Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Loren Eiseley from ‘HOW FLOWERS CHANGED THE WORLD’ / Лорен Айзли из «КАК ЦВЕТЫ ИЗМЕНИЛИ МИР»

Лорен Айзли из «КАК ЦВЕТЫ ИЗМЕНИЛИ МИР»

■ Современник Рэйчел Карсон Лорен Айзли был еще одним американским ученым с талантом лирического описания.

Его стиль черпает свою поэзию из самой науки, и и исходит от автора научно-обоснованного воображения.

Этот отрывок очерка из сборника Большое Путешествие поощряет поэтический отклик у читателя на эпохальное событие в истории мира, возникновение цветковых растений.

Все поэты знают, что цветы красивы, но не все поэты видят важный момент также ясно сформулированный физиком Ричардом Фейнманом:

Красота доступная вам также доступна и мне.

Но я вижу более глубокую красоту, которая не так легко доступна другим.

Я вижу сложные взаимодействия цветка.

Цвет цветка красный.

Означает ли тот факт, что растение имеет цвет, что оно развивалась, чтобы привлечь насекомых? Это ставит еще один вопрос.

Насекомые могут видеть цвет? Они имеют эстетическое чувство? И так далее.

Я не вижу, как изучение цветка умаляет что-либо в его красоте.

Оно только добавляет.

Фейнман говорил здесь за всех ученых (хотя, увы, большинство глаз насекомого не видит красный), но Лорен Айзли, пожалуй, выразил это лучше. ■

Когда первый простой цветок расцвел на влажном нагорье в конце эпохи динозавров, только ветер опылял его, подобно его ранним родственникам сосновым шишкам.

Это был очень неприметный цветок, потому что он еще не развил идею использования верного привлечения птиц и насекомых для переноса пыльцы.

Он рассеивал свою собственную пыльцу и получал пыльцу других цветов простыми капризами ветра.

Многие растения в регионах, где жизнь скудна насекомыми до сих пор следуют этому принципу и сегодня.

Тем не менее это был настоящий цветок и семя, которое он произвел, были глубоким новшеством в мире жизни.

В каком-то смысле можно разглядеть параллели между растительным миром и тем, что произошло с животными.

Сравните относительный шанс выживания открыто выброшенной икры рыбы и оплодотворенной яйцеклетки млекопитающего, тщательно оберегаемой месяцами материнским организмом до тех пор, пока молодое животное (или человек) не разовьется до той степени, что сможет остаться в живых.

Биологических потерь значительно меньше, как и у цветов.

Примитивная спора, одиночная клетка, поначалу оплодотворенная плавающим семенем, не могла поддерживать быстрых темпов распространения, а молодому растения, более того, приходилось начинать с полного нуля.

Никто не снабжал его пищей. Оно вынуждено было все добывать самостоятельно.

В отличие от этого, истинные цветущие растения (само покрытосемянное растение означает ‘заключенное в кожух семя’) вырастили семя в сердце цветка, семя, развитие которого было начато оплодотворением частицей пыльцы, независимой от внешней влажности.

Но семя, в отличие от развивающейся споры, уже является полностью обеспеченным эмбриональным растением, упакованным в небольшую камеру, наполненную питательной пищей.

Больше того, хохолки приложения, как в семени одуванчика или молочая, могут поднять вверх порывами ветра и отправить на несколько километров; или крючочки которые могут цепляться за шерсть медведя или кролика; или как некоторые ягоды, которые могут быть покрыты сочным, привлекательным плодом, чтобы соблазнить птиц, проходя непереваренными через их кишечный тракт чтобы освободится за километры.

Последствия этого биологического изобретения были бесконечны.

Растения стали путешествовать так, как никогда раньше.

Они вошли в странную окружающую среду, прежде никогда не населяемую старыми споровыми растениями или растениями с плотными семенами сосновых шишек.

Раздобревшие, тщательно взлелеянные небольшие эмбрионы, повсюду подняли свои головы.

Многие из старых растений с более примитивными репродуктивными механизмами начали исчезать в неравной схватке.

Они сократили свой ареал до изолированных окружающих сред.

Некоторые, подобно гигантским секвойям, задержались как реликвии; многие исчезли полностью.

Мир гигантов был умирающим миром.

Эти фантастические маленькие семена пропускаемые, цепляющиеся и летающие по лесам и долинам принесли с собой удивительную приспособляемость.

Если вся наша жизнь не была проведена среди них, они изумили бы нас.

Старый, жесткий, достигающий неба древесный мир изменился во что-то, что пылало тут и там странными цветами, производило странные, невиданные фрукты и небольшие семена с затейливо вырезанной оболочкой и, самое важное, производило пищевые концентраты способом, который земля никогда не видела прежде, или не мечталось рыбоядным и постоянно хрустящими листьями динозавров.

Эта еда пришла из трех источников, вся произведенная репродуктивной системой цветущих растений.

Были дразнящие нектары и пыльца с намерением привлечь насекомых для опыления, которые ответственны также за такие чудесные драгоценные творения как колибри.

Были сочные и соблазнительные фрукты, чтобы привлечь более крупных животных, и в которых жестко покрытые семена были скрыты, как в помидоре, например.

Затем как будто это было недостаточно, была еда фактически в самом семени, пища, предназначенная для питания зародыша.

По всему миру, как перегретые зерна кукурузы, эти невероятные разработки цветковых растений вспыхивали одна за одной.

В движении, которое было почти мгновенным, по геологическим меркам, покрытосеменные растения завоевали мир.

Трава начинает покрывать пустую землю, и, на сегодняшний день, существует ее более шести тысяч видов.

Все виды виноградников и кустарников извивалась и корчилась под новыми деревьями с летающими семенами.

Взрыв также сказался на жизни животных.

Специализированные группы насекомых возникали, чтобы питаться новыми источниками пищи и случайно и бессознательно опылять растения.

Цветы цвели и расцветали в более многообразных и более захватывающих вариантах.

Некоторые из них были бледно неземными ночными цветами, предназначенными, чтобы заманивать моль в вечерних сумерках, некоторые среди орхидей даже принял форму пауков самок в целях привлечения блуждающих самцов, некоторые красновато пылали в свете полудня или мерцали скромно в луговых травах.

Запутанные механизмы расплескали пыльцу на грудках колибри или отпечатали ее на брюшках черных, ворчливых пчел, усердно гудящих от расцвета до расцвета.

Побежал мед, насекомых размножались, и даже потомки, зубастой и древней птицы-ящерицы стали странно измененными.

Оснащенные протыкающими клювами вместо кусающих зубов они склевывали семена и пожирали насекомых, которые по настоящему были преобразованы нектаром.

По всей планете стали распространяться луга.

Медленный континентальный подьем, который был частью первых цветов, охладил мировой климат.

Преследующие рептилии и кожекрылые черные дьяволята приморских утесов исчезли.

Теперь только птицы бороздили в воздухе, теплокровные и высокоскоростные метаболические машины.

Млекопитающие, также, выжили и углубились в новые области, возможно рассматривая с некоторым изумлением свое внезапное возвышение теперь, когда громогласные ящеры вымерли. Многие из них, начинавшие как маленькие бродильщики по листьям в подлеске, стали выходить на этот новый освещенный солнцем мир травы.

В траве имеется много кварца, что требует нового типа очень жесткой и устойчивой зубной эмали, но семена, взятые случайно при подрезании травы, очень питательны.

Новый мир открылся для теплокровных млекопитающих.

Появились громадные травоядные животные подобно мамонтам, лошадям и бизонам.

Засаду на них устраивали дикие, питающиеся плотью животные, подобные вымершим теперь страшному волку и саблезубому тигру.

Хотя эти существа были плотоядными, они поддерживались на питательных травах в одном шаге позади.

Их ожесточенная энергия поддерживалась на высоком, эффективном уровне, в течение многих жарких дней и морозных ночей, концентрированной энергией покрытосемянных растений.

Эта энергия, до тридцати и более процентов от веса всего растения среди некоторых из злаковых трав, накапливалась и концентрировалась в богатых белках и жирах огромных тучных стада широких полей.

На краю леса, странное, старомодное животное все еще колебалось.

Его тело были телом обитателя деревьев и хотя грубое и неотесанное по человеческим меркам, оно было слабаком, с точки зрения того мира, в который оно пристально всматривалось.

Его зубы, хотя и сильные для пережевывания твердых плодов леса, или для разгрызания случайной неосторожной птицы, пойманной его цепкими руками, не были рвущими клыками больших кошек.

Но у него была страсть толкать себя на беспокойное, бродячее любопытство.

Он будет бегать несколько неловко и неуверенно, возможно, на задних лапах, но только в те редкие моменты, когда он решился спустится на землю.

Все это было наследием его лазающей жизни; у него были руки с гибкими пальцами, и никаких прекрасно приспособленных копыт, на которых можно нестись как ветер.

Если бы он имел малейшее представление об этом новом мире о конкуренции ему лучше забыть; с зубами или копытами, он слишком запоздал.

Он был на на что не годным недорослем.

Природа не преуспела с ним.

Как будто она колебалась и не вполне решилась.

Возможно, как следствие у него был злонамеренный блеск в глазах, блеск изгоя, которому ничего не оставили и который знает, что он оказался перед необходимостью взять то, что сможет.

Однажды маленький отряд из этих странных человекообразных обезьян-приматов вышли на траву, начав человеческую историю.

Обезьяны должны были стать людьми, в непостижимой мудрости природы, потому что цветы произвели семена и плоды в таких огромных количествах, что новый и совершенно иной запас энергии стал доступным в концентрированном виде.

Впечатляющая для медленных динозавров с их ограниченным мозгом была сомнительна поддержка в их времена чего-нибудь подобного разнообразию жизни, которая теперь буйствовала по всей планете либо мелькало среди деревьев.

Спустившись на прибрежную траву, одна из тех обезьян с любознательными пальцами перевернула камень и неосознанно подняла его.

Группа совместно захрипела гортанным языком и двинулись в путь по высокой траве в поисках семян и насекомых.

Та, что все еще держала камень, который она нашла, понюхал, и встряхнула его.

Ей понравилось ощущать его в своей руке.

Нападение на животный мир вот-вот начнется .

Если бы можно было запустить историю той первой человеческой группы, как ускоренный кинофильм миллиона лет, можно увидеть изменяющийся рукой камень до кремневого топора и факела.

Все этих роящиеся миры пастбищ с их гигантскими бизонами и трубящими мамонтами могли оказаться разрушенными, чтобы прокормить ненасытное и растущее число хищников, которые, подобно большим кошкам перед ними, косвенно получали свою энергию от травы.

Позже она добыла огонь, и изменила жесткое мясо, получая в плохо приспособленном желудке свою энергию еще быстрее, превращаясь в привычного человека.

Его конечности стали длиннее, он более целенаправленно зашагал по траве.

Украденная энергия, которая бы провела человека через континенты, наконец подведет его.

Великим стадам Ледникового периода суждено было исчезнуть.

Когда это произошло, другая рука, подобно той что когда-то схватила, камень у реки, сорвет горсть семян травы и станет рассматривать ее.

В этот момент, золотые башни человечества, его роящиеся миллионы, его изобретение колеса, обширное накопление знаний в его переполненных библиотеках, смутно промерцали в нескольких семенах предков пшеницы лежащих в грязной руке.

Без цветочного подарка и бесконечного разнообразия их фруктов, человек и птица, если бы они вообще продолжили существование, были бы сегодня неузнаваемы.

Археоптерикс - птица ящер, все еще могла бы выискивать жуков на ветви секвойи; человек все еще мог быть ночным насекомоядным, грызущим плоть в темноте.

Тяжесть лепестка изменила лицо мира и сделал его нашим.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/125533

Переводчики: Irina73, nikmalov, Foreigner_Mad