Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Peter Medawar from ‘SCIENCE AND LITERATURE, ‘DARWIN’S ILLNESS’, ‘THE PHENOMENON OF MAN’, the postscript to ‘LUCKY JIM’, and ‘D’ARCY THOMPSON AND GROWTH AND FORM’

Питер Медавар из ‘НАУКА И ЛИТЕРАТУРА, ‘БОЛЕЗНЬ ДАРВИНА, ‘ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА’, постскриптум к 'СЧАСТЛИВЧИК ДЖИМ', и ‘Д'АРСИ ТОМПСОН И РОСТ И ФОРМА’

■ Сэр Питер Медавар, зоолог и ученый-медик, удостоенный Нобелевской награды безусловно, самый остроумный из всех научных писателей.

Однако один отрывок не сможет воздать ему должное. Познание, интеллект, вежливость и надменно уверенная эрудиция, которая могла быть воспринята как высокомерие, если бы он с легкостью не выходил сухим из воды.

Я видел, что феминистки возмущаются вводным предложением "Республики Плутона" ('Очень много лет назад, сосед, пол которого галантность запрещает мне разглашать ... »), но, хоть и неохотно, они должны были изо всех сил сдерживать смех над патрицием — я предполагаю, что они сказали бы патриархально остроумным.

А то, что француз не смог бы сдержатся, однако изо всех сил попытался бы не рассмеяться над "Тейяром де Шардена, прибегшему к этой загулявшей афористичной прозе-поэзии, которая является одним из наиболее утомительных проявлений французского духа."

Прежде чем Джон Мэйнард Смит встретился с Медаваром, он спросил Дж. Б. С. Холдейна, на кого похож его недавно избранный профессор.

Холдейн процитировал Шекспира: " Он улыбается и улыбается, и есть злодей.’ Да!

Я не смог удержаться, предоставляя Медавару больше, чем его справедливая доля на страницах этой книги.

Первое предложение его Лекции на цыганском языке по ‘Науке и Литературе’ (Я надеюсь, что я не должен считаться нелюбезным, если я в начале скажу, что ничто на земле не могло бы заставить меня, посетить подобную лекцию, которую вы, возможно, думаете, я собираюсь давать) побудило одного литературоведа заметить: "Этот лектор никогда не считался нелюбезным в своей жизни".

Я воспроизвел некоторые отрывки из лекции, которые включают в себя наиболее нужные нападки на сознательное мракобесие.

Затем следует краткое извлечение из исторического кропотливого исследования Медаваром причины болезни Дарвина, с блестяще оскорбительный медаварковским выпадом относительно фрейдизма.

Что касается его рецензии на Феномен человека Тейяра де Шардена, она просто воплотилась в наиболее отрицательную книгу-рецензию из когда-либо написанных.

Вы не удовлетворитесь коротким извлечением приведенным здесь.

Оригинал может быть найден в Республике Плутона, а также в более раннем сборнике Искусство найти объяснение.

Еще одна рецензия на книгу, на сей раз Двойная Спираль Уотсона, вызвала достаточно дискуссий, чтобы оправдать короткий Постскриптум.

Для Медавара даже постскриптум произведение искусства и я воспроизвел его здесь.

Наконец, чтобы показать, что это не только споры, я выбрал Медаваровский фрагмент нежного и почтительного портрета Д'Арси Томпсона, который мы встретили ранее в этой книге. ■

из ‘НАУКИ И ЛИТЕРАТУРЫ’

Позвольте мне начать с обсуждения характера и взаимодействия воображения и критического мышления в науке и литературе.

Я буду использовать слово 'воображение' в современном смысле (я имею в виду в современном в литературном масштабе времени) или, во всяком случае, в смысле полностью отличном от простого воображения или причудливой изобретательности.

(Стоит помнить, что, когда фраза «творческое воображение» используется сегодня, мы предполагаем что это выглядит торжественно и предупредительно, но в XVIII веке нас могли легко рассматривать высокомерными или даже шокирующими).

Официальное Романтичное представление - Разум и Воображение являются противоположностями, или в лучшем случае, что они обеспечивают альтернативные пути, ведущие к истине, путь Разума длинный и извилистый, и завершается наверху, так что в то время как Разум тяжело дышит, Воображение резвиться уже там, проворно взобравшись на гору.

Верно, что Шелли (1) признал поэтический элемент в науке, хотя ‘поэзия скрыта накоплением фактов и вычислением процессов’; верно также, что в одном месте его известного трактата он был достаточно любезен, чтобы сказать, что поэзия постигает всю науку — хотя здесь, как он разъясняет, он использует поэзию в общем смысле для обозначения всех упражнений творческого духа, смысл, которого постигает саму художественную литературу как один из ее специальных случаев.

Но в обычном использовании, которыми я ограничу себя, Разум и Воображение противоположны.

Это было точкой зрения Шелли, Китса, Вордсворта и Кольриджа; она разделялась Пикоком, для которого Разум заходил на территории, раньше занятые поэтами; и это была также точка зрения Уильяма Блэйка (2), который вошел 'в Великолепие вдохновения, чтобы отречься от рациональной демонстрации... отбросить Бэкона, Локка и Ньютона'; ‘Я не буду рассуждать и сравнивать — мое дело создавать’.

Это не было только официальной точкой зрения поэтов-романтиков; это было также официальным научным представлением.

Когда Ньютон написал Гипотез не измышляю! это означало, что он порицал проявление воображения в науке.

(В действительности он, конечно, не подразумевал этого, но важность его оговорки заключается именно в этом непонимании сего.) Бэкон а также, и позже Джон Стюарт Милль были приняты в качестве официальных выразителей убеждения, что существует, или возможно будет разработано исчисление открытия, формуляр интеллектуального поведения, на который можно положиться, чтобы провести ученого к истине, и это новое исчисление считалось почти противоядием от воображения, как это однажды стало собственным противоядием Бэкона от того, что Маколей (3) называл «стерильным изобилием" схоластической мысли.

Даже сегодня этот центральный канон индуктивизма, что научная мысль полностью подотчетна Разуму, предполагается довольно легкомысленным чтобы быть правдой.

«Наука является вопросом незаинтересованного наблюдения, непредвзятого понимания и экспериментирования, терпеливого умозаключения в рамках определенной системы логически взаимосвязанных понятий» - важная мысль для Олдоса Хаксли, человека, который, как полагают, говорил одинаково авторитетно и в науке, и в литературе.

Ко времени Новой Философии соревнование или спор между красноречием и мудростью, стилем и сущностью, смыслом и содержанием уже происходили в течение почти 2,000 лет, но поскольку восходила Новая Философия, Королевское общество с огромной поддержкой Джона Локка и Томаса Гоббса, как можно полагать, уладило вопрос раз и навсегда: научно-философские труды ни в коем случае не могут быть предметом литературного зрелища и упражнений в стиле риторики.

Это положение было под угрозой только во времена тех двух периодов, когда наш родной философский стиль (который является также стилем мышления), затуманивался влияниями из-за границы.

Во время готического периода философского письма, которое началось до середины девятнадцатого века и продолжалось до Первой мировой войны, мы все угнетались и возможно легка одурманивались метафизическими глубинами немецкого происхождения.

И хотя те звуки тубы от глубин Рейна наполнили нас мыслями большой торжественности и путаницы, это не было музыкой (и слава богу) поскольку ожидалось, что мы должны восхищаться ими.

Стиль не был объектом восхищения сам по себе.

Сегодня, хотя мы теперь намного лучше вооружены против него, спекулятивная метафизика уступила тому, что можно было бы назвать философией салона, как главным экзотическим влиянием, и французские писатели наслаждаются почтительным вниманием, которое в одно время числилось за немцами.

Стиль теперь стал объектом первой важности, и каков этот стиль! Для меня это важное, высоко ступающее качество, полное самомнения; поднятое конечно, но балетным способом, и останавливающееся время от времени в изученных отношениях, как будто ожидая вспышки аплодисментов.

Это имело прискорбное влияние на качество современной мысли в философии и в поведенческих и 'человеческих' науках.

Стиль, о котором я говорю, как тот, который его заменяет, зачастую отмечен в отсутствии ясности и здесь мы склонны жаловаться, что иногда очень трудно улавливаемый.

Можно сказать больше, однако, это может быть воспринято как признак разрушенной чувствительности.

Я мог бы привести доказательства начала клеветнической кампании против добродетели ясности.

Описывающий структурализм в The Times Literary Supplement - влиятельном еженедельном литературно-критическом журнале Великобритании недавно предположил, что мысли, которые перепутаны и извилисты из-за их глубины, наиболее удачно выражены в прозе, которая сознательно неясна.

Что за нелепо глупая идея! Она напоминает о начальнике ПВО в военном Оксфорде, который, когда яркий лунный свет, казалось, побеждал дух затемнения, призывал нас носить темные очки.

Он, однако, был забавен нарочно.

Я не должен говорить о непонятности, как если бы она существовала только в одном из видов.

Человек действительно может написать неясно, когда он изо всех сил пытается решать проблемы большой внутренней сложности.

Это было неясностью Канта, одного из самых великих из всех мыслителей.

Нет более трепетного или трогательного пассажа в его трудах, чем тот, в котором он признается, что не имеет никакого дара ясного изложения и выражает надежду, что должным образом другие помогут разъяснить его намерения. 4

Однако риторическое использование неясности недостаток.

Часто повторяют, и это было сказано относительно Канта (5), что цель малопонятного или сложного письма предназначена для создания иллюзии глубины, и обвинение не нужно считать несправедливым просто, потому что это банально.

Но в его более утонченных использованиях, неясность может быть использована для создания иллюзии глубоко аргументированной дискуссии.

Предположим, мы читаем текст с наличием строгих обоснованных аргументов, который является сложным и трудно воспринимаемым.

Мы с трудом пробираемся сквозь него, и по мере чтения можем сказать: ‘я не согласен с его анализом’, или ‘я убедился в его выводах’, и в конце концов мы, вероятно, либо согласимся с тем, что говорит автор или найдем причины для иной точки зрения.

Однако предполагается, что аргументы отсутствуют. Предположим, что текст в утвердительной форме и, возможно, поэтому, аналитическое мышление было отвергнуто в пользу рассуждений некоего высшего порядка.

Если же текст изложен трудно воспринимаемым из-за нелогичных заключений, отклонений, парадоксов, впечатляюще звучащих ссылок на Гёделя, Витгенштейна и топологию, с анекдотами, неряшливыми метафорами и общем намерении удержать всю вульгарную чувствительность на расстоянии, у нас будут большие проблемы с пониманием того, что автор хотел объяснить.

Мы должны будем обдумывать текст, как будто встретили латинский экспромт или слушали речь на языке, который мы не полностью понимаем.

В обоих текстах некоторое довольно напряженное рассуждение может быть вставлено между концепциями автора и нашим их пониманием, и как ни странно, легко забыть, в каком случае рассуждение были авторскими, а в каком наше собственное.

Таким образом, мы стали жертвами доверчивости.

Позвольте мне закончить этот раздел собственным выводом.

На всех просторах мысли, на которую наука или философия могут предъявить права, включая те, на которые у литературы есть также надлежащие претензии, тот, у кого есть хоть что-то оригинальное, или важное, охотно рискнет быть неправильно понятым. Люди, которые пишут неясно или неквалифицированны или что-то затеяли.

Однако, писатели, о которых я говорю, в чисто литературном смысле, чрезвычайно квалифицированные.

1. Шелли, Перси Биши "Защита поэзии" (1821).

2. Уильям Блейк, Милтон (1804), книга 2, пл. 41; и Иерусалим (1804), гл. 1, пл. 10.

3. Томас Бабингтон Маколей, Лорд Бэкон (1837), расширенный обзор Монтегюсовского издания работ Бэкона, которая впервые появилась в Эдинбургском обзоре.

4. Иммануил Кант, "Критика чистого разума", введение ко второму изданию (1787).

5. См. Кант Предисловие к "Метафизике нравов" (1797).

из "БОЛЕЗНЬ ДАРВИНА"

Эдвард Кемпф считал, что сорокалетняя болезнь Дарвина была невротическим проявлением конфликта между его чувством долга по отношению к довольно властному отцу и сексуальной привязанности к матери, которая умерла, когда ему было восемь лет.

Его мать, кроткое и в последнее время больное существо, любящее цветы и домашних животных, представило на обсуждение загадку - что определило дело всей жизни Дарвина? Как, вглядываясь в цветок можно познать его? Кемпф писал в 1918 году с вычурной деликатностью которая порой затеняет значение, но более поздние интерпретации Гуда не оставляют нам ни малейших сомнений.

Для Гуда "существует множество доказательств, безошибочно указывающих" на мысль, что болезнь Дарвина была "искаженным выражением агрессии, ненависти и обиды, которые Дарвин чувствовал на подсознательном уровне к своему тираническому отцу".

Эти глубокие и страшные чувства нашли внешнее выражение в трогательном почтении Дарвина к своему отцу и памяти о нем в его описании добрейшим и мудрейшим человеком которого он когда-либо знал - четкие доказательства, если они нужны, насколько его истинные внутренние чувства были подавлены.

из ‘ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА’

Все не происходит непрерывно в любой момент во Вселенной.

Не все происходит везде.

Нет вершин без пропастей.

Когда наши умы посещает идея конца света, она всегда представляется одной из катастроф.

Жизнь родилась и размножается на земле как одинокая пульсация.

В конечном счете лучшая гарантия того, что что-то должно произойти кажется нам жизненно необходимой.

Этот маленький букет из афоризмов, каждая мысль, достаточно важна для ее автора, чтобы заслужить упоминания о себе, взяты у Пьера Тейя́ра де Шарде́на из Феномена человека.

Эта широко распространенная книга была огромной глубины и значения; ее публикация во Франции создала что-то наподобие сенсации и ее современники - рецензенты называли ее то Книгой Года то Книгой Века.

И все же, большая ее часть, что я и покажу, не имеет смысла и состоит из нагромождения со множеством метафизических тщеславий, а ее автор может быть освобожден от обвинений в нечестности только на том основании, что, прежде чем обманывать других, он предпринял большие усилия, чтобы обмануть себя.

Феномен человека нельзя читать без ощущения удушья, задыхаясь и крутясь в поисках смысла.

С полной уверенностью можно утверждать в ней есть аргумент — слабый аргумент и отвратительно выраженный, и это я разъясню должным образом; но рассмотрите сначала стиль, потому что это - стиль, который создает иллюзию содержания, и который является причиной, а также просто признаком тревожных апокалиптических припадков Тейяра.

Феномен человека твердо устоялся в традиции натурфилософии, философском внутреннем времяпрепровождении немецкого происхождения, которое не покажется даже случайно (хотя о ней написано много), внесло что-либо постоянное и значимое в хранилище человеческой мысли.

Французский не тот язык, который поддается естественно непрозрачной и тяжеловесной идиоме натурфилософии, и Тейяр соответственно прибегает к использованию этой подвыпившей благозвучной поэзии прозы, которая является одним из наиболее утомительных проявлений французского духа.

Как же люди попали на удочку Феномена человека? Мы не должны недооценивать размер рынка для произведений такого рода философии фантастики.

Так же, как обязательное начальное образование создало рынок ориентированный на дешевые ежедневные и еженедельные издания, точно так распространение среднего и высшего образования создало множество людей, часто с хорошо развитым литературным и научным вкусами, которые, однако, получили образованные далеко за пределами их возможностей для проведения аналитической мысли.

постскриптум к 'СЧАСТЛИВЧИК ДЖИМ'

"Счастливчик Джим" был защитой Уотсона против бури оскорбительной критики, разразившейся после публикации Двойной спирали.

Ничего не произошло, что могло поколебать мое убеждение в том, что открытие структуры и биологической функции нуклеиновых кислот это величайшее достижение науки в ХХ веке.

Защищая Уотсона я прочувствовал, что должны чувствовать адвокаты, защищая клиента, который явно виновен во многих обвинениях, выдвинутых против него: я имею в виду в частности, отсутствие адекватного признания работы ученых, таких как Чаргафф, который сделал действительно важный вклад в выяснение проблемы, которую он и Крик наконец разрешил.

Я показал Фрэнсису Крику свой отзыв, прежде чем он появился в New York Review of Books и было очень приятно, когда он указал на мою параллель с Алисой в стране чудес и чаепитием Безумного Шляпника: ‘Это совершенно верно. Вы точно подметили, это было именно так".

Один отрывок в этом обзоре Двойной спирали вызвал много критики.

Я обнаружил, что он также неприятно задел У. Х. Одена , что я должен был предположить.
Отрывок звучал так:

Так получилось, что в течение 1950-х годов, первого великого века молекулярной биологии, английские школы Оксфорда и особенно Кембриджа произвели более чем достаточно выпускников с довольно выдающемися способностями и гораздо более блестящего, изобретательного, ясно формулирующего и диалектически точного, чем большинство молодых ученых; первого ученика Джима Уотсона.

Но Уотсон имел одно большое преимущество перед всеми ими: в дополнение к тому, чтобы быть чрезвычайно умным у него было что-то важное, чтобы быть умным.

Конечно меня спросили: не подразумеваете ли вы, что Шекспир и Толстой и т.д. не важны и что едва возможно считать их умными?

Конечно, это не то, что я подразумевал.

Я имел в виду, что многие из блестящих современников Джима Уотсона и многие из самых ярких литературных учеников поздних 1950-х ушли в рекламу и индустрию развлечений или довольствовались мелкими литературными занятиями.

Широко распространено мнение, что почти любое литературное произведение, даже если оно представляет не более чем рекламный текст или рецензию на книгу, не говоря уже о той кандидатской диссертации ‘О некоторых малоизвестных черновых записях Джорджа Мура", по своей сути превосходит почти любую научную деятельность однако не является той, которой, как ожидается, ученый будет симпатизировать.

из ‘Д'АРСИ ТОМПСОН И РОСТ И ФОРМА’

Д'Арси Вентворт Томпсон был аристократом познания, чьи интеллектуальные одаренности, вероятно, вряд-ли когда-нибудь снова совместятся в одном человеке.

Он был достаточно признанным классиком, чтобы стать президентом Классических Ассоциаций Англии и Уэльса и Шотландии; достаточно хороший математик, чтобы возглавить математическую газету Королевского общества и натуралист, который занимал важные посты в течение шестидесяти четырех лет, то есть, все наши активные годы от рождения до профессиональной пенсии.

Он был известным говоруном и преподавателем (эти качества, как полагают, сочетаются но встречаются редко) и автор произведения, которое, считается литературным, равным из чего-либо Пейтера или Логана Пирсола Смита в его полном мастерстве стиля бельканто.

Добавьте к этому, что он был более шести футов ростом, с осанкой и манерой викинга с гордым взглядом, в совокупности с симпатичной внешностью, присущей ему.

Д'Арси Томпсон (его всегда звали так, или просто Д'Арси) имел не просто задатки, а реальные достижения трех ученых. Все трое были выдающимися, даже если, судить по меркам, которые он сам бы применил к ним и никто не смог бы быть более строгим.

Если бы эти трое ученых были просто сложены вместе в Д'Арси Томпсоне, каждый работающий независимо от других, то я думаю, что нам было бы трудно отказаться от мысли, что он был любителем, хотя и патрицием среди любителей; возможно, мы должны назвать его великим как и его достижения, которых ему постоянно не хватало из глубокого чувства увлеченности, которое отмечает профессиональных ученых и по сей день.

Но они не были просто сложены вместе; они были интегрированы и как выразился Клиффорд Добелл объединены химически.

Я позволю себе сказать, что он не был одним из тех, кто завоевал две или более отдельных и несколько несочетаемых репутаций, подобных композитор-химик или политик-романист, или как человек, который посещал Большие национальные скачки и стал членом Королевского общества; но что он был человеком, который постиг многие вещи целостным разумом.

В диапазоне и качестве приобретенных им знаний, целях их применения и в стиле в котором выразился, я вижу не любителя, а естествоиспытателя, в собственном смысле этого слова, хотя никто не решился называть его так, без поспешной квалификации, опасаясь возможно, что он, как полагают, практиковал то, что немцы называют натурфилософией.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/126603

Переводчики: Irina73