Готовый перевод La part de l'autre - Э.Э. Шмитт / Доля другого - Э.Э. Шмитт: Revelations / Откровения

Откровения

- Война началась.

После объявления воцарилась тишина. Нойман, Бернштейн и Адольф Г. пропитывались ею как некой жидкостью, будто её медленно вводили шприцем в тело. Сможет ли она исцелить или погубит? Будет пациент жить или умрёт?

Все ждали эту войну. Первые недели лета в Вене не становилось теплее, вместо этого нарастала тяжёлая угнетающая духота словно перед бурей. Империя трещала по швам. Накалившиеся добела отношения между славянами и австрийцами стали невыносимы. Неизбежно должно было

вспыхнуть пламя. Мы ждали повода, искры. Но вместо искры сверкнула молния: 28 июня 1914, сербы убили эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево. Однако гроза не случилась. Четыре недели тучи сгущались, и атмосфера стала душить. Жители бегали по улицам Вены, словно их пытались раздавить, это было как в кошмарном сне: потливость, дрожь, одышка - было похоже на эпидемию тропической лихорадки. Катастрофа приближалась. Знавшие, в чём дело, боялись, остальные сгорали от нетерпения. На грани нервного срыва люди смотрели на небо, моля о лучшей доле. Днём 28 июля 1914 тучи разверзлись, и наконец хлынул ливень, предвещавший ураган.

- Война началась.

Нойман первым узнал новости из Ратуши. Он сбежал туда, даже не предупредив двух своих товарищей.

Три юноши недавно кончили Академию, так что у них был повод жить вместе. Разве не прекрасна жизнь в двадцать пять лет? - но сожительство только больше сплотило их. Имея совершенно разные вкусы на живопись, литературу, философию, они могли страстно спорить о чём угодно до глубокой ночи, и со стороны казалось, что между ними в принципе не может быть согласия.

- Война началась.

На этот раз три художника были единодушны: это была трагедия. Может быть, не для Австрии. Может быть, не для их современников. Но это была трагедия для них.

Завтра их мобилизуют. Послезавтра их отправят в бой. Жизнь или смерть, безразлично, ведь у них ничего нет кроме самих себя. Их усилия последних лет, трудные искренние попытки овладеть мастерством своего искусства, постоянная борьба за расширение своих возможностей: возможностей рук, глаз, воображения – все эти усилия воли, бурные дискуссии превратились в ничто. Напрасны. Бесполезны. Война растоптала всех – теперь они просто мясо. Две руки и две ноги. Вот что такое народ. Мясо. Пушечное мясо. Годное, чтобы убить или быть убитым. Тупой скот. И только. Двуногие орудия. Ничего больше. Бесчувственные, или хотя бы способные не обоссаться от страха. Свои личности они прячут под казённой одеждой, это время сражаться или умереть. Всё, что каждый из них любит и ценит, всё, что им дорого, всё превратилось в безделушку, нежелательную для гражданина и неприемлемую для патриота. Их будущее больше не принадлежит им, оно теперь принадлежит государству.

Ужаснее простого разочарования, война стала для них предательством. Предать свой художественный идеал, чтобы стать пехотинцем. Предать годы стараний, чтобы взять автомат. Предать долгое созидание себя, чтобы пополнить очередной батальон. А главное, предать этот процесс наполнения мира новыми произведениями, который называют творчеством, ради массового убийства, намеренного разрушения, ради прыжка в пустоту.

- Возможно, война не будет долгой?

Адольф хотел сгладить ситуацию. Но молчание, встретившее его слова, показало, что ему это не удалось.

- Я думаю это обычное фуфло, которое нам постоянно втюхивают.

Они отправились на кухню, где Нойман открыл бутылку вина. Нужно было выпить, чтобы вернуть дар речи.

Не помогло. Они по-прежнему были парализованы яростью, впервые трио не находило себе места. Им нравилось отличаться друг от друга, а не быть одинаковыми. Даже их дружбу разрушили. Они лишь тела, тела достаточно здоровые и крепкие для убийства. Они могли стать приятелями и даже близкими друзьями; приятелями по интересам и друзьями, которых любишь за их отличия от тебя, а не за сходство.

Шум снаружи становился громче. Молодые люди вышли на улицы, чтобы выразить свою радость о вступлении в войну. Они пели. Они орали. Лозунги победы и выражения ненависти к врагам летели из уст в уста, сливаясь в унисон, перерастая в грохот. Было тягостно.

Адольф заговорил первым.

- Мне нужно встретиться с женщиной!

Остальные переглянулись слегка удивлённо. Трио вернулось. Вновь у них были разногласия.

- Прости, что тебе нужно? - переспросил Нойман.

- Переночевать с женщиной. С любой.

- Переночевать или поразвлечься? - уточнил Бернштейн.

На что мне развлечения? Я собираюсь спать, что, как известно, мне удаётся лучше всего, ведь через несколько дней уже не будет возможности упражняться в этом искусстве.

Они засмеялись.

Нойман сказал, что спрашивал прохожих об их отношении к происходящему.

- В конце концов, в Вене день объявления войны, и я не могу найти более подходящей возможности пожить.

Он пожалел о своих словах, увидев реакцию, он ощутил, как от них повеяло смертельным холодом.

- А ты? - спросил он Бернштейна.

- Я? Я буду творить, творить и творить пока у меня не отберут мольберт.

Бернштейн говорил с пламенной грустью. Он был самым способным из трёх. Адольф и Нойман не завидовали, а напротив, первыми восхищались и подражали, радуясь, что он так быстро достиг высот. Бернштейн стал их учителем и ребёнком: Бернштейн-учитель интуитивно знал то, что они были вынуждены постигать; Бернштейн-ребёнок постоянно скатывался в депрессию и без их поддержки едва ли мог вернуться к работе. Бернштейн уже выставлял работы в одной из лучших галерей Вены, благодаря чему трио несколько месяцев жило на широкую ногу.

Адольф и Нойман смотрели, как он уходит в мастерскую.

Адольф дрожал. Он обратился к Нойману:

- Думаешь о том же, что и я?

- Насчёт Бернштейна?

- Да.

- Да.

Их охватила тревога. Неужели эти выдающиеся способности и быстрый успех указывают, что он обречён умереть молодым? Судьба, эта вечная злодейка, заманивает его в капкан? Яркая и ужасная судьба? Как у Перголезе, Моцарта, Шуберта? У Адольфа защемило сердце. Нет. Только не Бернштейн. Конечно, у него уже есть пара шедевров. Но он способен на гораздо большее. Нет. Только не он. Леонардо да Винчи было за шестьдесят. Бернштейн может прожить не меньше. Господи. Пожалуйста. Будь справедлив. Только не Бернштейн.

- Если есть справедливость, я должен погибнуть первым. Не велика потеря, - сказал Адольф.

- Раз так, то справедливости нет.

Нойман ответил, стиснув зубы. Адольф смотрел с сожалением.

- Ты прав. Справедливости нет. Есть лотерея. Рождение, смерть, талант. Какая нам разница.

Адольф сбежал по ступенькам мастерской и исчез в вопящей толпе.

Он хотел найти Изабель. Или Лэни. Или Маргит. Любой из этих красоток, готовой просто дать, он бы подарил свою бушующую страсть. И больше ему ничего не нужно.

Адольф так любил плотские утехи, что постоянно имел дело с легкодоступными женщинами. Изабель, Лэни и Маргит не изменяли своим мужьям, и никогда бы не ответили Адольфу взаимностью, понимая, что он хочет просто поразвлечься. Каждая из них хранила верность, не желая перечеркивать достигнутое положение, тем более, если любовник не был настроен на долгие отношения. Адольф был исключением, их полуденной тайной, тем животным, с которым они стали животными. Адольф, уезжая из Стеллы, сразу решил, что источником его наслаждения будут гулящие жёны. Шлюхи работают как станок: равнодушно, небрежно, безразлично. Девушки слишком заняты самолюбованием, слишком лелеют свою юность, чтобы быть подходящими партнёрами. Кокетка, живущая в каждой юной особе, мечтает лишь коллекционировать поклонников. Незамужняя охотница и не скрывает от покорившего её мужчины, что в лице любовника она ищет мужа. В общем, только замужняя достаточно привлекательна: добилась положения в обществе, но не истощилась; поняла свою сексуальность, но не расцвела; познала мужчину, но не утратила интерес; по ней видно, что она только рада случайному любовнику, который будет случайным и любовником.

Адольф позвонил в квартиру Изабель. Оглянулся по сторонам будто шпион. Изабель открыла дверь.

Природа щедро наградила Изабель: длинные стройные ноги, точёные, гладкие, стоящие на полу как два упругих копья. Неудержимое великолепие страсти с привкусом крови скрытое за элегантной чопорностью шелестящего шёлка. В спальне пахло чемерицей. Было душно, пьяняще, немного противно. Это возбуждало.

У Изабель при виде Адольфа увлажнились глаза.

- О, бедняжка...

Она протянула руки и нежно обняла его. Он оказался между её грудей.

- Адольф, милый, я теряю тебя… Ты уходишь на войну… Тебя могут ранить…

Адольф пытался прекратить это. Ему было не нужно, чтобы она слишком сокрушалась. Адольф хотел нежности, а не отчаяния. Он хотел добраться до роскошного обнажённого тела, созданного для высочайшей радости мужчин.

Он поддался своей безумной страсти. Он почти беспардонно снял одежду, впился в её губы, чтобы прекратить болтовню и заставить броситься в любовь, как в бой.

Находясь в ней, вставляя, вынимая, Адольф не мог избавиться от мелькания множества мыслей. Умрёт ли он через пару недель? Разве можно умереть, чувствуя себя таким живым? О чём жалеть, если он умрёт? О женщинах. О женской любви. О женской коже? О чём? О чём ещё? О ремесле художника? Он не великий художник, это понятно. По крайней мере, сейчас. Как бы там ни было, на холсте не видно явных подтверждений тому, что человечество лишится гения. Но было жалко потерять мечту. Да. Мечту стать великим художником. Своё благородное занятие. Ту часть себя, которой он дорожил. Как может быть, что у Изабель такое мягкое лоно? Почему нельзя остаться до конца жизни здесь, с членом, вставленным в жаркую и влажную плоть Изабель? Если снаряд должен убить меня, пусть убивает меня сейчас. В таком положении.

Он кончил. Его член обмяк. Страх вновь охватил его.

Он опять оказался в одиночестве.

- Придёшь меня повидать, когда дадут увольнительную?

Изабель была рада. Адольф отправлялся в мужской мир, но она могла исполнить свой женский долг. В каком-то смысле это её гражданская роль в общей мобилизации. Быть солдатской отдушиной. Умиротворением, оправдывающим нашу войну.

- Я вернусь, Изабель, и тебе придётся проводить со мной дни напролёт.

- Я в твоём распоряжении, любимый.

- Я посвящу тебе всё своё время.

Она была растрогана его преданностью. Она возбудилась при мысли о возможностях изменять супругу. Она видела признаки высокой морали и патриотизма в

обмане, придуманном в этот момент.

Адольф оделся. Ему снова стало грустно. Поэтому оставалось только одно: отправиться к Лэни.

А затем к Маргит.

***

- Ура!

Крик взорвался над толпой. Бомбой радости.

2 августа 1914. На площади Одеона никогда не собиралось столько народа. С первого дня Мюнхен требовал вступления в войну. В вечер убийства, 28 июня, жители подали голос: разорили кафе Фариг из-за того, что оркестр отказался играть гимн “Стража на Рейне”, заставлявший биться сердца патриотов. Затем толпа растерзала двух женщин, говоривших по-французски. Каждый день газеты всех мастей, даже левого толка, кричали о желании вступить в войну. Чего ждать? Введения законов Альянса. Говорящие по-немецки, объединенные против остальных. Этим летом расцвело невиданное раньше национальное чувство. Возрождение – говорили одни; Воскрешение – твердили другие. Люди нащупали то, что их роднит больше, чем разобщает. Кайзер заявил Берлину: “Я не знаю никаких партий. Я знаю только Немцев.” Так Людовик III Баварский отправил свою страну в бой.

Гитлер ликовал вместе с толпой, с упоением заражаясь общим настроением. Каждый лозунг, каждую песню он тут же подхватывал, добавляя свой голос к десяткам тысяч других. Он не слышал себя, не слышал мощный единодушный вопль, этот нечеловеческий крик, почти металлический, он орал, он старался, он был полностью поглощён, он не замечал царапавшего в горле раздражения. Его тело было лишь чувствительной мембраной толпы, вибрирующей в ответ на движения и голоса других. Тот, кто всегда избегал любого физического контакта, исчез, растворившись в толпе, наполнив ею рот, уши,

мозг, сердце; стиснутый, сплющенный, задавленный, оглохший, ослепший, сбитый с ног, охрипший, качающийся на волнах чужих тел, он тогда утонул в ней. Он отдался без стеснения, без стыда, без оглядки на тысячи людей, ведь они были не личностями, а лишь народом.

Гитлер был в Мюнхене и он хотел быть немцем. Пусть его родители по недоразумению были австрийцами и родили его в Австрии, Гитлер знал, что он немец. Это происхождение было единственно возможное, благородное и достойное его. Он не мог принадлежать к нации менее могущественной, чем немцы.

Толпа ещё немного побушевала. И затихла, насытившись. Каждый отправился по своим делам, поняв, что собрание окончено, и люди рассыпались по улицам.

Гитлер примкнул к кучке людей, которые пели “Нет в мире милее смерти”, направляясь в кабак. Они сразу приняли его.

Достаточно было иметь те же страсти, чтобы стать своим. Они пили. Они с ненавистью говорили о врагах. Они кричали о величии Германии. Они предвкушали быструю разгромную победу. Они пили.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/36084/128972

Переводчики: disiaq, yaho