Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Niko Tinbergen from CURIOUS NATURALISTS / Николаас Тинберген из «ЛЮБОПЫТНЫЕ НАТУРАЛИСТЫ»

Николаас Тинберген из «ЛЮБОПЫТНЫЕ НАТУРАЛИСТЫ»

■ В конце концов чучело малиновки Дэвида Лэка плохо кончило, но с пользой.

Особенно агрессивная курица обезглавила его, а затем продолжала терзать тело.

Это подбросило Лэку идею проанализировать чучело птицы, чтобы определить какие его части вызвали нападение.

Он наконец сузил их к пучку красных перьев: в остальной части птицы не было необходимости.

Это был своего рода эксперимент, который мой старый маэстро Нико Тинберген сделал в характерном ему стиле.

И до и после эксперимента Лэка с бестелесными красными перьями, Тинберген проделывал то же самое с одиночными осами, птенцами дрозда, колюшками, и особенно с различными видами чаек.

Добродушный, улыбающийся, заботливый Тинберген был мастером натуралистических экспериментов, надлежащих, контролируемых экспериментов, но проведенных в дикой природе, а не в лаборатории.

Впервые он применил эту технику молодым человеком во время своей знаменитой серии экспериментов с роющими осами в песчаных дюнах родной Голландии.

Это является предметом следующего отрывка из научной автобиографии Тинбергена - Любопытные натуралисты.

Как Эрнст Майр и Феодосий Добжанский, Тинберген писал по-английски лучше, чем большинство англоязычных ученых. ■

Взявшись за дело, я начал проводить весь осиный рабочий день (длится он примерно с восьми утра до шести вечера, так что я не очень уставал) на Равнине Филантусов, как: мы прозвали эту часть песков, едва узнали, что официальное название этой роющей осы Рhilanthus triagulит Fabr.

В просторечии же она зовется «пчелиным волком».

Экипировка моя была весьма несложной: складной стул, полевой бинокль, записные книжки и дневной запас бутербродов и воды.

Микроклимат этих песков был удивительно жарким, если вспомнить, что Голландия расположена в умеренной зоне.

Температура на поверхности почвы часто достигала 43° С, и, судя по реакции моей кожи, которая быстро покрылась темно-коричневым загаром, я сполна получил свою долю ультрафиолетовых лучей.

Для начала мне следовало установить, действительно ли каждая оса владеет только одной норкой, как я решил, заметив ту уверенность, с какой возвращающиеся с добычей осы опускались на песок прямо перед закрытым входом.

Я расположился в густонаселенном уголке колонии, метрах в пяти от группы из двадцати пяти гнезд.

Я пометил каждую норку и нанес ее на план.

Едва оса начинала отрывать вход, как я хватал ее и после короткой неравной борьбы украшал ее спинку одним или двумя пятнышками быстро сохнущей эмалевой краски.

Выпущенное насекомое вскоре возвращалось к обычным занятиям, и уже через несколько часов прямо передо мной работало десять ос, помеченных разными комбинациями цветных пятнышек.

Удивительно, как эта простая операция изменила мое отношение к этим осам.

Из особей вида Рhilanthus triagulит они превратились в моих близких знакомых, чьи жизнь и дела стали для меня с этой минуты предметом самого жгучего личного интереса.

В ожидании дальнейших событий я решил рассмотреть ос поближе.

Осторожно подползая к работающей осе, я рассматривал ее с расстояния в несколько сантиметров через две лупы, скрепленные наподобие очков.

При таком увеличении большинство насекомых поражает удивительной красотой, которая ускользает от невооруженного глаза.

Я разглядывал их гигантские, похожие на клешни челюсти, которыми они разгрызали песчаную корочку; я видел, как их подвижные черные усики непрерывно и беспокойно шевелятся; я наблюдал, как их желтые щетинистые ноги с такой силой отгребают рыхлый песок, что он ритмически взлетает в воздух крохотными клубами, опускаясь на землю в нескольких сантиметрах позади них.

Вскоре некоторые из моих помеченных ос перестали работать в норках, засыпали входы рыхлым песком и улетели.

Обычно это было весьма занимательное зрелище.

Они описывали несколько кругов — сначала над самой норкой, потом выше, — постепенно увеличивая их радиус, затем улетали прочь, но тут же возвращались и снова носились над самой землей.

Наконец они устремлялись вдаль по прямой линии на высоте от пяти до десяти метров — крохотная черная точка, быстро исчезающая в синеве неба.

Все осы до единой улетали на юго-восток.

Там, примерно в километре от колонии, голые пески граничили с широкой вересковой пустошью, наполненной пчелиным гудением.

Как я установил позже, это и были охотничьи угодья моих ос.

Странные круги, которые мои осы чертили в воздухе перед тем как покинуть колонию, не раз наблюдались и у многих других роющих ос.

Филип Рау ввел для их обозначения термин «изучение местности».

Однако до сих пор никто не доказал, что это название действительно отвечает назначению этих полетов и осы, кружа над норкой, в самом деле запоминают местные ориентиры.

Одна из целей, которые я ставил себе, заключалась в проверке этого предположения. По моему мнению, осы вполне могли руководствоваться в полете какими-то ориентирами, и это изучение местности, вероятнее всего, вполне соответствовало своему названию.

Однако в первую очередь мне необходимо было удостовериться, что помеченные осы вернутся именно в свои норки.

Когда осы улетели, начался один из тех периодов терпеливого ожидания, которые неотъемлемы от такого рода работы.

Конечно, приходилось непрерывно следить, не возвращаются ли осы, но в то же время было очень трудно удержаться от соблазна и не потратить эти минуты на наблюдения за другими насекомыми, хлопотливо сновавшими в воздухе и по горячему песку.

Ведь я незамедлительно обнаружил, что у меня было множество разных соседей.

Во-первых, другие роющие осы.

Среди норок филантусов попадались и какие-то иные норки — пятна рыхлого песка вокруг них были чуть побольше и не такие ровные.

Это были жилища бембексов, охотников на мух, самых крупных наших роющих ос, по величине почти не уступающих шершням.

С громким гудением эти грозные осы метались над самой землей с такой ужасающей быстротой, что долгое время они казались мне неясными зеленовато-желтыми полосками, которые почти мгновенно исчезали из виду.

Пчела-листорез возвращалась к себе домой, таща свои «обои» — аккуратный кружок, вырезанный из листика розы.

Ее незаметная норка пряталась в ковре сухого мха как раз за поселением филантусов.

Ктыри (Asilus crabroniformis) с жужжанием проносились мимо, хватая на лету мух и других насекомых.

Иногда они допускали промашку и нападали на филантуса.

После короткой, но яростной схватки, сопровождавшейся пронзительным жужжанием, сцепившиеся противники разлетались в разные стороны — ктырь отправлялся на поиски более покладистой добычи, а филантус возвращался к своей норке.

Мелкие кузнечики прыгали мимо, с целеустремленной жадностью пожирая одну травинку за другой; они часами выводили свою песенку или с трогательной настойчивостью ухаживали за самками, которые как будто не обращали на них ни малейшего внимания.

Порой выпадали дни, когда над песками непрерывным потоком летели нестройные батальоны мигрирующих белых капустниц, обычно направлявшихся на северо-запад.

Стремительные чеглоки, многочисленные стрекозы и неуклюжие жуки-навозники не упускали случая поживиться этой добычей.

Мимо меня с гудением проносились шмели, которые прерывали свои долгие таинственные странствования, чтобы, подобно бабочкам-капустницам, доказать свою приверженность к полным нектара голубым цветам, опустившись на какой-нибудь голубой предмет в моей нехитрой экипировке.

В августе синее однообразие небес иногда нарушалось появлением одинокой скопы, которая покидала свой рыболовный участок в прибрежных водах Зёйдер-Зе, чтобы предаться дремотному пищеварению на вершине какой-нибудь старой сосны над песчаными дюнами.

Или проплывавшая над нами стая черно-белых красавцев-аистов, улетающих в Африку, вдруг задерживалась в теплом воздухе, поднимающемся над горячими песками, и широкими кругами начинала набирать высоту, а потом, планируя, устремлялась дальше на юг в поисках другого восходящего воздушного потока.

Вот почему сидеть, ожидая возвращения ос, никогда не бывало скучно — надо было только уметь смотреть.

Но вернемся к моим меченым осам — до конца дня все они возвратились с пчелами, а некоторые успели слетать на охоту по два-три раза.

К вечеру стало ясно, что у каждой есть собственное гнездо, в которое она регулярно возвращается.

В следующие дни я расширил наблюдения и собрал еще некоторые сведения о буднях моих подопечных.

Как и у других видов, у филантусов рытьем глубоких норок и ловлей добычи, которая служит кормом личинкам, занимались исключительно самки.

И это была очень нелегкая работа.

Мои осы по многу часов подряд рыли вертикальные шахты, выбрасывая песок наружу.

Часто они подолгу оставались под землей, и я успевал уже совсем изныть от нетерпения.

Однако в конце концов песок вдруг начинал еле заметно шевелиться, и над ним мало-помалу поднималась кучка сырых песчинок, словно внизу трудился миниатюрный крот.

Затем брюшком вперед появлялась сама оса, вся облепленная песком.

Она энергично встряхивалась, издавая резкое отрывистое жужжание, и на ее тельце не оставалось ни единой песчинки.

Тут она как одержимая принималась за уборку, оттаскивая песок на несколько сантиметров от входа.

Я много раз пытался раскапывать норки, чтобы ознакомиться с их внутренним устройством.

Обычно песок осыпался и я терял ход норки уже на глубине около двадцати пяти сантиметров. Но иногда, осторожно засунув в него травинку и копая вдоль нее, я все-таки добирался до личиночных камер.

Они располагались у нижнего конца шахты, которая представляла собой узкий туннель, достигавший в длину более полуметра.

В каждой камере находились яйцо или личинка, а также одна-две медоносные пчелы — запас пищи, приготовленный осой для своего потомства.

В норке бывало от одной до пяти таких камер.

Труженица-самка снабжала каждую личинку отдельной комнатой-кладовой.

Исходя из различного числа камер в одной норке и различного возраста обитающих в них личинок, я пришел к выводу, что самка сначала полностью обеспечивает пчелами готовую камеру и только потом начинает строить следующую. Это навело меня на мысль, что осы, когда они надолго задерживаются в корке, бывают заняты именно строительством новых камер.

Раскапыванием норок я занимался недолго, потому что хотел наблюдать за естественным поведением ничем не потревоженных ос.

Теперь, когда я убедился, что каждая оса постоянно возвращается к одной и той же норке, мне предстояло разгадать, как она ориентируется.

Вся долина была буквально усеяна желтыми пятнами взрыхленного песка — так каким же образом оса, пролетев километр за добычей и километр обратно, с такой уверенностью находит свою норку?

Когда я понаблюдал, как осы, улетая на охоту, занимаются изучением местности, у меня почти не осталось сомнений в том, что каждая самка специально запоминает приметы своего жилища.

Очень простая проверка подтвердила мое предположение.

Пока одна из ос отсутствовала, я расчистил участок вокруг входа в ее гнездо, передвинув на площади в три-четыре квадратных метра все камешки, прутики, кустики травы, сосновые шишки и т. п., так что здесь не осталось ни одного прежнего ориентира.

Самой норки я, однако, не тронул.

Проделав все это, я начал ждать возвращения осы.

Когда она появилась, таща пчелу, и стала медленно снижаться, в ее поведении произошла разительная перемена.

Все шло прекрасно, пока она не оказалась примерно в метре с четвертью над землей.

Тут оса внезапно приостановилась, заметалась взад и вперед словно в панике, на несколько секунд неподвижно повисла в воздухе, затем описала широкий круг, снова медленно спустилась и, едва оказавшись на прежнем расстоянии от гнезда, снова метнулась в сторону.

Она явно была в полной растерянности.

Поскольку я не прикоснулся ни к гнезду, ни к входу в него, ни к рыхлому песку вокруг, было очевидно, что на поведение осы подействовало изменение окружающей обстановки.

Постепенно оса успокоилась и принялась искать норку, летая совсем низко над преображенным участком.

Но найти гнездо ей, по-видимому, так и не удалось.

Она несколько раз опускалась на землю и принималась рыть то тут, то там неподалеку от того места, где находилась ее норка.

Некоторое время спустя она бросила свою пчелу и предприняла систематические поиски.

Минут через двадцать пять она — по-видимому, совершенно случайно — наткнулась на вход в гнездо и только тогда снова схватила пчелу и уволокла ее в норку.

Через несколько минут оса вылезла наружу, засыпала вход и взлетела.

И тут меня ждал приятный сюрприз: прежде чем отправиться за добычей, оса предалась чрезвычайно долгому изучению местности — она кружила над норкой полных две минуты, несколько раз возвращалась к преображенному участку и только после этого улетела совсем.

Я подождал еще полтора часа и имел удовольствие наблюдать ее очередное возвращение.

И тогда произошло именно то, на что я надеялся: на этот раз она нисколько не колебалась.

Изменения, произведенные на участке, ее больше не тревожили — она снова прекрасно знала путь домой.

Я повторил тот же опыт еще со многими осами, и каждый раз они реагировали на мое вмешательство примерно одинаково.

Отсюда как будто следовало, что осы находят путь домой, руководствуясь ориентирами, расположенными возле гнезда, а не стимулами (визуальными* или какими-нибудь иными), исходящими от самого гнезда.

Теперь мне предстояло поставить более строгие опыты, чтобы проверить, так ли это в действительности.

Мой следующий опыт был также очень прост.

Если оса действительно руководствовалась какими-то ориентирами, то можно было не только сбить ее с толку, перемешав путеводные вехи, — я мог бы, наверное, переместив все созвездие ее ориентиров несколько дальше, добиться того, чтобы она уверенно села не у норки, а совсем в другом месте.

Я проделал это с несколькими гнездами, расположенными на ровной песчаной площадке, где возможных ориентиров— прутиков или травинок — было немного, но зато они сразу бросались в глаза.

Как только владелица такого гнезда улетала, я сдвигал эти два-три ориентира сантиметров на тридцать к юго-западу, примерно под прямым углом к предполагаемому направлению ее обратного полета.

Результат был именно таков, на какой я надеялся и какого ожидал, и все же я не только обрадовался, но и невольно удивился: все эти осы не летели к своему гнезду, а садились на землю точно в том месте, где должна была бы находиться норка согласно новому положению путеводных вех.

Я видоизменял опыт, осторожно отпугивая осу и перемещая ориентиры на тридцать сантиметров в другую сторону.

И, как бы я ни передвигал их, оса неизменно следовала за ними. В заключение я возвращал ориентиры, в первоначальную позицию, давая осе возможность вернуться домой.

Таким образом, эти опыты всегда завершались счастливым концом для обеих сторон.

Я поступал так вовсе не из чистого альтруизма — ведь оса могла пригодиться мне еще для какого-нибудь эксперимента.

Когда занимаешься такой работой, всегда стоит понаблюдать за собой так же как за животными, и делать это настолько критически и раздельно насколько возможно — что, конечно, является высоким требованием.

Я часто задавался вопросом, почему результат этого теста так восхитил меня.

Рационалист, вероятно, хотел бы предположить, что это была увеличенная предсказуемость, следующая из теста.

Я уверен что это было фактором большой важности.

Но, все еще, гораздо более важный фактор (не только касательно меня, но и многих других людей, которых я наблюдал в подобной ситуации) менее достойный: люди наслаждаются, они смакуют удовлетворение своего желания власти.

Истинность этого была очевидна, например, у людей, которые любили наблюдать, как осы вводятся в заблуждение, не очень заботясь об интеллектуальной стороне вопроса, использовали ли они ориентиры или нет.

Я и поныне убежден, что даже радость познания также не всегда была совершенно чиста; она была смешана с гордостью успеха с тестами.

Возвратимся к осам: на следующем этапе я попытался заставить ос использовать ориентиры, установленные мной самим.

Это не было только с целью удовлетворения моей жажды власти, но также и в более благородных целях, которые я надеюсь показать позже.

Вид измененных ориентиров всегда приводил возвращающуюся осу в смятение, и это могло вообще помешать ей отыскать норку. Поэтому я дождался той минуты, когда оса заползла в свое гнездо, и только тогда поставил у входа мои собственные ориентиры — кольцо диаметром сантиметров в двадцать из шестнадцати сосновых шишек.

Первая оса, которая, выбравшись из норки, увидела такое кольцо, несколько встревожилась и довольно долго изучала местность, прежде чем улететь.

Вернувшись, она некоторое время колебалась, но потом все-таки села возле входа в норку.

Перед следующим вылетом она изучала местность еще более тщательно, и дальше все пошло как по маслу.

Рис. 9

Опыт по изучению „топографического чувства".

Филантус возвращается к перемещенным сосновым шишкам и не находит своей норки.

Остальные осы вели себя точно так же; на следующий день владелицы пяти норок, претерпевших такие изменения, спокойно занимались своими обычными делами.

Затем я по очереди проделал со всеми пятью осами описанные выше опыты по смещению ориентиров.

Результаты, однако, не были четкими.

Одни осы, возвращаясь, руководствовались шишками, но другие не поддавались на обман и опускались прямо возле норки, словно и не замечая моих вех.

Третьи же, казалось, не могли прийти ни к какому решению и начинали метаться между истинным гнездом и кольцом из шишек.

Но эта неуверенность в поведении ос меня не смущала, поскольку, если моя идея была верна и осы действительно пользовались ориентирами, такие опыты, скорее всего, должны были вызвать у них внутренний конфликт: ведь естественные ориентиры, которыми они руководствовались ранее, оставались на месте, а переместились лишь сами шишки.

Но шишки, хотя и были очень заметными ориентирами, находились возле гнезда менее одного дня.

Поэтому я вновь окружил каждое гнездо кольцом из шишек, но, прежде чем повторить опыт, выждал двое суток.

И действительно, на этот раз в ста процентах случаев осы предпочли шишки — я заставил их принять мои ориентиры.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/125530

Переводчики: Irina73