Готовый перевод Пастка для жар-птиці Роздобудько Ірен / Ловушка для жар-птицы: ЧАСТИНА ЧЕТВЕРТА/ ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Стас не работал уже несколько месяцев после неудачной попытки заработать написанием сценариев для политических рекламных роликов. С предыдущего места жительства его выгнали, и он каким-то чудом смог снять квартиру у «миссис Хадсон». Да и то после того, как оказалось, что старушка - ярая «национал анархистка» и обожает читать толстые современные журналы, сто для ее возраста было довольно странным. Роман Стаса она также внимательно прочитала и даже сделала некоторые пометки и подчеркивания на страницах. Стас поставил на замызганном журнальчике автограф, это очень растрогало старушки и решило дело в его пользу. Каждое утро Стас тихонько выскальзывал из своей комнаты, чтобы не попасться на глаза хозяйке, а поздно ночью так же тихо возвращался с надеждой, что «миссис Хадсон» спит и он сможет украсть у нее немного заварки и кусок сахара. Но обычно неусыпная хозяйка подстерегала его на кухне и могла до утра вести беседы с «писателем», мимоходом интересуясь, устроился ли он на работу. «Вот когда получу Нобелевку...» - бормотал свою коронную фразу Стас и продолжал ее в зависимости от настроения и ситуации: - «куплю вам новую квартиру», или «с ног до головы засыплю лучшим английским чаем...» , или нес еще какую-то ерунду. Его глубокое подполье было безнадежным.

Впервые как-то увидев Веру из окна, он сначала подумал, что она - не иначе как жена бизнесмена, женщина из другого измерения. У этих «новых», считается престижным приглашать к себе в гости псевдознаменитостей и поить их до поросячьего визга, чтобы приобщиться к богеме. Познакомившись с ней, он решил предложить свои услуги, ведь там, где она работала, всегда было полно работы для «литературных негров». Он решил воспользоваться случаем.

Ему открыли не сразу.

- О, это опять вы ... - без особого энтузиазма протянула Вера.

Теперь он смог рассмотреть ее повнимательнее. Да, это была она, женщина с удивительной улыбкой - только уголками губ - и всегда серьезными глазами. Будто верхняя часть ее лица не совпадала с нижней. «Не обойтись без банального сравнения с Джокондой, - подумал Стас. - Хотя улыбка та же ... ». Безусловно, его новая знакомая была из тех женщин, с которыми мужчины никогда не флиртуют. На такую ​​не положишь руку, как бы случайно, а если и положишь - пропечет до костей.

Он поймал себя на мысли, что чувствует себя перед ней учеником или подчиненным. И это раздражало. Он пожалел, что нажал кнопку звонка, и не знал, как себя вести. Легкости прошлого ночного визита как не бывало.

- Проходите, - пригласила Вера. - Только у меня туго со временем ... Итак?

Это резкое вопрос совсем сбил его с толку, и Стас, проклиная все на свете и стараясь выглядеть по деловому, рассказал суть своего дела.

- Я уже не работаю на телевидении, - начала объяснять Вера. - То, что крутят сейчас - обычные повторы. Но я попробую вам помочь. Напишите несколько очерков, мне надо видеть, что вы умеете. Ведь журналистика - не литература.
- ... а гусь свинье не товарищ ... - добавил Стас и поднялся с кресла. - Извините, что побеспокоил!

- Ну зачем же так? - Смутилась Вера. - Я не это имела в виду.

- А знаете что, - добавила она вдруг, чтобы как-то загладить свой ​​резкий тон, - давайте сейчас пообедаем вместе. Я сегодня ничего не ела. Если вы не против, я быстренько что-нибудь приготовлю.

- Это акт милосердия? - с улыбкой, но уже без вызова спросил Стас.

- Это обычный голод, - в тон ему ответила Вера.

- Тогда я быстренько!

Он мигом выбежал из квартиры в ближайший магазин.

В темноте подъезда впопыхах посчитал деньги: для того, чтобы заплатить за квартиру, их было мало, однако хватало на то, чтобы не выглядеть нищим перед известной «телеледи». В магазине он купил ветчины, большую коробку креветок, торт, мороженое и бутылку шампанского. Он тоже хотел есть. Он хотел есть не впопыхах, стесняясь и пряча от хозяйки достойный жалости несвежий бутерброд с сыром, есть не из газеты или толстенной миски. Он хотел не так есть, как просто посидеть в тишине и чистоте, как когда-то дома ...

Он хотел есть не в одиночестве.

Когда Стас вернулся со своей драгоценной ношей, чувствуя себя святым Николаем, на кухне уже что-то шипело. Они пообедали, а с шампанским и мороженым перебрались в зал.

- А теперь расскажите что-нибудь, - попросила она, как прошлой ночью.

Она умела слушать. Стас это видел, наблюдая за мимикой ее неуловимого лица, за немного странной улыбкой и едва заметным движением бровей. Она несколько раз переспрашивала и смеялась или темнела глазами, выражая тем самым гнев или сочувствие. Стас расчувствовался. Давно уже никто не интересовался им. «Наверное, так расклеиваются сопляки студенты перед хорошим следователем, - в какой-то миг подумал он. - Хотя прежний опыт доказывает, что я не из таких. Я просто не привык разговаривать с людьми, а особенно с такими женщинами ... ». Его снова начало раздражать собственное положение: чихать он хотел на обеды и завтраки, на теплые носки и горячие ванны - он спокойно мог обходиться без всего этого. И вот - на тебе! - Так расчувствовался перед первой же встречной, что приготовила ему обед!

- Еще кофе? - спросила Вера и, не дожидаясь ответа, вышла. Оставшись один, он наконец смог расслабиться и рассмотреть все вокруг. ... Легкий ветерок шевелил красные занавески, и казалось, что чья-то тень утопает в их тяжелых волнах. В стеклянном шкафу не было посуды, кроме трех тяжелых фужеров из настоящего горного хрусталя со странным мелким узором - они впитывали в себя до краев густое вино захода солнца. Стас откинулся в роскошном кресле, и оно поглотило его, как большой теплый зверь. Он осмотрел картину, висевшую напротив, - что-то в стиле Маргитта: на фоне горного пейзажа летит - или падает? - Птичка с женским лицом, с ЕЕ лицом, потусторонним лицом обреченного. Знакомый взгляд: так иногда, оставаясь в одиночестве в своих временных комнатах, Стас всматривался в ночь и в оконном стекле видел только свое прозрачное лицо, израненный ветвями деревьев или отраженный на кирпичной стене соседнего дома. В квартире стояла тишина.

Стас затаил дыхание и слышал только шелест штор и слабый запах сигаретного дыма, доносившийся откуда-то из кухни. Это была тишина морского дна. Тишина больничного сна. Летаргия звуков и движений. Он так долго искал именно такой тишины. Без звона трамваев, телефонных звонков, дребезжания тарелок и изнурительного скрипа водопровода. Только морской шорох алых парусов. Перед глазами медленно проплыла большая серебристо-фиолетовая рыба. Через несколько минут вся подводная комната наполнилась прекрасными радужными рыбинами. Они колебались, сверкали хвостами, несли покой и дремоту, они остужал утомленный мозг веерами плавников, они были молчаливые и медленные и приглашали поселиться среди них. Одна была особенно красивой - рыба Стас почувствовал острое желание и поплыл за ней, наполняясь густым медом боли, ужаса и восторга. Он догонял свою рыбу и почти терял сознание от своей рыбьей страсти.

Они погружались все глубже и глубже. Стас начал задыхаться... ... Медленно он выплыл на поверхность. Часы показывали половину восьмого вечера. Заснул? В квартире было так же тихо, ничего не изменилось, только в щель между красными портьерами уже не пробивался лучик солнца. Стас вынырнул из кресла и осторожно, будто водолаз обследует затонувший корабль, начал передвигаться по квартире. На столе в кухне под чашкой из остывшим кофе он заметил записку: «Когда будете уходить - закройте дверь»

***

Вера ехала в метро - вечером она должна была встретиться в Пресс клубе со своими давними подругами по интернату - сестрами Лесич, только им она когда-то призналась, что больна амнезией. Обе сестры были безумными фантазерка и охотно придумывали Вере романтические «легенды» из ее прошлого. Вместе с ними она смеялась над этими выдумками, и ей становилось легче. Вечером начался дождь. В метро Вера села на свободное место и раскрыла «Экзамен» Кортасара. От шерстяной кофты женщины, плотно прижалась к ней, пахло как от старой убитой в зоопарке зебры - язвительно трудно. Женщина время от времени заглядывала в книгу, и это было неприятно. Каждое лицо было как отражение серого вечера и неприязни к ближнему. Но спасения не было и в длинных интеллектуальных беседах кортасаровских героев. Правда оказалась на грани сознания и заключалась в вещах гораздо более простых . «Алина. Смерть. Мы повесили ее вторично ... » - вертелось у Веры в голове.

Чтобы перестать об этом думать, она вспомнила своего нового знакомого, который, видимо, уже проснулся в ее комнате.

Он был не похож на всех, кого Вера знала раньше.

«Парень довольно тщеславный, - размышляла она. - Но есть в нем что-то настоящее. А главное - никакой липкой интонации и скользкого комплимента. Впрочем, мне нечего думать о нем - ему также, как и всем, что-то от меня надо ... К сожалению ... »

***

Стас тихонько прикрыл дверь и пошел к себе. Его охватило странное давно забытое ощущение покоя, словно всю жизнь болели зубы - и вдруг отпустило. Он пошел на кухню, чтобы сварить кофе, и бросил на стол пачку купленных сегодня «Мальборо». Услышав движение, из своей комнаты выползла Миссис Хадсон в кургузом махровом халате, с газетой «Время тайм» под мышкой. Стасу пришлось предложить кофе и ей.

- А ты, кажется, встаешь на ноги? - Бодро сказала она, громко отхлебывая из большого кружки. - Он, видите ли, уже Мальборо покупает ... Скоро съедешь от меня и не вспомнишь старую. А мы с тобой неплохо миримся, хотя ты и довольно странный мужик. Вон, Петька мой хоть и женат, и в услужение, а такой уж правильный, как осциллограф. Это такая линейка, кстати. Очень умная вещь.

- А вы откуда знаете?

- О, солнце мое, я многое знаю. А той линейкой меня мой первый ... нет, кажется, второй муж сильно бил, царство ему небесное. Дай мне той Мальборо ...

Старуха прикурила.

- Кстати, никотин лучше действует в сочетании с кофе.

- Вы и это знаете...

- Да уж знаю...

Они смотрели в окно, за которым медленно надвигалась осень. Впервые Стаса не обременяло ее присутствие.

- Вот ты - писатель. Видимо, когда-нибудь и меня вспомнишь в своих байках. Я уже в землице буду лежать, а тут - на тебе! - Кто-нибудь прочитает о бабе Дуся. Так и пиши - «баба Дуся». А дальше уже как знаешь ... И что у той бабы Дуси было? Ананас она съела в три года, и то случайно - из послевоенной посылки, а вот до сих пор помню. Неужели и на одре вспомнится тот ананас? Как думаешь?

- Я куплю вам ананас.

- Ой, да что она мне, эта шишка американская? Это я так, для разговора ... Что-то грустно мне, парень. Переписать на тебя квартиру, что ли? Только обещает не пропить! Ой, не пей, ой, не пей! Говорят, все писатели - алкоголики. Не живется им почему-то спокойно.

- Да какой же я «писатель»? Не волнуйтесь, я скоро устроюсь на хорошую работу.

- Вот - дело. А там, глядишь, и с девушкой какой-то сойдешься. С маляршей, или, лучше, с поварихой - поближе к еде. Борщ горячий будешь есть каждый день.

- Хорошая перспектива ...

- Атож! Думай, парень, думай. А с той машкой не знайся больше, у нее чулки рваные - это для женщины нехорошо.

«Машкой» она называла всех женщин, которые иногда заглядывали к нему. Последняя «машка» - около-литературная барышня - выпила утром полбутылки бабы-Дусиной наливки, и та ее надолго запомнила.

- А скажите, что это за женщина - наша соседка, тоже «машка»? - решился спросить Стас.

- На ту и не смотри, - махнула рукой Миссис Хадсон. - Это женщина «светская», не для тебя сделана. Я о ней почти ничего не знаю - она все время где-то бегает, вся в делах... Порядочная...

Стас панически боялся порядочных женщин. Он никогда не хотел испортить жизнь хорошей девочке, воспитанной на «пурпурных парусах». Его первая любовь была и последней. А потом начались просто "связи" - короткие и длинные, со вкусом конопли и водки, иногда с пощечинами и, истериками, иногда - псевдоцеломудтренные, пока не доходило до разговоров о свадьбе. Стас поглощал всю эту мешанину, как одну сплошную кастрюлю перловой армейской каши.

Он не заметил, как остался на кухне один. На улице была уже глубокая ночь. Стас достал бумагу и решил все же написать очерк, что ему предложила Вера.

Он вспоминал ее рыжеватые волосы, странную полуулыбку и писал о долгой осенней ночи, о пустом городе и темном силуэте на фоне освещенных окон, о музыке Берлиоза, которую никогда не слышал, об открытых канализационные люках и стуке в окно на первом этаже... Писал о сумасшедшем ворохе осенней листвы, суетившейся в пустых переулках, о запахе костров и плотных занавесках, за которыми мальчик дорисовывает табуретку под ногами распятого голого мужчины.

Наконец это ему надоело. Он сто раз перечитал написанное, пока наконец не понял, что весь этот бред только ради того, чтобы снова увидеть ту женщину, которая так спокойно оставила его спать в своем кресле. Было ли это было проявление полного доверия или презрения к плебею, а может и равнодушия ко всему?

«Рыбка бананка! - Вдруг пришло в голову Стасу. - Вот она кто - сэлинджеровская рыбка бананка, что объелась в подводной пещере и теперь не может ускользнуть наружу! Она хочет быть свободной, мол, «такой, как раньше», а разве это возможно в такой «упакованной» квартирке и с кучей служебных обязанностей? "

Стас зажег спичку и поднес к бумаге. Огонь сразу проглотил скомканную бумажку.

"Рыбка бананка..." - снова подумал Стас.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/35986/128233

Переводчики: Kazarina