Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Stephen Jay Gould ‘WORM FOR A CENTURY, AND ALL SEASONS’ / Стивен Джей Гулд «Червь для столетия и всех времен»

Стивен Джей Гулд

«Червь для столетия и всех времен»

■ Американский палеонтолог Стивен Джей Гульд был моим современником, и мы наслаждались или страдали от своего рода отношений любви/ненависти на противоположных сторонах Атлантики и противоположных сторонах нескольких ересей обширной церкви дарвинистской теории.

Мы во многом не соглашались, но каждый уважал другого как автора.

Хорошим примером может служить то, что Гулд был самым прекрасным образчиком научного рассказа нашего поколения и выбор одного для этой коллекции у меня был слишком богатым.

После долгих сомнений, я, наконец, остановился на его эссе о Дарвине "червяной книге", которая показывает Гульда в его лучших проявлениях во многих отношениях.

Здесь любовь к истории и, в частности, любовь к Дарвину.

В наличии искусное извлечение общего из частного, всеобъемлющего принципа из поминутно и любовно анализируемой детали.

Наконец, есть трогательное заключение, где Гульд объединяет червей мудрой старости Дарвина с коралловыми рифами его блестящей юности:

Осознавал ли Дарвин, что он сделал, когда писал свои последние профессиональные строки или он продолжал двигаться интуитивно, как это иногда делают подобные ему гении? Затем я дошел до самого последнего параграфа и задрожал от радости прозрения.

Умный старик, он прекрасно все понимал.

В своих последних словах он оглянулся назад к своему началу, сравнил тех червей со своими первыми кораллами и закончил работу своей жизни как в большом, так и в малом.

Гульд был потрясен от радости прозрения.

Когда я впервые прочитал эти строки, я опосредовано был потрясен вместе с ним.

Что за изысканная часть письма. ■

В предисловии к своей последней книге уже старый Чарльз Дарвин писал: "тема может показаться незначительной, но мы увидим, что она все же может представлять некоторый интерес; максима “de minimis lex non curat” (суд не собирается по пустякам) не применима в науке.

Мелочи могут играть существенную роль в природе, но странно, когда они являются темой для последней книги.

На склоне лет большинство выдающихся личностей подводят итог своей деятельности, а также выдают несколько всеобъемлющих советов, как обустроить будущее.

Чарльз Дарвин писал о червях - Значение червей в формировании почвы с наблюдениями над их поведением.

В этом месяце столетие со дня смерти Дарвина, и эту годовщину отмечает весь мир.

Для большинства симпозиумов и книг используется проторенный путь для выбора тем - Дарвин и современная жизнь или Дарвин и мысли об эволюции.

Моим личным вкладом я выбрал для обсуждения, казалось бы, имеющую не выдающееся положение книгу Дарвина "о червяках".

Я сделал это, чтобы показать, что Дарвин справедливо опроверг священный принцип его коллег.

Дарвин оказался хитрецом.

Ему нравилось исследовать червяков, но его последняя книга, на первый взгляд не касающаяся ничего другого, на самом деле содержит скрытый итог принципов и законов, которые он разрабатывал в течении всей своей жизни, чтобы использовать для величайшей революции знания о природе, когда-либо сделанной одним человеком.

Анализируя его работу о червях, мы можем ухватить источники главного успеха Дарвина.

Эта книга обычно оценивается как причуда, безобидная работа небольшой важности, созданная великим натуралистом на склоне лет.

Некоторые авторы даже пытаются оправдать этой книгой широко распространенное заблуждение о том, что Дарвин в старости потерял былую ясность ума.

Очернители Дарвина утверждают, что он был заурядным человеком и стал знаменитым благодаря случаю, оказавшись в нужное время в нужном месте.

Идеи витали воздухе и Дарвин просто имел терпение и настойчивость, чтобы их развить.

Как однажды написал Жак Барзун (наверное это самое ложное заключение какое мне когда-либо приходилось читать), он был великий систематизатор, но плохой генератор идей... человек, которого нельзя причислить к великим мыслителям.

Чтобы показать, что Дарвин был просто хорошим натуралистом, погруженным в мелкие задачи, эти недоброжелатели указывают, что большинство его книг касаются незначительных или забавных маленьких проблем - особенности вьющихся растений, как орхидеи опыляются насекомыми, четыре тома по систематике усоногих раков, и, наконец, роль червяков в формировании почвы.

Однако все эти книги имеют как явный так и более глубинный скрытый смысл, который недоброжелатели не заметили (вероятно потому, что они их не читали и делали свои заключения основываясь лишь на заголовках).

В каждом случае глубинный смысл это сама эволюция или программа дальнейших исследований жизни научным методом.

Почему так случилось, можем мы спросить на исходе нашего столетия, что Дарвин до сих пор остается в центре научной мысли? Почему мы должны продолжать читать его книги и изучать его позицию, если мы хотим быть компетентными натуралистами? Почему ученые, несмотря на свое заметное безразличие к истории, продолжают изучать и обсуждать его работы? Эти вопросы показывают почему не ослабевает значимость Дарвина для ученых.

В первую очередь мы должны преклоняться перед ним, как перед человеком, который "открыл" эволюцию.

Таково распространенное мнение о Дарвине, хотя такая награда определенно неуместна, поскольку некоторые известные предшественники разделяли его убеждение, что организмы наследуют свойства от своих предков.

В девятнадцатом столетии биология, теория эволюции в целом были довольно еретичны.

В качестве второй попытки найти в чем приоритет Дарвина, то на что не прекращается научное внимание, это предложенный Дарвином чрезвычайно широкий и радикальный эволюционный механизм- естественный отбор.

Я настойчиво развивал эту тему в двух моих предыдущих книгах, фокусируясь на трех положениях: естественный отбор, а не неумолимый прогресс, в качестве теории приспособляемости; утверждение, что развитие в природе возникает как побочный продукт борьбы среди особей; и,наконец, материалистический характер теории Дарвина, в особенности его отрицание роли любых сверхъестественных сил, энергий и т.п.

Я не отрекаюсь и сейчас от этих утверждений, но я пришел к осознанию того, что они недостаточны для объяснения главной причины, почему Дарвин остается в центре научного внимания, хотя, конечно, их влияние на весь мир несомненно.

Все это слишком грандиозно, а практические ученые редко тратят время на такую абстрактную всеобщность.

Каждый оценит остроумную идею или теорию, которая способна удивить людей, пережить несколько раз озарение прежде, чем понять интеллектуальное хитросплетение, и поменять привычную точку зрения.

Но наука имеет практическое применение, идея должна быть плодотворно воплощена в конкретный объект, который можно пощупать.

В науке ценятся идеи, которые ведут к плодотворному результату, теории, которые не могут привести к опытной проверке малоценны, неважно при этом насколько они расширяют сознание.

Я поэтому хочу подчеркнуть третий аргумент в пользу длящейся важности Дарвина и утверждаю, что его самый большой успех лежит в установлении принципов полезной причины в науках (подобно эволюции) при попытке реконструировать историю.

Особых проблем исторической науки (в отличие, например, от экспериментальной физики) множество, но одна выделяется наиболее заметно: наука должна определять процессы, которые приводят к наблюдаемым результатам.

Результаты истории лежат разбросанные вокруг нас, но мы не можем в принципе, непосредственно наблюдать процессы которые произвели их.

Как же тогда мы можем научно подходить к прошлому?

Как общий ответ на этот вопрос, мы должны разработать критерии для определения процессов которые мы не видим из результатов, которые сохранились.

В этом суть задачи теории эволюции: как использовать анатомию, физиологию, поведение, изменчивость и географическое распределение современных видов, чтобы восстановить ход истории.

Таким образом, мы приходим к скрытой теме книги Дарвина о червях, кроме того, что это трактат о жизнедеятельности земляных червей, это также исследование того, как мы можем приблизиться к описанию эволюции научным методом.

Учитель Дарвина великий геолог Чарльз Лайель был одержим такой же задачей.

Он утверждал, хоть и не вполне справедливо, что его предшественники не смогли создать науку геологии, потому что они еще не разработали способы выведения неразличимого прошлого из окружающего настоящего и поэтому пускались в недоказуемую мечтательность и предположения.

Мы видим, - писал он своей несравненной прозой, "древний возрожденный дух алчности и явного показного желания разрубить, нежели терпеливо развязывать, гордиев узел".

Его решение, составляющее комплексного взгляда на мир позже названного униформитарианизмом, состояло в наблюдении за работой существующих процессов и экстраполяции их значений и последствий на прошлое.

Здесь Лайель столкнулся с проблемой.

Многие памятники прошлого- например, Гранд Каньон- огромные и впечатляющие, но большинство того, что происходит вокруг нас каждый день не столь значительно - небольшая эррозия тут или отложение там.

Даже Стромболи или Везувий способны вызвать только локальные разрушения.

Если современные процессы слишком слабы, значит мы должны привлечь более катастрофические силы, ныне ослабевшие или спящие, чтобы объяснить прошлое.

Но так мы попадаем в ловушку: если процессы в прошлом были более эффективны и отличались от современных процессов, то в принципе мы можем объяснит прошлое, но это будет ненаучно, поскольку нет современных аналогов, которые мы могли бы наблюдать.

Если мы полагаемся только на современные процессы, то нам не хватает достаточных энергий для реконструкции прошлого.

Лайель нашел спасение для основных задач геологии: время.

Он утверждал, что большой возраст Земли обеспечивает достаточно времени для создания наблюдаемых результатов, даже самых выдающихся, путем простого суммирования маленьких изменений на протяжении бесчисленных промежутков.

Неудача связана не с Землей, а с особенностями нашего сознания: прежде мы были не склонны осознать, как много работы могут сделать самые незначительные процессы при достаточном времени.

Дарвин применил к эволюции те же методы.

Настоящее становится понятным, а прошлое поэтому научно обоснованным, только если мы будем суммировать небольшие эффекты современных процессов, чтобы получить наблюдаемый результат.

Креационисты не используют этот приннцип, и потому не могут понять значимость мелких изменений, которые пронизывают биологию (от пород собак до географического распределения вариаций у бабочек)

Незначительные изменения составляют основу эволюции (это не просто ряд случайных отклонений вокруг созданного идеального типа), но мы сможем осознать этот только тогда, когда сложим маленькие эффекты на большом промежутке времени.

Дарвин осознал, что этот принцип, как основа понимания длительного развития, может быть расширен за пределы эволюции.

Таким образом, в конце своей жизни, он решил обобщить и проиллюстрировать свой исторический метод в приложении к проблеме очевидно совершенно отличной от эволюции - задача довольно обширная для того, чтобы венчать выдающуюся деятельность.

Он выбрал червей и почву.

Опровержение Дарвином юридической максимы ‘de minimis lex non curat' было сознательно двояким.

Черви одновременно просты и интересны, и жизнедеятельность червей, если взять всех червей за большой период времени может изменить наш ландшафт и сформировать почву.

Так Дарвин написал в конце предисловия, опровергая взгляды некоего Фиша, который отрицал, что роль червей может быть такой большой 'ввиду их слабости и их размера'.

Здесь мы видим пример того, что неспособность суммировать эффекты непрерывно повторяющихся событий ведет к замедлению процесса в науке, как раньше в случае геологии, так и относительно недавно в случае принципов эволюции.

Дарвин сделал хороший выбор для иллюстрации универсальности принципа.

Что может быть лучше червей: самые обыкновенные, повсеместно распространенные и простые объекты наших частых наблюдений и игнорирования.

Если они, постоянно работая незаметно для нас, могут во многом формировать почву и ландшафт, то значит чего только не может возникнуть в результате суммирования мелких эффектов.

Дарвин не оставил в стороне эволюцию земляных червей; наоборот, на примере червей он проиллюстрировал основной принцип подтверждающий эволюцию.

Мельница эволюции, подобно Богу перемалывает медленно и чрезвычайно мелко.

Дарвин сделал два главных заключения о червях.

Во-первых, в формировании почвы их роль определяющая.

Они перетирают частички камней в наимельчайшие кусочки (пропуская почву через свой пищеварительный тракт), так они обнажают землю в прцессе перемешивания почвы; затем в результате гравитации и эрозии почва более легко перемещается с высокого уровня на низкий, понижая таким образом ландшафт.

Низкий, плавный характер поверхности в местах где есть черви, в значительной степени свидетельство их медленной но постоянной работы.

Во-вторых, в формировании поверхностного слоя земли, они поддерживают устойчивое состояние среди постоянных изменений.

В качестве главной темы своей книги (что отражено в названии), Дарвин положил доказать, что червяки формируют верхний слой земли, почву.

Он описал это во введении.

Роль червей в формировании почвы, которая покрывает всю поверхность земли в каждой умеренно увлажненной области, является предметом настоящей книги.

Обычно почва бывает темного цвета толщиной несколько дюймов.

В разных районах она может различаться о внешнему виду, но незначительно, несмотря на то, что лежит на различных подпочвах.

Одинаковая структура частиц из которых она состоит является одной из основных характеристик.

Дарвин утверждал, что черви формируют почву путем выноса на поверхность большого количества мелких частичек земли, оставляя их там в виде выбросов.

(Черви постоянно пропускают землю через свой пищеварительный тракт, извлекая из нее все что пригодно в пищу, и выбрасывают то, что осталось; эти остатки не фекалии, а в основном частички земли, уменьшенные в размере поскольку были перетерты, а также с удаленной органикой.

Выбросы, первоначально имеющие форму спирали и состоящие из мельчайших частиц, рассеиваются ветром и водой, формируя таким образом почву.

'Таким образом, я пришел к заключению, писал Дарвин, 'что вся почва целой местности много раз прошла и еще много раз пройдет через пищеварительную систему червей.

После формирования почва не утончается постоянно, хотя под давлением она уплотняется в более плотный слой в несколько дюймов от поверхности.

По мысли Дарвина это не направленное изменение, а непрерывное изменение для поддержания видимого постоянства.

Почва всегда одинакова, хотя постоянно меняется.

Каждая частичка проходит цикличные процессы, начиная с поверхности выброса, рассеивается, затем завершает свой путь в, как только черви делают новые выбросы; но сама почва при этом не меняется.

Она может оставаться такой же толщины и с теми же свойствами, в то время как все ее частички участвуют в цикличных процессах.

Таким образом, система, которая кажется нам стабильной, возможно даже неизменной, поддерживается постоянным изменением.

Мы лишены возможности оценивать исторические промежутки, а также важность суммарного эффекта хотя и маленьких но непрерывных изменений с трудом осознаем, что сама почва меняется под нашими ногами; она живая и постоянно обновляется.

Дарвин использовал два основных типа аргументов, чтобы убедить нас в том, что черви формируют почву.

Его первое утверждение в том, что черви достаточно многочисленны и широко распространены для того чтобы сделать эту работу.

Он показал 'какое огромное количество червей живет невидимое нами под нашими ногами' - около 53707 особей на акре (или 356 фунтов червей) в хорошей британской земле.

Затем он собрает сведения по всему миру, чтобы показать, что черви гораздо больше распространены и в более широком диапазоне очевидно неблагоприятных условий, чем мы могли бы представить.

Он копает, чтобы увидеть, как глубоко они распространены от поверхности, и разрезал одного на части на глубине пятьдесят пять дюймов, хотя остальные отводили для червей глубину восемь футов или больше.

Выяснив основные данные, теперь он ищет прямые доказательства цикличности процессов в почве.

Рассматривая обе стороны вопроса, он изучает погружение объектов в землю, после того как новые выбросы ложатся поверх них, а также он собирает и взвешивает выбросы, чтобы определить скорость цикличности.

Дарвин был особенно впечатлен тем постоянством и однородностью с каким предметы будучи однажды на поверхности погружаются в землю.

Он находил поля, которые двадцать или более лет были завалены предметами существенных размеров - сгоревший уголь, остатки кладки зданий, камни, собранные на соседней пашне.

Он делал траншеи в этих полях и нашел, к своему удовольствию, что предметы до сих пор находятся на одном уровне, параллельном поверхности, но теперь на несколько дюймов ниже ее и покрыты почвой, целиком состоящей из мельчайших частичек.

'Упорядоченность, в которой находятся погребенные предметы, а также, то что они находятся параллельно поверхности земли, есть наиболее поразительная особенность' писал он.

Мало, что может сравниться с червями в медленном и непрерывном постоянстве их действий.

Дарвин изучал погружение 'камней Друидов' в Стоунхедже и погружение античной бани, но самый убедительный пример он нашел в своем доме, на своем собственном поле, вспаханном последний раз в 1841 году:

Многие годы оно было покрыто скудной растительностью, и так плотно заполнено маленькими и большими камнями (некоторые из них в половину головы ребенка) , что мои сыновья называли его 'каменное поле'.

Когда они сбегали вниз по склону, камни стучали друг о друга.

Я помню свои сомнения, доживу ли я до того, что бы увидеть, как эти большие камни покроются почвой.

Но маленькие камни исчезли довольно быстро, спустя некоторое время также исчели большие камни; таким образом после 30 лет (1871) лошадь могла проскакать по полю от одного края до другого ни разу не ударив о камень подковой.

Для каждого, кто помнил, как выглядело поле в 1842г, изменения были удивительны.

Определенно это была работа червей.

В 1871г он вырыл траншею на своем поле и обнаружил

Слой почвы толщиной 2.5 дюйма, полностью свободный от камней: 'ниже почвы был глинистый слой полный камней, точно такой как на любом из вспаханных соседских полей...

Средний темп увеличения почвы в течение всех тридцати лет составил всего лишь 0.088 дюймов в год (т.е. около одного дюйма за двенадцать лет)

В различных попытках собрать и взвесить выбросы непосредственно, Дарвин оценил их от 7.6 до 18.1 тонн на акр в год.

Он посчитал, что если распределить это равномерно по поверхности, то толщина почвы составила бы от 0.8 до 2.2 дюйма за каждые десять лет.

Собирая эти данные, Дарвин полагался на то великое, не воспетое и такое характерное для Британии явление, как множество энтузиастов -любителей, натуралистов, готовых терпеть любые лишения ради ценных фактов.

Я был особенно поражен одним безымянным участником: 'Дама', рассказывает Дарвин, 'чьей точности я всецело доверял, в течение года собирала все выбросы с двух отдельных участков по квадратному ярду, неподалеку от Лейса Хилла в Суррее.

Была ли она похожа на тех современных женщин с Авеню Парка, которые тщательно убирают после своих собак: одна ради чистоты Нью Йорка, другая ради Науки с большой буквы?

Удовольствие от чтения книги Дарвина о червях заключается не только в осознании главной темы, но также в интересных подробностях, которые Дарвин приводит о самих червях.

Для меня лучше внимательно прочитать 30 страниц Дарвина о червях, чем корпеть над 300 страницами вечных истин детально проповедуемых многими авторами.

Книга о червях это произведение с тщательно проработанными деталями.

В другой главной части книги, Дарвин отводит 100 страниц описанию экспериментов, как определить какой конец листа (а также треугольных обрезков бумаги или абстрактных 'листов') черви затаскивают в свои норки в первую очередь.

Здесь мы видим открытую и подчеркиваемую тему, в данном случае листья и норки с одной стороны, против эволюции инстинкта и сознания с другой стороны, Дарвин устанавливает практическое определение сознания, а также показывает (в рамках данного определения), что сознание присуще также и 'низшим' животным.

Все великие научные труды это плодотворное соединение деталей и общности, эмоций и объяснений.

Все это присуще книге Дарвина о его любимых червях.

Я уже упоминал, что последняя книга Дарвина состоит из двух слоев - открытый трактат о червях и почве и скрытая тема о том, как изучать прошлое, исследуя настоящее.

Но развивал ли Дарвин сознательно теорию эволюции, как я ранее утверждал, или он просто увяз в такой всеобщности в его последней книге? Я уверен, что его книга о червях продолжает традицию его остальных работ, от первой до последней: каждая книга или небольшая статья это также трактат об эволюционных принципах и каждая книга разъясняет свой принцип.

Рассмотрим его первую книгу по специфической теме, 'структура и распределение коралловых рифов'.

В ней он предложил теорию формирования атоллов, 'этих одиночных колец кораллов, возникающих внезапно среди безбрежного океана', эта теория приобрела мировое признание после столетия последующих дебатов.

Он утверждал, что коралловые рифы должны быть классифицированы в три категории- каемочные рифы, которые примыкают к острову или континенту, барьерные рифы отделены от острова или континента лагуной и атоллы или кольца рифов без платформы вблизи.

Он связывал все три категории со своей 'теорией погружения', представляя их как три стадии одного процесса: погружение острова или континентальной платформы ниже уровня моря, в то время как живые кораллы продолжали расти вверх.

Вначале рифы растут непосредственно рядом с платформой (каемочные рифы).

По мере того как платформа опускается, рифы растут вверх и в стороны, оставляя промежуток между затонувшей платформой и живыми кораллами (барьерный риф).

Наконец платформа полностью опускается, и кольцо кораллов повторяет ее прежнюю форму (атолл).

Дарвин находил формы современных рифов 'необъяснимыми, если не признать теорию, что их каменная основа медленно и постепенно опустилась ниже уровня моря, в то время как кораллы продолжили рост вверх'.

Эта книга о кораллах, но также и о глобальных процессах.

Почва формируется достаточно быстро для того, чтобы измерить темп роста непосредственно; мы схватываем прошлое, суммируя результаты маленьких и наблюдаемых современных событий.

Но что, если процессы слишком медленные, или шкала слишком большая, чтобы представить историю путем прямых наблюдений современных процессов? Для таких случаев мы должны развить другой метод.

Поскольку масштабные процессы начинаются в разное время и продолжаются в разных темпах, разнообразные стадии отдельных примеров должны одновременно существовать в настоящем.

Чтобы установить хронологию в таких случаях, мы должны построить теорию, которая объяснит серии современных явлений как стадии одного исторического процесса.

Метод достаточно всеобщий.

Дарвин использовал его для объяснения формирования коралловых рифов.

Мы применяем его сегодня, чтобы понять историю звезд.

Дарвин также использовал его, чтобы создать саму теорию эволюции.

Некоторые виды только начинают отделятся от своего предка, другие в середине этого процесса, в то время как остальные на грани завершения.

Но что если наблюдения ограничены статичным объектом? Что если мы не можем увидеть ни части его формирования, ни разных стадий процесса, который произвел его? Дарвин исследовал эту проблему в его трактате по опылению орхидей насекомыми (1862); книга, которая прямо следует за Происхождением Видов.

Я уже разъяснял его решение в нескольких очерках и не буду здесь подробно на нем останавливаться: мы реконструируем историю из недостатков, которые достались по наследству.

'Различные приспособления', которые орхидеи используют для привлечения насекомых, чтобы передать им пыльцу это сильно измененные части обычных цветов, возникшие в предыдущих поколениях для других целей.

Орхидеи устроены довольно неплохо, но их приспособления как пожарный вариант, поскольку цветы 'сконструированы' не оптимально для их измененной роли.

Если бы Бог хотел сделать приспособления для привлечения насекомых и собирания пыльцы с чистого листа, определенно он все бы сделал иначе.

Таим образом, мы имеем три принципа для увеличения адекватности данных: если вы должны работать с одиночным объектом, посмотрите на те дефекты, которые достались по наследству; если доступны несколько объектов, пытайтесь представить их как стадии одного исторического процесса; если процессы можно наблюдать непосредственно, нужно суммировать их эффекты во времени.

Можно обсуждать непосредственно эти принципы или распознать 'маленькие проблемы', которыми Дарвин их иллюстрировал: орхидеи, коралловые рифы, черви - средняя книга, первая и последняя.

Дарвин не считал себя философом.

Он не писал трактаты по методологии подобно Хаксли или Лайелю.

Все же я не думаю, что он не осознавал того, что он делает, поскольку серия его книг имеет продуманную двухуровневую композицию, так выражалась его любовь к природе в мелочах и его страстное желание исследовать как эволюцию, так и принципы исторической науки.

Я был в задумчивости над этим вопросом после того, как прочитал книгу о червях две недели назад.

Действительно ли Дарвин осознавал, что он делает, когда писал свою последнюю книгу или он действовал интуитивно, как это иногда случается с людьми такого масштаба? Итак я перехожу к заключению, и весь трясусь от радости озарения.

Умный старик, он понимал все полностью.

В заключении, он вернулся к началу, сравнив тех червей с его первыми кораллами, и завершил работу всей своей жизни как в большом так и в малом:

Плуг это один из самых древних и наиболее ценных человеческих изобретений; но задолго до его появления земля фактически регулярно перепахивалась, и до сих пор продолжает перепахиваться червями.

Есть ли другие животные, которые сыграли такую важную роль в истории планеты, как эти низкоорганизованные создания.

Некоторые другие животные, однако, еще более низко организованные, а именно кораллы, сделали более заметную работу в чпсти создания бесчисленных рифов и островов в бескрайнем океане; но они почти полностью ограничены тропической зоной.

Рискуя быть неоправданно циничным, напоследок не могу удержаться от иронии.

Год спустя после публикации книги о червях, Дарвин умер 19 апреля 1882 года.

Он хотел быть похороненным в земле принявшей его деревни, где он бы сделал последний телесный подарок его любимым червям.

Но чувствительность (и политиканство) ученых и студентов обеспечили защищенное место для его тела под хорошо бетонированным полом Вестминстерского аббатства.

В конце концов черви все же не будут обмануты, ничто не вечно в мире, даже соборы.

Только идеи бессмертны.

Дарвин прошел через столетие, теперь он с нами, если размышлять о времени.

Дарвин умер 19 апреля 1882 года и эта статья впервые появилась в Истории Природы в апреле 1982 года.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/126607

Переводчики: karapanov, Irina73