Готовый перевод Richard Dawkins The Oxford Book of Modern Science Writing / Ричард Докинз Оксфордская книга публикаций современной науки: Oliver Sacks from UNCLE TUNGSTEN / Оливер Сакс из "Дядюшка Вольфрам"

Оливер Сакс из

Дядюшка Вольфрам

■ Оливер Сэкс известен прежде всего как сочувствующий клинический невропатолог с замечательным портфелем тревожных историй болезни и дара извлечения выводов и уроков из них.

И он сам был изначально привлечен к науке любовью к химии, пробужденной братом его матери, ‘Дядюшкой Вольфрамом’, конечно, лучшим типом дяди которого мог пожелать любой ребенок.

Сакс все еще очарован химией, и этот отрывок из его Дядюшки Вольфрама хорошо передает романтичное напряжение, которое наука может оказывать на молодой интеллигентный ум.

Джон Мейнард Смит и я когда-то были представлены в джунглях Панамы в качестве почетных гостей молодого американского исследователя, и Мэйнард Смит шепнул мне: «Разве не приятно слушать человека, который любит своих животных".

" Животными" в этом случае были деревья.

В случае Оливера Сакса они являются элементами, но принцип остается. ■

Сколько я помню, мы звали его Дядюшка Вольфрам, потому что он изготавливал лампы накаливания с помощью тонкой вольфрамовой проволоки.

Его фирма называлась "Тангсталайт", и я часто наведывался к нему на его старую фабрику в Фаррингдоне и смотрел, как он работает - воротничок рубашки поднят, рукава закатаны.

Тяжелый и темный вольфрамовый порошок спрессуют, отобьют молотом и раскалят докрасна, а затем из него будет вытянута тонкая и тончайшая проволока для ламповых нитей.

Руки дяди были пропитаны черным порошком, который невозможно было вымыть никаким мытьем (у него должно быть нужно было удалить эпидермы на всю толщина, и вероятно, даже этого было бы недостаточно.

Как я себе представляю, после тридцати лет работы с вольфрам, тяжелый элемент находился в его легких и костях, в каждый сосуде и внутреннем органе, во всех тканях его тела.

Я думал об этом с удивлением, а не как о проклятии его тела, поддержанное и укрепленное могущественным элементом, учитывая его силу и устойчивость едва ли не большую, чем у человек.

Каждый раз, когда я посещал завод, он проводил экскурсию у машин, или поручал ее бригадиру.

(Бригадир был мускулистым коротышкой, этакий, Попай с огромными предплечьями, ощутимым свидетельством преимуществ работы с вольфрамом.)

Я никогда не уставал от умных машин, всегда чисто прибранных, гладких и смазанный, или от печи, где черный порошок был спрессован в плотные, твердые куски с серым блеском.

Во время моих посещений завода, а иногда и у себя дома, дядя Дэйв расскказывал мне о металлах с маленькими экспериментами.

Я знал, что ртуть, этот странный жидкий металл, был невероятно тяжелым и плотным.

Даже груз плавал на ней, что дядя и показал мне, пустив в ход свинцовую пулю в миске ртути.

Но потом он достал маленький серую полоску из кармана, и к моему изумлению, она сразу упала на дно.

Он сказал, что это был его металл, вольфрам.

Дядя любил плотность вольфрама, с которым он работал, его огнеупорность, и его большую химическую стабильность.

Он любил обращаться с ним — проводом или порошком, однако с массивными небольшими чушками и слитками больше всего.

Он ласкал их, нежно поддерживая (как казалось мне) в своих руках.

'Почувствуй его, Оливер", говорил он, всовывая мне слиток.

"Ничто в мире не ощущается подобно спеченному вольфраму".

"Ударь по небольшому слитку и он испустит глубокий звон".

‘Звук вольфрама’, говорил Дядя Дэйв, "ни на что не похож".

Я не знал, правда ли это, но никогда не подвергал это сомнению.

Дядя Дэйв любил в своем кабинете возиться с металлами и минералами, позволяя это и мне, при этом разглагольствуя об их чудесах.

Я полагаю, он рассматривал землю как гигантскую природную лабораторию, в которой высокая температура и давление вызывали не только обширные геологические движения но и неисчислимые химические чудеса.

‘Посмотри на эти алмазы’, говорил он, показывая мне образец из знаменитой шахты Кимберли.

‘Они почти так же стары как земля.

Они были сформированные тысячи миллионов лет назад, глубоко под землей под невообразимым давлением.

Затем они были вынесены на поверхность в этом кимберлите, проделав путь в сотни миль от мантии земли, и затем через кору, пока наконец не достигли поверхности.

Мы никогда не увидим ядро земли, но этот кимберлит, и его алмазы - образец того, на что оно похоже.

Человек попытались произвести алмазы’, добавил он, ‘но мы не можем соответствовать температурам и давлениям, которые необходимы. (1)

Во время одного посещения, дядя Дэйв показал мне большой кусок алюминия.

После плотных платиновых металлов, я был поражен тем, насколько легкий он был, едва тяжелее, чем кусок дерева.

- Я покажу тебе кое-что интересное, - сказал он.

Он взял небольшой кусок алюминия с гладкой, блестящей поверхностью, и намазал его ртутью.

Внезапно, и это походило на некоторую ужасную болезнь, поверхность вспучилась и белое вещество как гриб быстро выросло из него, сначала на четверть дюйма, затем в половину дюйма и оно продолжало расти и расти, пока алюминий не был полностью съеден.

‘Ты видел, что железо ржавеет — окисляется, объединяясь с кислородом в воздухе’, сказал дядя.

'А вот, с алюминием, это в миллион раз быстрее.

Этот большой кусок все еще довольно блестящий, потому что он покрыт тонким слоем оксида, и тот защищает его от дальнейшего изменения.

Но натирание его ртутью разрушает поверхностный слой, таким образом у алюминия нет защиты, и он объединяется с кислородом за секунды’.

Я счел это волшебным, поразительным, но также и немного пугающим, видя как яркий и блестящий металл быстро превращался в массу окиси.

Это заставило меня подумать о проклятиях или заклинаниях, подобный распад я иногда видел в своих снах.

Это заставило меня думать о ртути как о зле разрушающем металлы.

Будет ли это происходить со всеми металлами?

"Не волнуйся, - ответил дядя, - металлы, которые мы используем здесь совершенно безопасны."

Если бы я поместил эту небольшую пластину вольфрама в ртуть, она бы не отреагировала вообще.

Если бы я вытащил ее через миллион лет, она была бы столь же яркой и блестящей как сейчас.

Вольфрам, по крайней мере, был стабилен в сложном мире.

"Ты видел, - дядя Дейв продолжал, - что когда поверхностный слой нарушается, алюминий очень быстро образовывает соединение с кислородом в воздухе, и формирует белый оксид, который называется оксид алюминия."

Это похоже на железо в тот момент, когда оно ржавеет; ржавчина это оксид железа.

Некоторые металлы настолько эфективно взаимодействуют с кислородом, что они окислятся, образуя оксид, в тот момент, когда подвергнутся воздействию воздуха.

Некоторые будут даже извлекать кислород из воды, поэтому их нужно держать в герметично закрытой пробирке или под маслом.

Дядя показал мне несколько кусков металла с белесоватой поверхностью в бутылке масла.

Он выудил кусок и разрезал его перочинным ножом.

Я был поражен тем, насколько мягким он был; я никогда не видел чтобы метал резали вот так.

У поверхности среза был яркий, серебристый блеск.

Это был кальций. Дядя сказал, он настолько активен, что никогда не встречается в природе как чистый металл, только в виде соединений или минералов, из которых его извлекают.

"Белые скалы Дувра, - сказал он, - меловые, другие состоят из известняка, и это разные формы карбоната кальция, основного компонента в земной коре."

Металлический кальций, пока мы говорили, окислился полностью, его яркая поверхность стала унылой, мелово белой.

Он превращается в известь’, сказал Дядя, в ‘оксид кальция.’

Но рано или поздно монологи и демонстрации дяди перед шкафом возвращались к его металлу.

'Вольфрам ", сказал он.

‘Никто сначала не понял, насколько это прекрасный металл.

Он имеет температуру плавления выше чем у любого металла, она выше чем у стали и он сохраняет свою прочность при высоких температурах-идеальный металл!’

Дядя держал множество вольфрамовых стержней и слитков в своем кабинете.

Некоторые он использовал в качестве пресс-папье, но у других не было заметной функции вообще, кроме как доставить удовольствие их владельцу и производителю.

И действительно, для сравнения, стальные стержни и даже свинец ощущались легкими и какими-то пористыми, непрочными.

'Эти слитки вольфрама обладают исключительной концентрацией массы ", говорил он.

‘Они были бы смертельными в качестве оружия-гораздо более смертоносные, чем свинец.’

В начале века пытались делать вольфрамовые пушечные ядра, добавил он, но обнаружили, что металл слишком трудно обрабатывать, хотя иногда его использовали для гирь маятников.

Дядя Дэйв предположил, что если кто нибудь захочет взвесить Землю, используя в качестве «противовеса» очень плотную компактную массу, для этого лучше всего можно было бы использовать огромная сферу из вольфрама.

Он вычислил, что шар всего в два фута весит пять тысяч фунтов.

Одну из минеральных руд вольфрама, шеелит, сказал дядя Дэйв, назвали в честь великого шведского химика Карла Вильгельма Шееле, который был первым, кто указал, что она содержит новый элемент.

Руда была столь плотной, что шахтеры назвали ее ‘тяжелым камнем’ или по шведски тунг стен, название впоследствии данный самому элементу.

Шеллит был найден в красивых оранжевых кристаллах с ярко-синей флоуресценцией в ультрафиолетовом свете.

Дядя Дэйв хранил образцы шеелита и других флуоресцентных минералов в специальном шкафу в своем кабинете.

Мне казалось, что тусклый свет Фаррингдон-Роуд ноябрьским вечером преобразовывался, когда он включал лампу Вуда - лампу чёрного света, и яркие минералы в его кабинете внезапно вспыхивали оранжевыми, бирюзовыми, темно-красными, зелеными цветами.

Хотя шеелит был крупнейшим источником вольфрама, металл вначале был получен из иного минерала, названного вольфрамитом.

Действительно, тунг стен иногда называли вольфрам и он все еще сохранил химический символ W.

Это привело меня в восторг, потому что мое отчество Wolf.

Тяжелые жилы вольфрамовых руд часто находились вместе с оловянной рудой и вольфрам делал более трудным выделения олова.

Вот почему, продолжал мой дядя, так первоначально называли металлический вольфрам подобно голодному животному которое 'украло' олово.

Мне понравилось название вольфрам, его символ в качестве животного, его воскрешение, алчущий добычи мистический волк — и думал о нем как о связи между ним и дядюшкой Тунгсеном, дядюшкой Тунгсеном и мной, O.Wolf Саксом.

Шееле был одним из великих героев дяди Дейва.

Он открыл не только вольфрамовую кислоту и молибденовую кислоту (из которой был получен новый элемент - молибден), но также и плавиковую кислоту, сероводород, мышьяковистый водород, синильную кислоту и еще дюжину органических кислот.

Все это, - говорил дядя Дэйв, - он сделал сам, без помощников, без средств, не имея университетской должности или жалованья, но работая в одиночку, пытаясь сводить концы с концами, работая аптекарем в небольшом провинциальном шведском городке.

Он открыл кислород, не случайно, а делая это разными способами; он открыл хлор; он указал путь к открытию марганца, бария, дюжины других элементов.

Шееле, - говорил дядя Дэйв, - был полностью посвящен своей работе, не заботясь о деньгах или славе, делился всеми своими знаниями с любым и каждым.

Я был впечатлен великодушием Шееле, не меньше, чем его изобретательностью, между прочим с которой (в действительности) он подтолкнул к фактическому открытию элементов его студентам и друзьям — открытия марганца Йохану Гэну, открытия молибдена Питеру Хджелму и открытия самого вольфрама братьям Д'Элюяр.

Шееле, как говорили, никогда ничего не забывал, если это было связано с химией.

Он никогда не забывал внешний вид, ощущение, запах вещества, или, как оно было преобразовано в химических реакциях, ничего никогда не забывал что он прочитал или что было сказано о явлениях в химии.

Он казался равнодушным, или невнимательным, к большинству вещей, будучи полностью посвященным своей единственной страсти, химии.

Именно это чистое и страстное поглощение в явления — замечающий все ничего не забывая — составляло особую силу Шееле.

Шил для меня был воплощением романтики науки.

Она казалась мне целостностью, совершенством, жизнью в науке, пожизненной любовной интригой.

Я никогда не задумывался кем бы я мог стать когда вырасту, взросление едва ли можно себе представить, но теперь я знал, я хотел быть химиком.

Химик подобный Шелу это химик восемнадцатого века зашедший на свежее поле, глядящий на весь неразгаданный мир природных веществ и минералов, анализирующий их, вскрывающий их секреты и находящий чудесные неизвестные и новые металлы.

1. В девятнадцатом веке были многочисленные попытки производства алмазов, наиболее известными из которых являются попытки Анри Муассана - французского химика, который впервые выделил фтор и изобрел электрическую печь.

Получил ли Муассан на самом деле какие-либо алмазы сомнительно — крошечные, твердые кристаллы которые он принял за алмаз были, вероятно, карбидом кремния (которые теперь называются муассанитом).

Атмосфера этого раннего создания алмаза с его волнениями, его опасностями, его дикими стремлениями ярко переданы в истории Герберта Уэллса «Человек, который делал алмазы».

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35417/126609

Переводчики: Irina73, QuiGonKun, Foreigner_Mad