Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Edward O. Wilson from THE DIVERSITY OF LIFE / Эдвард Уилсон из МНОГООБРАЗИЕ ЖИЗНИ

Из "Многообразия жизни" Эдварда Уилсона.

■ Упорный и плодотворный труд сделал из Эдварда Уилсона самого выдающегося из ныне живущих натуралистов Америки, все еще достаточно молодого, чтобы считаться умудренным старцем.

Он является ведущим специалистом по одной из наиболее важных групп природного сообщества, муравьям.

Он внес значительный вклад в энтомологию, физиологию, экологию, таксономию и биогеографию.

Кроме того он знаток антропологии, глубокий и мудрый мыслитель в человеческих делах, и также, как это часто случается, прекрасный писатель, что видно уже из первых страниц его"Многообразия жизни". ■

Буря над Амазонкой

В бассейне амазонки самое большое неистовство иногда начинается как вспышка света за горизонтом.

Там в прекрасной кривизне ночного неба, нетронутого источниками света созданными людьми, гроза посылает свой предостерегающий сигнал и начинается медленное путешествие к наблюдателю, который думает, что мир вот-вот изменится.

Итак, это была одна из ночей на краю дождевого леса к северу от Манауса, где я сидел в темноте, продираясь в своих размышлениях сквозь лабиринты полевой биологии и амбиций, усталый, скучающий и готовый к любому поводу отвлечься.

Каждый вечер после обеда я нес стул к близлежащей просеке, чтобы избежать шума и вони лагеря, который я делил с бразильскими лесорубами в месте под названием Фазенда Димона.

К югу большинство лесов были вырублены и сожжены для создания пастбищ.

Днем рогатый скот пасся на безжалостной жаре, разбрасывая желтую глину и вытесняя с разрушенной земли ночных животных и духов.

На севере девственных тропических лесов начинается одно из великих сохранившихся диких мест на земле, протянувшееся на 500 километров, прежде чем распасться и превратится в лесистую местность среди саванн Рорайма.

Находясь в темноте, настолько полной, что я не видел дальше протянутой руки, я был вынужден думать о тропическом лесе, как будто сидел в своей домашней библиотеке у настольной лампы.

Ночной лес - опыт лишения большую часть времени внешних сигналов, черный и безмолвный как полуночная пещера.

Жизнь там вне ожидаемого изобилия.

Джунгли изобилует, но в основном вне досягаемости человеческих чувств.

Девяносто девять процентов животных находят дорогу по химической маршрутам, проложенным по поверхности, ароматам выпущенным в воздух или в воду и запахам, рассеянным ветром в воздухе из скрытых желез.

Животные мастера этого химического канала в котором мы идиоты.

Но мы гении аудиовизуального канала, разделяющие эту модальность только с несколькими разнородными группами (китов, обезьян, птиц).

Поэтому мы ждем рассвета, тогда как они ждут, когда опустится тьма, и поэтому зрение и слух являются эволюционными предпосылками интеллекта, мы одни пришли к размышлениям о таких вопросах, как амазонские ночи и сенсорные модальности.

Я осветил землю пучком света фары в поисках признаков жизни, и нашел - алмазы! Через равные промежутки в несколько метров яркие точки белого света загорались и выключались с каждым поворотом лампы.

Свет отражался от глаз пауков-волков, членов семейства Lycosidae, охотящихся на насекомых.

В тот момент освещенные пауки замирали, позволяя мне опуститься на корточки и изучать их почти на их уровне.

Я мог разглядеть большое разнообразие видов, различающихся по размеру, цвету и волосатости.

Меня поразило, как мало известно об этих животных тропических лесов, и каким глубоким удовольствием было бы провести месяцы, годы, оставшуюся часть своей жизни в этом месте, пока я не буду знать все виды по имени и каждую деталь их жизни.

Из образцов, красиво застывших в янтаре, мы знаем, что Lycosidae живут по крайней мере с начала эпохи олигоцена, сорок миллионов лет, а возможно, гораздо больше.

Сегодня буйство разнообразных форм охватывает весь мир, из которых эти были лишь мельчайшими образцами, но даже эти виды, повернувшиеся, чтобы посмотреть на меня с голой, желтой глины, могут придать смысл жизни для многих натуралистов.

Луна опустилась, и только звездный свет высвечивал вершины деревьев.

Это был август в сухой сезон.

Воздух охладился достаточно, чтобы сделать влажность приятной, на тропический манер, а так же настроение как физическое ощущение.

Буря, которую я предполагал, была приблизительно в часе пути.

Я думал сходить обратно в лес с моим фонарем, чтобы поохотиться за новыми сокровищами, но я был слишком уставшим от дневной работы.

Снова обосновавшись на стуле, погрузившись в себя, я приветствовал молнии метеоритов и иногда вспышки люминесцентных жуков-щелкунов, ухаживающих за самками среди близлежащих, но невидимых кустарников.

Даже прохождение реактивного самолета в 10 000 метрах надо мной, регулярного события, происходившего каждый вечер около десяти часов, я ждал с удовольствием.

Неделя в тропическом лесу превратила его далекий гул из городского раздражителя в успокаивающий символ продолжения моего собственного вида.

Но мне приятно было быть в одиночестве.

Привычка к темным очертаниям вызывала из леса свежие образы, как реальные организмы выглядят и действуют.

Мне нужно было сосредоточиться только на секунду, и они оживали, как эйдетические изображения, за закрытыми веками, двигаясь через опавшие листья и разлагающийся гумус.

Я перебирал воспоминания и так и этак в надежде наткнуться на какой-то образ, не подчиняющийся абстрактной теории учебников.

Я был бы доволен любым образом.

Лучшее в науке состоит не из математических моделей и экспериментов, как может показаться из учебников.

Они пришли позже.

Оно появляется из более примитивного способа мышления, в котором ум охотника сплетает идеи из старых фактов и свежих метафор и смешивает сумасшедшие образы недавно увиденных вещей.

Продвигаться означает придумывать новые способы мышления, которые в свою очередь диктуют дизайн моделей и экспериментов.

Легко сказать, трудно достичь.

Предмет, лихорадочно привлекавший внимание в ту ночь, причина этой научной командировки в бразильскую Амазонию, на самом деле стал навязчивой идеей и, как и все навязчивые идеи, весьма вероятно, был тупиком.

Это был вид любимой загадки которая заставляет вернуться к ней, потому что сама ее неподатливость делает ее упрямость приятной, как чрезмерно знакомая мелодия, вторгается в расслабленный ум, потому что она любит вас и не оставит вас.

Я надеялся, что некое новое изображение могло бы подтолкнуть меня к решению утомительной загадки, к странным и убедительным идеям.

Оставайтесь со мной пока я объясняю эту часть личной эзотерики; я приближаюсь к предмету своего главного интереса.

Некоторые виды растений и животных являются доминирующими, продуцирующими новые виды и распространенными более чем в большей части стран мира.

Другие отброшены, пока они не стали редкими и под угрозой исчезновения.

Существует ли единая формула для этой биогеографической разницы, для всех видов организмов? Процесс, если его ясно сформулировать, был бы законом или по крайней мере принципом династической преемственности в эволюции.

Я был заинтригован тем обстоятельством, что группа социальных насекомых, на которую я потратил большую часть своей жизни, являются одними из самых успешных из всех организмов.

И среди социальных насекомых, доминирующая подгруппа муравьи.

Их насчитывается 20,000 или больше видов, укоренившихся от полярного Круга до Южной Америки.

В тропических лесах Амазонки они составляют более 10 процентов от биомассы всех животных.

Это означает, что, если бы вы собрали, высушили и взвесили каждое животное в определенной части леса от обезьян и птиц до клещей и круглых червей, то, по крайней мере, 10 процентов состояли бы из только одних этих насекомых.

Муравьи составляют почти половину биомассы насекомых в целом и 70 процентов отдельных насекомых, найденных в верхушках деревьев.

Они лишь немного менее распространены в полях, пустынях и умеренных лесах, всюду в остальной части мира.

Той ночью мне показалось, как это бывало с другими в той или иной степени воззрениями много раз прежде, что распространенность муравьев должна иметь некоторое отношение к их передовой колониальной организации.

Колония это суперорганизм; собрание рабочих, столь сплоченных вокруг королевы матери, что они действуют как единый, хорошо скоординированный организм.

Оса или другое одинокое насекомое, сталкивающееся с рабочим муравьем в его клубке сталкивается не просто с очередным насекомым.

Она сталкивается с рабочим и всеми его сестрами, объединенными инстинктивно на защиту королевы, захват контроля над территорией и в дальнейшем рост колонии.

Работники малые камикадзе, подготовленные к стремлению умереть для защиты гнезда, или получения контроля над источником питания.

Их смерть для колонии имеет значение не большее, чем потеря волоса или кончика когтя у одиночного животного.

Существует еще один взгляд на колонию муравьев.

Рабочие, добывающие пищу вокруг их гнезда, не являются просто насекомыми, ищущими еду.

Они живая сеть, заброшенная суперорганизмом, готовую застыть над найденной богатой пищей или сжаться обратно при появлении самых серьезных врагов.

Суперорганизмы могут управлять и доминировать на земле и в верхушках деревьев в соревновании с обычными, единичными организмами, и, конечно, поэтому муравьи живут везде в таких больших количествах.

Я слышал вокруг себя греческий хор наставления и предостережения: Как вы можете доказать, что это является причиной их господства? Не является ли объединение довольно шатким для вывода, что поскольку два события происходят вместе, одно обусловливает другое?

Что-то еще, абсолютно иное, могло быть причиной обоих событий.

Подумайте об этом - большая индивидуальная способность к борьбе? Более острые органы чувств? Что?

Такая вот дилемма эволюционной биологии.

У нас есть нерешенные проблемы у нас есть ясные ответы, слишком много ясных ответов.

Сложность в выборе правильного ответа.

Изолированный ум движется медленно, кругами и прорывы редки.

Одиночество лучше для избавления от идей, чем для их создания.

Гений - собирательный образ многих имен с именами тех немногих, которых легко вспомнить, что несправедливо для первых.

Мой ум метался всю бесконечную ночь, но так и не нашел решения.

Шторм усиливался и разошелся до того, что вся западноая часть неба превратилась в сплошное полотно из молний.

Грозовой фронт пришел в ярость как огромный монстр в замедленном движении, наклонившись вперед и заслоняя звезды.

Лес воспрянул, изображая бурную жизнь.

Удары молнии сыпались с фронта и затем все ближе, справа и слева, с напряжением в 10000 вольт падая вдоль ионизирующегося пути со скоростью 800 километрах в час, вызывая ответные разряды из земли ввысь в десять раз быстрее, чем сверху, туда и обратно за доли секунды. Все это воспринимается как единая вспышка и раскат грома.

Ветер посвежел, и пошел дождь идущий сквозь лес.

Посреди этого хаоса что-то стороннее привлекло мое внимание.

Удары молнии вели себя как вспышки импульсных ламп, освещая стену тропического леса.

Время от времени я видел легендарную структуру: верхний навес в 30 метрах от земли, средние деревья растущие неровно и пониже, и самое нижнее рассеивание кустов и маленьких деревьев.

Лес был создан на несколько мгновений в этой театральной постановке.

Его образ стал сюрреалистическим, проецируемый в неограниченную дикость человеческого воображения, отброшенного в прошлое на 10000 лет.

Я ощущал, что где-то рядом летучие мыши копьеносы скользят сквозь кроны деревьев в поисках фруктов, пальмовые гадюки свернулись в засаде в корнях орхидей, ягуары шли вдоль кромки реки; вокруг них стояли восемьсот видов деревьев, больше, чем родных во всей Северной Америке; и тысячи видов бабочек, 6% всей мировой фауны, ждали рассвета.

О здешних орхидеях мы знали очень мало.

О мухах и жуках почти ничего, грибах ничего, большинстве видов организмов ничего.

Пять тысяч видов бактерий могут быть найдены на поверхности почвы, и о них мы абсолютно ничего не знали.

Это было дикой природой в понимании шестнадцатого века, как она и должна была восприниматься в умах португальских исследователей. Ее внутренняя жизнь по-прежнему во многом неизведанна и заполнена странными, порождающими миф растениями и животными.

Из такого места набожный натуралист послал бы длинные почтительные письма королевским покровителям о чудесах нового мира как свидетельство славы божией.

И я подумал: еще есть время, чтобы смотреть на эту землю точно также.

Неразгаданные тайны тропического леса бесформенны и соблазнительны.

Они походят на неоткрытые острова, скрытые в белых пятнах старых карт, как темные фигуры, появившиеся и исчезающие на дальней стене рифа обрывающегося в пропасть.

Они привлекают нас, отправляют в поиск, порождая странные предчувствия.

Неизвестное и удивительное являются таблетками для научного воображения, вызывая ненасытный голод с традиционным привкусом.

В своих сердцах, мы надеемся, что никогда не узнаем все.

Мы просим, чтобы всегда был мир такой как этот, на краю которого я сидел в темноте.

Тропический лес в его богатстве является одним из последних хранилищ на земле этой вечной мечты.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/125534

Переводчики: Irina73, cosinus, cullin, kamozya