто-то протягивает свою крошечную руку …

Философы предполагают одно, а отцы думают иначе.

Вряд ли я сомневаюсь, что ощущения регистрируются внутри этого мальчика, инициируются волевые действия, воспоминания выходят наружу.

Однако его дезорганизованная жизнь, возможно, не полностью бессознательна.

Все же я понимаю, что не могу оставить это так.

Если эти переживания происходят в мальчика, они предположительно должны принадлежать переживающему.

Каждый опыт должен иметь соответствующего субъекта - носителя опыта.

Это мнение было хорошо высказано философом Готтлобом Фреджем сто лет назад: было бы абсурдно, писал он, предположить, "что боль, настроение, желание должно бродить в мире независимо от носителя".

Опыт, невозможен без переживающего.

Внутренний мир предполагает человека, чьим внутренним миром он является.

Но если это так, интересно, что это такое.

Ибо он, как представляется, подразумевает, что эти «те», ‘кого’ я признаю внутри этого мальчика - кто-то, кто смотрит, кто-то, кто действует, кто-то, кто помнит — все должны быть подлинными предметами опыта (субъекты, обратите внимание на множественное число).

Если, конечно, он пока не обладает единственным Собой, который Самостоятельный с заглавной буквы "С", который в дальнейшем будет формировать всю систему в одно - тогда, возможно, он должен в реальности обладать набором относительно обособленных "я", каждое из которых должно учитываться как отдельный центр субъективности, отдельного воспринимающего.

Еще не будучи одним человеком, возможно он на самом деле является многими.

Но, разве эта идея не странная? Много независимых воспринимающих? Или, чтобы было понятно, это означает множество независимых сознаний? И все это в одном теле? Я признаюсь, мне трудно понять, как это будет работать.

Я пытаюсь представить, чем было бы для меня, фракционирование таким образом, и я просто не могу осознать смысл идеи.

Так вот, я согласен, что у меня самого внутри есть много видов ‘меньшего себя’. Я, если я пробую, смогу отличить часть себя, который видит, часть, которая чувствует запах, часть, поднимающую мою руку, часть, вспоминающую, какой сегодня день и так далее.

Это, конечно, различные виды умственной деятельности, с участием различных категорий субъективного опыта, и я уверен, если так можно выразится, они задействуют различные аспекты моего самосознания.

Я могу даже согласиться, что эти части меня - относительно свободная конфедерация, которые не должны представляться все одновременно.

Части моего разума могут и действительно иногда блуждают, теряются и возвращаются.

Например, когда я прихожу в себя от глубокого сна, я думаю, что это правда, когда я вынужден собраться в того, кто должен сказать самому себе объединить части.

Марсель Пруст, в La Recherche Du Temps Perdu, дает хорошее описание всего этого своеобразного опыта:

‘Когда я раньше просыпался в середине ночи,’ пишет он, не зная, где я был, я даже поначалу не мог быть уверенным, кем я был; у меня был только самый элементарный смысл существования, того, которое может скрываться и мерцать в глубинах сознания животного …

Но потом ... из размытого проблеска керосиновой лампы, из рубашки с отложным воротников, [я] постепенно соединял оригинальные компоненты своего эго.

Так что это верно, если я думаю об этом далее, что идея чьего-то сознания, рассредоточенного в разных местах не является совершенно незнакомой для меня.

И все же я вижу, что этот пример едва ли поможет мне понять ребенка.

То, что однозначно отличает мой случай от случая с ребенком, это то, что эти ‘части меня’, которые отделяются и переобъединяются, одновременно не самостоятельны и не существуют в качестве отдельных и самодостаточных субъектов опыта.

Когда я объединяюсь при пробуждении, это, конечно, не вопрос моего объединяя из различных вспомогательных "я", существующих отдельно в сознании.

Скорее эти вспомогательные "я" только возвращаются к существованию, когда я включаю их назад, как это было в основном я.

Когда я стою у кроватки, глядя на своего мальчика и пытаясь найти верное решение, я начинаю понимать, что я против мнимого барьера.

Я не могу сказать только потому, что я не могу себе представить, вообще не могу найти смысл в предположении, что этот ребенок имеет в себе все те отдельные сознательные я.

Но я скажу, я не знаю, что сказать дальше.

Но, я начинаю думать, что здесь существует зародыш проникновения в некую реальную картину.

Возможно, причина, почему я не могу представить случай с ребенком связана с этой самой фразой, 'я не могу представить...».

Действительно, как только я пытаюсь вообразить ребенка как разделенного на несколько самостоятельных, я собираю его обратно в одного в силу воображения.

Я воображаю каждый набор событий как свои события и только в той мере, что все они мои, они не отделены.

И разве это не проливает яркий свет, что может быть существенная разница между моим случаем и ребенком? Не свидетельствует ли это о том, что весь вопрос в том, кто собственник событий человека — кому они принадлежат?

В случае со мной все кажется довольно ясным, каждый опыт, который имеет любой из моих под-я, мой.

И, перефразируя Фреге, в моем случае, конечно, не имеет смысла предполагать, что боль, настроение, желание должны бродить в моем внутреннем мире без предъявителя, в любом случае это я! Но возможно в случае с ребенком каждый опыт, который имеет любой из его под-я, еще не является его опытом.

И возможно в его случае абсолютно логично предположить, что боль, настроение, желание должны бродить во внутренней части его внутреннего мира без предъявителя в каждом случае, являющегося им.

Как же так? Как понятие 'принадлежности' может быть таким, что я могу всерьез предположить, что, в то время как мои события принадлежат мне, события ребенка не принадлежат ему? Я думаю, что знаю ответ интуитивно, однако мне нужно проработать его до конца.

Позвольте мне вернуться к образу оркестра.

В его случае, я, конечно, хочу сказать, что музыканты на сцене, пришедшие как отдельные лица принадлежат одному оркестру.

В качестве примера "принадлежности" это, кажется, совершенно ясным.

Но, если действительно есть что-то, что связывает игроков вместе, что же это такое?

Очевидный ответ, казалось бы, тот, на который я уже намекал: что есть «дирижер».

После того, как каждый игрок расположится и настроит свой инструмент, доминирующая власть поднимается на сцену, поднимает палочку и берет на себя общее управление.

Все же, теперь я начинаю понимать, что этот образ дирижера в качестве «главного я" не то что мне собственно нужно и который был хорошим или полезным образом для начала размышлений.

Спросите любого участника оркестра, и он скажет вам, что хотя со стороны может показаться, что дирижер самый главный, на самом деле он часто имеет весьма незначительную, даже чисто декоративную-роль.

Несомненно, он может обеспечить общий ориентир, чтобы помочь игрокам с выбором времени и пунктуацией их игры.

И он, безусловно, может повлиять на общий стиль и интерпретацию произведения.

Но это не то, что заставляет игроков принадлежать друг другу.

То что действительно связывает их в одну органическую единицу и создает поток между ними, является чем-то намного глубоким и более волшебным, а именно, сам акт создания музыки: то, что они вместе, создают единое произведение искусства.

Разве это не предлагает критерий 'принадлежности', который должен быть применим намного шире: что части приходят принадлежать целому просто потому, что они являются участниками общего проекта?

Попробуйте подобное определение: что заставляет части дуба принадлежать вместе — ветви, корни, листья, желуди? Они разделяют общую заинтересованность объединения в выживаемости дерева.

Что заставляет частям сложной машины подобной самолету принадлежать самолету — крыльям, реактивным двигателям, радару? Они участвуют в общем предприятии полета.

Затем вот вопрос: что заставляет частям личности принадлежать вместе — при каких условиях и когда это происходит? Должен существовать ясный ответ, что части будут и не должны быть вместе, ровно настолько, насколько они участвуют в совместном проекте создания жизни этого человека.

Это то определение, которое я искал.

И, поскольку я опробую его, я немедленно увижу, как оно работает в моем случае.

Я, действительно, могу состоять из множества отдельных суб-я, но эти я пришли, чтобы быть вместе, как одно "я", что я есть, потому что они участвуют в одном и том же предприятии: предприятии регулирования меня - тела и души-через физический и социальный мир.

В этом более крупном предприятии каждое из моего я может действительно делать свое дело: обеспечивать меня сенсорной информацией, интеллектом, прошлыми знаниями, целями, суждениями, инициативами, и так далее.

Но волшебство в том, что каждый самостоятельно делает свое собственное дело, разделяя заключительный общий путь со всеми другими я и выполняя свои собственные задачи.

И именно по той причине, что эти "я" все мои, и по той же причине их переживания составляют весь мой опыт.

Короче говоря, мои "Я" стали духовно родственными через сотрудничество.

Но ребенок? Посмотрите на него еще раз.

Он в метаниях.

Разница между ним и мной именно в том, что он не имеет пока общего проекта по объединению в себе себя.

Посмотрите на него.

Посмотрите, что он едва начал делать что-либо для себя в целом: что он все еще абсолютно беспомощный, нуждающийся, зависимый — зависимый от других людей в своем выживании.

Конечно, его "я" начали формироваться и функционировать самостоятельно.

Но они еще не разделяют заключительный общий путь.

И именно по этой причине его "я" еще не все его, и по этой причине их переживания не его переживания.

Свое "я" не со-сознательное потому, что не существует никакого сотрудничества.

Однако, когда я смотрю, я вижу, что все начинает меняться.

Я понимаю, что малыш начинает объединяться.

Уже видны признаки движущихся полным ходом небольших совместных проектов - его глаза и руки работают едино, лицо и голос, рот и животик.

Со временем некоторые из этих проектов обретут успех, а другие будут заброшены.

Но по прошествии дней, недель и месяцев он безусловно станет единым координированным человеческим существом с централизованным сознанием.

И предвкушая это я начинаю понимать, как на самом деле ему удастся достигнуть этого чудесного объединения.

Это произойдет не так, как я предполагал ранее - усилиями главного "я", появившегося из ниоткуда и завладевшего контролем - а с помощью силы, присущей всем его вспомогательным "я", предназначенной для, буквально, их собственной самоорганизации.

Так давайте встанем перед оркестром, наблюдая как эти музыканты производят настройку.

Дирижер еще не явился и, возможно, никогда и не появится.

Но это вряд ли имеет значение, ведь по правде говоря игра - это сама природа этих музыкантов.

Видите, один или двое из них уже начинают, чтобы поэкспериментировать с частями мелодий, чтобы услышать самим, как они будут звучать и, что удивительно, чтобы найти и воссоздать свою часть в музыке всей группы, которая начинает проявляться вокруг них.

Видите как создаются несколько союзов? Объединяются струнные, тоже самое происходит с гобоями и кларнетами.

Посмотрите как объединяются они перемешиваясь, как появляются более объемные структуры.

Возможно мне удастся показать картину получше.

Представьте за сценой над оркестром одинокого танцора.

Он - образ Нижинского из Весны Священной.

Его движения формируют звуки инструментов, его тело поглощает и транслирует все, что он слышит.

Поначалу его танец кажется некрасивым и хаотичным.

Его тело не может создать танец одновременно для тридцати разнообразных мелодий.

Но вдруг что-то меняется.

Посмотрите как каждый из музыкантов присматривается к танцору для того, чтобы понять как в хаосе этих телодвижений танцор продолжает следовать своей мелодии.

И кажется словно каждый музыкант теперь хочет, чтобы танцор двигался именно под его музыку.

Но посмотрите, для того чтобы добиться этого каждому музыканту приходится считаться с влиянием на танцора остальных. Каждому приходится подстраиваться и присоединяться ко всей группе.

Посмотрите, как, наконец, эта группа музыкантов становится единым оркестром, отражаемым в движениях одного единственного танцора. И как музыка, которую они играют и танец в самом деле становятся единым произведением искусства.

А что до моего мальчика, Сэмюэля, то его тело уже начинает танцевать под звуки его собственных "я".

Достаточно скоро эти "я" воссоединятся для его создания, и он тоже станет единым и самостоятельным человеческим существом.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/125526

Переводчики: Irina73, nikmalov, Anjelika9