Готовый перевод The Third World War: The Untold Story / Третья Мировая война: Нерассказанная история: Глава 22: Опыт поражения

ГЛАВА 22: ОПЫТ ПОРАЖЕНИЯ

- Они расстреляют нас в ближайшее время, - вздохнул Николай Крюков. Другие заключенные обернулись к нему, но это была просто мысль вслух, не обращенная ни к кому конкретно. Крюков был огромным грубым человеком из Мурома, древнего города в 200 километрах к востоку от Москвы.

- Все стало настолько нестабильно, что для партии опасно держать нас даже в тюрьме. Саша пытался организовать свободный профсоюз. Петр участвовал в забастовке. Я читал запрещенные книги. Адам Гольдман участвовал в демонстрации. Ян Бруминш поднял в Риге национальный флаг, а Дима Наливайко сделал то же самое в Киеве. Они видели в нас детонаторы, поэтому окружили нас вышками с пулеметами, колючей проволокой и собаками.

- Во время Второй Мировой войны противников режима, находящихся в лагерях, систематически расстреливали. Это официальная история.

- Почему мы должны ждать, пока они расстреляют нас одного за другим? Мы должны действовать сейчас! Сейчас. Я не говорил об этом раньше, потому что здесь есть информаторы. Наш единственный шанс – начать действовать немедленно, все вместе, без подготовки! Когда кончиться перерыв, мы все пойдем работать, и в этот момент начнем действовать. И я собираюсь сказать информаторам. Я не знаю, кто вы, но вы здесь есть, это точно. У нас осталось семь минут до конца перерыва. После этого мы выступим. Любой, кто попытается подойти к охране до конца перерыва, будет считаться информатором, и я лично убью его вот этой лопатой. – Крюков поднял лопату, которая в его огромных руках была похожа на игрушечную. - Теперь внимание: всем трактористам сюда. Не всем сразу, чтобы не привлечь внимания.

За центральными воротами начальник работ ударил по куску рельсы. Звук эхом разлетелся по всей территории, возвестив о конце перерыва. Заключенные медленно встали и побрели обратно к своим местам. Тяжелый трактор с фырканьем завелся, запустилась циркулярная пила, бетономешалки начали вращаться. Казалось, все было как обычно. Один из тракторов медленно и неуклюже двинулся прочь. И вдруг водителю в тюремном бушлате в нужный момент выпрыгнул из него, а трактор медленно пополз к одной из сторожевых вышек. Второй и третий трактор последовали за ним, размеренно направившись каждый к своей вышке. Застигнутые врасплох охранники быстро отреагировали и начали поливать первый трактор пулеметным огнем. А он просто полз вперед, пока не врезался в сторожевую вышку, медленно и методично повалив ее набок. Охранник с криком упал с вышки вместе с пулеметом. Трактор пополз дальше от смятой вышки, к рядам колючей проволоки. Второму трактору не так повезло. Он проехал мимо вышки и застрял, уперевшись уперся в камень в первой линии колючей проволоки. Третий трактор сбил стоявшую у него на пути сторожевую вышку и легко прорвал проволочное заграждение. Путь к свободе был открыт.

Сотни заключенных с криками бросились через проходы в колючей проволоке под бешеным пулеметным огнем. Собаки пытались взять их под контроль, но потоки токсичной пены из захваченных в башнях огнетушителей обратили их в бегство. Толпа захватили пулемет с одной из башен. Сцена была страшной: 700 бушующих человек, вооруженных молотками, лопатами, огнетушителями, а теперь и пулеметом. И у них остался в резерве еще один трактор. О направился к казармам охранников. Те с криками выбегали через двери и выскакивали через окна прямо под пулеметный огонь. Вторая волна атаки шла полным ходом. Черно-серая толпа с ревом бросилась к центральным воротам. Один из заключенных поднял лежавший на земле автомат, в руки заключенным попал еще один пулемет. С более далеких вышек еще раздавались выстрелы. Но охранники давно бросили посты и бежали в лес.

Толпа заключенных снесла ворота и вырвалась на свободу.

- Подождите, - крикнул Николай Крюков, размахивая пулеметом. – Послушайте меня. Обычно в таких ситуациях заключенные уходят в леса малыми группами, чтобы всех зайцев не поймали одним махом. Но мы не зайцы, и времена изменились. Теперь нам все равно. Коммунисты не смогут охотиться на нас в лесах. Я решил сформировать отряд национального освобождения. Те, кто хочет – пойдемте со мной. Если нет – уходите по отдельности или малыми группами.

В отряд Крюкова вступили 193 человека.

Сразу после восстания литовские заключенные создали собственную группу из двадцати семи человек. Они поблагодарили Крюкова, попрощались с другими политическими заключенными и отправились в родную Литву. Это было далеко, но что они еще могли сделать? Группа армян последовала их примеру, хотя им было еще дальше, а также два десятка баптистов из Курска. Вместе с политическими было также несколько сотен обычных уголовников, некоторые из которых хотели присоединиться к Крюкову, но он отказался брать их. Некоторых политических тоже пришлось оставить – тех, кто было серьезно ранен или не мог долго идти из-за травмы ног. Для них организовали небольшой лагерь на болоте, оставив им автомат и шестьдесят патронов, вместе с захваченными припасами и медикаментами. Отряд Крюкова отправился в лес.

Крюков сам понимал, что они не смогут далеко уйти. Они будут скрываться в лесах и болотах, желательно поблизости от лагеря, где никто не подумает их искать. Отряд сделал большой круг по лесу, вернувшись туда, откуда начался их трудный путь. На следующий день они напали на соседний лагерь для политических заключенных. Внимание охраны было обращено внутрь лагеря, а не наружу – древний и естественный инстинкт тюремной охраны. Поэтому атака получилась быстрой и тихой, без особой стрельбы и потерь среди нападавших. Они захватили богатые трофеи – 100 автоматов, боеприпасы, много гранат. Отряд Крюкова также пополнился 297 политическими заключенными. Заключенные повесили всю тюремную охрану на воротах и сторожевых вышках и снова укрылись в лесу. На сей раз, Крюков собрал военный совет, решивший направить отряд прямиком к промышленным центрам Урала – к Челябинску и Магнитогорску…»*

* Алеша Петрович Нарышкин, «Феникс восстает из пепла» (Bantam, Нью-Йорк, 1986), стр. 55-56

***
Вопрос о том, как заговор Дугленко стал возможен и тем более осуществился до сих пор остается актуален. Как могла система, просуществовавшая так долго, подкрепленная крупнейшим в мире аппаратом госбезопасности и управляемая всесильной коммунистической партией быть низвергнута в течение нескольких минут боя в святая святых политбюро?

В общем, ответ состоит в том, что система, судя по всему, уже была пронизана противоречиями, как деревянное строение, проеденное термитами. От нее осталась только внешняя оболочка, и она могла рухнуть от незначительного удара. В общих чертах, война стала катализатором мощных изменений. Провал наступления в Европе, переход целых дивизий на сторону противника, страх полного ядерного уничтожения после одного ужасающего удара, первые признака распада на востоке – все это система бы выдержала, будучи в целом здоровой. В реальности все это вынесло на поверхность разочарование и ненависть, которые многие в СССР долгие годы скрывали внутри себя. Впервые неудачи, страх и голод стали сильнее, чем страх перед тайной полицией и доносчиками. «Массы», на которых держался режим, впервые, наконец, почувствовали в себе силу.

Можно выделить три основных слабости советской системы. Прежде всего, она была крайне неэффективна в производстве материальных благ из-за искажений, присущих централизованной системе планирования в масштабах Советского Союза. Идеология по-прежнему доминировала в советской экономической теории. Во-вторых, сельское хозяйство, которое было позором и причиной для стыда. Как столь обширная территория с регионами с самыми плодородными в мире почвами не могла производить достаточно, чтобы прокормить свой народ? Неудачи с сельским хозяйством долго были скрыты, так как было достаточно золота и газа из Сибири, чтобы купить за валюту американскую пшеницу и кукурузу, но теперь, когда и без того неэффективная система распределения была окончательно разрушена войной, недостаток продовольствия в городах стал угрозой общественному порядку.

Последним, но не менее важным был контраст между тем, как жили «мы» и «они». Большевистская революция победила под лозунгами бесклассового пролетарского общества, где будут устранены аристократические привилегии. Она преуспела в этой задаче, но только для того, чтобы заменить старую аристократию новой. Было трагедией, что Советский Союз, основанный во имя эгалитаризма, любви и братства, стал территорией ненависти, привилегий и жестокости полицейского государства.

Общество становиться крайне неустойчивым, когда распределение доходов становиться слишком неравномерным. Революции, такие как в 1789, 1917 и 1985, как правило, вспыхивают, когда доходы десяти процентов верхнего слоя, т.н. привилигенции становиться примерно в пятнадцать раз выше, чем у основной массы населения*. В стабильных странах, таких как США, Япония, Китай и страны Западной Европы, за вычетом налогов, доходы верхней децили в межвоенный период 1945-1985 годов, редко превышали более чем в семь-восемь раз доход даже тех, кто находился на социальном обеспечении. В Советском Союзе, при системе покупки товаров через специализированные магазины, уровень жизни 2-3 процентов людей, составлявших привилигенцию, был более чем в пятнадцать раз выше, чем у среднестатистического трудящегося. Они заплатили за это страшную цену.

* Децильный коэффициент неравенства доходов - отношение суммарного дохода 10% наиболее состоятельной части населения к суммарному доходу 10% беднейшей его части. На 1991 год децильный коэффициент для СССР составлял 4,5 (оптимальный уровень 5-7). Также, хотя децильный коэффициент выше 10 считается чреватым социальными волнениями, никакого однозначного «порога революции» не существует. К примеру, для США децильный коэффициент составляет 15, для РФ - 24, для Бразилии - 39. Кстати говоря, это не самый репрезентативный показатель - децильный коэффициент у двух стран, где 10% богатые, 90% нищие и где 10% богатые, 80% средний класс, 10% - нищие может быть одинаковым. Более репрезентативным считается коэффициент Джинни для доходов (значения от 0 - коммунизм, до 1 - все принадлежит кому-то одному, РФ - 0,42, США - 0,45, Европа - 0,3-0,35). Не путать с коэффициентом Джинни для богатства, он считается и интерпретируется иначе.

К слову говоря, благодаря особенностям советской экономической модели, децильный коэффициент не значил вообще ничего (автор понимает советскую модель как типичный для малоразвитых стран олигархический капитализм, но это не так, и это не говорит о том, лучше она или хуже)... Зато предельно возрастала значимость СВЯЗЕЙ и доступа к распределению материальных благ, что делало возможным малопонятные даже сейчас приколы вроде "инженер Госплана. Тяжелый случай мании величия - считает себя рубщиком мяса в магазине (в обычной ситуации - малооплачиваемый подсобный рабочий, в СССР - человек, который мог рубить как надо и присваивать мясо для себя и своих знакомых, а на прилавки попадали "ухо-горло-нос, сиська-писька-хвост"

Такова была, в общих чертах, ситуация, в которой распалась советская империя. Было вложено столько усилий для исторических и философских фальсификаций для прикрытия этого гигантского и жестокого мошенничества на протяжении стольких лет, что некоторые размышления относительно того, что за всем этим стояло и как все это развивалось, не могут быть неуместны. Тот простой факт, что Советская империя была разрушена внутренними противоречиями, под напором неумолимой исторической диалектики, видимо, до сих пор не понят. Основное противоречие заключается в фундаментальной несовместимости свободы и социализма . Марксизм, предполагающий освобождение человечества от собственной ограниченности, уже давно проявил себя романтическим, ненаучным и устаревшим.

Было неизбежно, что за Марксом последовал Ленин, чьи замечания по тактике, необходимой для большевистской революции раскрывают ее суть: «Мы должны быть готовы применить хитрость, обман, нарушение законов, удержание и сокрытие правды... Мы можем и должны писать на языке, который сеет в массах ненависть, отвращение и презрение к тем, кто не согласен с нами»*.

* Первая цитата взята из статьи «Ленин В.И. Детская болезнь »левизны« в коммунизме // Т. 41. С. 38» о тактике борьбы с «реакционными» профсоюзами.

Вторая – искаженная цитата из выступления Ленина на партийном суде над ним в 1907 году: ««Нельзя писать про товарищей по партии таким языком, который систематически сеет в рабочих массах ненависть, отвращение, презрение и т. п. к несогласно мыслящим. Можно и должно писать именно таким языком про отколовшуюся организацию»

Ленина, в свою очередь, если коммунистическая партия собиралась выжить, должен был сменить Сталин, диктатура, отмеченная беспощадными репрессиями и массовой бойней. Сколько людей было убито при Сталине, чтобы стабилизировать режим? Двадцать миллионов? Пятьдесят? Сто? Буковский говорит о более чем пятидесяти.

В последние восемьдесят лет царской власти, вплоть до 1917 года, даже в те года, что считались неспокойными, происходило в среднем семнадцать казней в год. Большевистская полиция, ВЧК, в своих отчетах за 1918 и 1919 года указывала о более тысяче казненных без суда и следствия в месяц.

Но не моральное убожество, в конце концов, сломило марксизм-ленинизм. Система не была подорвана собственной ложью, хотя это и сыграло свою роль. Убило марксизм-ленинизм и советскую Россию просто то, что эта доктрина не была, да и никогда не могла быть построена. Она не сработала.

Рождение режима в результате Октябрьской революции 1917 года было окутано мифом, гласящим, что она стала результатом огромного народного движения, которое свергло правителей по собственной воле. В реальность была совсем другой.

Правительство, у которого большевики незаконно отняли власть в 1917 году, было хотя и слабы и непопулярным, но, по крайней мере, пришло к власти конституционным путем и, как признается в настоящее время, было в больше степени представительным органом народа. Обещания малой группы, которая с помощью силы и обмана смогла свергнуть его, были, конечно, привлекательны. Кроме свободы, равенства и братства, они гарантировали власть рабочим, землю крестьянам и мир людям. Каждое из этих обещаний было нарушено. При большевиках рабочие не получили ничего, кроме формального присутствия в правительстве. Реальная власть вскоре перешла к партии, которая жестоко подавляла любые формы протеста. Земля, которая на ранней стадии была роздана крестьянам, очень скоро была отобрана в государственную собственность. Большинство людей, работавших на земле, были вынуждены жить в колхозах. Огромное количество самых способных и трудолюбивых были физически уничтожены. Исследования Солженицына показали, что в течении двух лет – 1929-1930 пятнадцать миллионов крестьян было сослано на верную смерть. Что же касается мира, то, не говоря уже о наиболее известных восстаниях в Муроме, Ярославле, Рыбинске, Арзамасе и восстании Антонова в Тамбове, подавленных с особой жестокостью, коммунистическая партия развязала гражданскую войну прости собственного народа, которая продолжалась в течении полувека, войну, количество жертв которой далеко превосходило таковое в любой другой войне в истории человечества. На место свободы, равенства и братства приходили коррупция, принуждение, страх и недоверие. Сами слова в социалистическом контексте, казалось. приобретали новые значения. Равенство означало не более, как мы увидели, чем льготы для высших партийных чиновников с их специальными магазинами, зарубежными поездками, высокими зарплатами и роскошными домами. Для всех остальных равные права заключались в, по выражению Буковского, равной нищете, равной приспособлении к полностью коррумпированному обществу, равному выбору между вечным стоянием в очереди или гибелью в ГУЛАГе. Отчуждение между партией и народом со временим привело к всеобщему разочарованию в социализме.

К 1970-м годам надежды давно уступили место цинизму. Бюрократическую машину поразил непрерывный процесс окаменения. Экономическая и внутренняя политика полностью подчинялись догматике. Общей атмосферой стал застой. Рабочие, не имевшие реального стимула, мало интересовались своей работой. Таланты и способности оставались непризнанными, если, конечно, не применялись к тому, чтобы соответствовать линии партии ради продвижения по службе. Улучшение понималось как соответствие догмам. Идеология пронизала государственный механизм на всех его уровнях, парализуя его работу и вытравливая действительно социалистические принципы. В Партии никогда не состояло более десяти процентов населения Советского Союза и вероятно, в 1970 не было ни одного члена Партии, который все еще верил в коммунизм. Процесс вступления в Партию, в ходе которого кандидат должен доказать соответствие требованиям партийного комитета после чего он становился членом КПСС, превратился в сложную систему упражнений во лжи.

Совокупный эффект от всего этого в советской экономике к середине 1970-х стал катастрофическим. Централизованное планирование вводило ограничение на местную инициативу, а обстановка на местах плохо понималась в центре. Местные потребности в материалах, оборудовании, запасных частях, даже дорогах, были либо не известны, либо не учитывались. Люди на местах разрабатывали собственные механизмы, позволяющие имитировать выполнения плановых показателей.

Цели постоянно высмеивались населением и никогда не встречали одобрения. Рабочие, проявлявшие инициативу, встречали только враждебность со стороны своих коллег. Низкие зарплаты и дефицит стимулировали кражи. Заводы и магазины невольно подпитывали черный рынок, на который в 1983 году приходилось до 30 процентов всей экономики страны.

Крестьяне выращивали все необходимое на приусадебных участках, продавая излишки за необходимые им деньги. В 1981 году было подсчитано, что на эти участки - не более 3 процентов от всей площади сельскохозяйственных земель - приходилось до половины сельскохозяйственной продукции. Государственные инвестиции в начале 1980-х годов, призванные способствовать выращиванию крестьянами большего количества продуктов привели только к тому, что они начали выращивать и зарабатывать больше только для себя самих. На части территории Советского Союза в начале 1980-х действительно назревал голод. Только ослабление коммунистического руководства могло положить конец этой тенденции, как это было сделано в Венгрии. Там были сделаны шаги в сторону рыночной экономики, однако это было была неприемлемо.

К 1985 году рост ВВП СССР стал отрицательным при положительном росте населения, большая часть которого к этому моменту приходилась на неславянские народы. Обнищание стало представлять большую и растущую угрозу. Инфляция, уровень которой был высок и постоянно рос, уже не могла быть скрыта официальными манипуляциями. В Советском Союзе все больше людей обращалось к религии, часто в запрещенных из-за враждебности к государству формах. Слабости, встроенные в систему, начали разрушать ее.

События августовской войны 1985 года сработали в двух направлениях, чтобы довести дело до конца. Политическое руководство уже давно было дискредитировано событиями в Польше. Это был первый раз, когда европейские коммунистические партии ясно показали, что они были не в состоянии справиться с инакомыслием и идеологической оппозицией. Москва столкнулась с выбором между прямым вмешательством Красной Армии и передачей контроля над ситуацией в Польше в руки КГБ СССР и польским военным правительством. Последнее, больше выбранное по старой мужской привычке, чем сознательно, на время отложило международный протест, который бы вызвали военные действия и позволило частично уклониться от ответственности за положение в Польше. Но это четко сигнализировало об утрате Коммунистической Партией Польши контроля над политической жизнью.

Чудовищность последствий этого идеологического развала не была полностью осознана на Западе, где привыкли к военным переворотам и Латинской Америке и на Ближнем Востоке и видели в действиях власти только непосредственную и неуклюжую реакцию сил поддержания порядка на политический кризис. Но для коммунистической доктрины это были последствия иного порядка. Партия, источник доктрины и орган принятия решений показала себя способной лишь сохранять безнадежно централизованную бюрократию, неспособную поделиться властью и найти решение. «Солидарность» могла быть временно подавлена, но гибель движения ознаменовала собой победу. Она продемонстрировала, что Коммунистическая партия уже не является непоколебимой силой в коммунистическом государстве.

Волны от этого идеологического взрыва докатилась до Советского Союза, обнажив обеспокоенность КПСС и, казалось, укрепило уверенность советского военного руководства в том, что в один прекрасный день ему придется сыграть ту же роль, что и в Польше. Это оказалось вдвойне травматично для верхушки иерархии, когда советское наступление в западной Европе показало, что Советское военное руководство является колоссом на глиняных ногах. Все увидели, что оно сделало неверные оценки, оказалось неспособно адаптироваться к меняющейся оперативной обстановке и основывало все свои планы на доктрине, предполагающей исключительно быстрый и полный успех. Когда успех не был достигнут, военная машина зашла в тупик и оказалась неспособна на что-либо, помимо блестящего, но безрезультатного ядерного удара, который не мог дать надежды на восстановление утраченного порыва советских вооруженных сил.

* * *
Эти размышления выходили далеко за рамки объяснения того, деморализованный нервный центр советского государства оказался открытым для поглощения Дугленко. Объяснение было простым, как и у многих других, более ранних революций: пустые животы у одной части населения и полные у другой, привилегированной его части. Реквизиция гражданского транспорта для военных нужд превысила планы и ожидания. Крестьяне копили запасы продовольствия, как будто знали о надвигающейся катастрофе, вместо того, чтобы везти его на продажу в города. Верхушка режима могла найти достаточно в их специализированных магазинах, но у людей на улицах осталось слишком малое еды, чтобы их терпение кончилось. Во многих городах это привело к беспорядкам, перегрузившим работу милиции.

Голодные бунты, начавшиеся в Москве, вскоре распространились на большинство крупных городов. За информацией из первых рук об самых ранних их этапах, обратимся к местным источникам. Эта статья специального корреспондента в Москве появилась в «Russkaya MM» в Париже в ноябре 1985.

«Фигура старая, но, тем не менее, властная, появилась в дверях магазина. У нее были золотые кольца на толстых пальцах

- Магазин сегодня не откроется, - заявила она. – У нас ничего нет – ни хлеба, ни колбасы. Расходитесь.

Из длинной очереди, уже протянувшейся на несколько кварталов от дверей магазина послышались стоны разочарования.

- Но мы ждали всю ночь!

- Что есть нашим детям?

Через некоторое время отдельные выкрики начали складываться в слитный ропот. Тем не менее, гнев толпы был недолгим. Очередь распалась, люди начали разбредаться. Они привыкли к такому.

- Я живу здесь уже семьдесят лет, - пробормотал неопрятный беззубый старик. – И не видел ничего, кроме очередей. Всю жизнь в очередях.

Вдруг пронзительный голос мальчишки вознесся над толпой, обращаясь к вроде бы почтенной фигуре.

- Ты врешь, жирдяйка. Ваша машина стоит за углом. Я видел, как ты ночью вынесла три сумки.

Толпа взревела. Сотни людей бросились за угол к машине. Другие побежали обратно к очереди в магазин. Все они хотели верить, что магазин откроется и они смогут купить буханку хлеба. Те, кто стоял в конце очереди, бросились вперед. Другие, кто раньше был у самых дверей магазина, отталкивались назад, в то время как более настойчивые продвигались вперед, образуя новую очередь. В толкотне и возне, толпа продвигалась вперед. Раздался звук бьющегося стекла. Витрины поддались натиску. Десяток людей оказались заброшенными в магазин. Некоторые поднялись на ноги и попытались вернуться на улицу, боясь обвинений в грабеже. Но голодная толпа уже ломилась в разбитое окно. Сработал звонок сигнализации, напрасно призывая помощь. Толпа с шумом громила пустые прилавки. Некоторые нашли то, что искали. Они выломали дверь на склад и быстро растащили его скудное содержимое.

Те, кто бросился к машине толстой женщины поняли, что в магазине скоро ничего не останется и растащили почти все, что было в машине. Они разбили окна, вытащив наружу мешки с копченой колбасой, плитками шоколада и даже банками с икрой.

По всей улице начали быть витрины. Толпа разрасталась. Милиционеры оказались перед нелегким выбором. Они были встречены градом камней и предусмотрительно отступили. Толпа из нескольких тысяч человек лезла на рожон. Это были голодные люди, у которых были голодные семьи. Длинные серые улицы оглашались криками.

Ни в одном магазине не было ничего особенного, кроме винного, в котором оказались водка, вино и шампанское. Ящики тщательно вытаскивали на улицы, старься не разбить бутылки. На улице они переходили из рук в руки, каждый старался сделать глоток. Но не было никакой еды. На улице не осталось не разграбленных магазинов, но еды так и не нашлось.

- Интурист! – Закричал кто-то

- Интурист! – Вторили крики.

Угрожающе настроенная толпа двинулась к большому зданию гостиницы для иностранных туристов. Это место давно было всеми ненавидимо. Чтобы заявить об успехах коммунистического режима, во многих крупных городах были построены «райские зоны» для иностранцев с великолепными гостиницами, ресторанами, магазинами, больницами и стадионами. Партия и КГБ вели интенсивную кампанию по поиску «друзей коммунизма» через эти зоны. Рядовым гражданам доступ туда строго запрещался. Среди людей, особенно стариков, которые еще помнили царские годы, это вызывало большое возмущение. Почему они не имели права в собственной стране посещать лучшие рестораны, отели и магазины?

Как только вспыхнула война, гостиницы для иностранцев в Москве и других городах были оцеплены отрядами КГБ. Все иностранцы были арестованы, многие из них в настоящее время были расстреляны в подвалах отелей, без разбора, были ли они друзьями или врагами. В конце концов, теперь их не нужно было кормить и охранять. Накануне вечером у гостиницы «Метрополь» слышали двигатели грузовиков. Они вывозили трупы иностранных граждан.

Голодные толпы москвичей же предполагали, что грузовики осуществляли обычный ночной завоз продуктов. Толпа потоком стекалась со всех концов города на поиски пищи.

Во внутреннем дворе отеля «Метрополь» заключенные из Лефортовской тюрьмы, охраняемые небольшим нарядом конной милиции, только что закончили погрузку трупов иностранных гостей столицы коммунизма в грузовики. Возглавлявший их конный лейтенант милиции приказал открыть ворота и проскакал в них. Перед собой он увидел двигавшуюся из-за угла площади глухую стену людей, вооруженных камнями, палками и цепями. По пути некоторые из них выломали несколько оград, и чугунные прутья с заостренными концами поднимались над их головами, словно пики средневековой армии.

- Закрыть ворота! – Крикнул лейтенант. Несколько милиционеров бросились исполнять приказ. Но толпа уже увидела длинные серые фургоны во дворе и грозный рев поднялся над площадью.

- У них есть хлеб!

- И мясо!

- И копченая рыба!

- Товарищи! – Крикнул милиционер. – В грузовиках ничего нет. Там нет никакой еды!

- Тогда почему закрыли ворота? – Закричали в ответ. – Дайте нам хлеба!

Полдесятка милиционеров бросились к лейтенанту. Трое быстро устанавливали у ворот пулемет*.

* Странно, что не котел с расплавленным свинцом...

Как раз в этот момент на площади рыжий парень ткнул импровизированной пикой в круп лошади лейтенанта. Та встала на дыбы, сбросив всадника. Раздался триумфальный рев, и на милиционеров обрушился град камней. Толпа напирала, взяв древние ворота и заполонив внутренний двор. Они добрались до грузовиков и сорвали с них брезент.

- Хлеба!

Недоумение, разочарование, отчаяние, ненависть и ужас заполонили двор. Вместо хлеба они обнаружили трупы. Тысячи людей, заполонивших площадь, не знали, что здесь произошло, но инстинктивно поняли, что произошло что-то ужасное.

Чтобы получить лучший обзор, некоторые забрались на памятник Карлу Марксу.

- Ломай старого ублюдка! – Раздалось из толпы. Люди рядом расхохотались. Те, у кого было какое-то железо, начали ломать гранитный постамент.

- Так не получиться. Надо опрокинуть его!

Людям, сидящим на голове Маркса забросили найденный где-то толстый провод кабеля. Они обмотали его вокруг гранитной шеи памятника. Другие жадно схватили кабель внизу и серая гранитная глыба рухнула под торжествующий рев толпы.

- Ленина туда же!

- И Дзержинского!

Растущая толпа покинула площадь, а затем заполонила собой Красную Площадь. Чем крепче плотина, тем разрушительнее последствия ее прорыва. Чем больше миллиардов тонн воды она сдерживает, чем с более страшной и разрушительной силой они вырываются на свободу.

На Красной площади, у исторического музея, одинокая 57-мм зенитная пушка* поднимала ствол в небо. Несколько батарей таких орудий охватывали центр города. Появившаяся из-за угла ревущая толпа застала расчет орудия врасплох.

* С-60

Люди окружили зенитное орудие со всех сторон. Они предложили солдатам вино из початых бутылок. Внезапно со стен Кремля хлестнула пулеметная очередь. Раненые и убитые попадали на землю.

- Братья, солдаты – защищайте нас!

Сержант, командующий артиллерийским расчетом, выхватил пистолет и направил его в толпу. Но в тот же миг один из его собственных солдат ударил его штыком в спину. Толпа нырнула под стены, укрываясь от пулеметного огня. Кто-то с переполненной площади ответил охране Кремля огнем ручного пулемета. Но пулемет за мощными кремлевскими стенами был неуязвим. Зенитное орудие плавно покачнулось. Заряжающий вставил обойму из десяти снарядов. Орудие выпустило их, извергнув на мостовую дымящиеся гильзы. Десять снарядов легли так близко друг к другу, что почти одновременно ударили в окно Спасской башни, из которого велся огонь. Площадь окуталась кирпичной крышкой и наполнилась запахов взрывчатки.

- Ура-а-а-а!

- Еще раз!

- Цельтесь по звездам, по звездам!

- По воротам!

- По Ленину!

Но расчет орудия знал свое дело лучше. Заряжающий вставил новую обойму. Наводчик на этот раз медленно провел стволом слева направо, стреляя одиночными выстрелами по стенам Кремля, разбивая зубцы, за которыми укрывались охранники с автоматами. Следующая очередь пришлась по высокому зданию сразу за кремлевской стеной. Осколки камня и стекла рухнули на землю. Одобряющий рев толпы сопровождал каждый выстрел. Зенитчики с удовольствием выстрелили бы по мавзолею Ленина, но там уже были люди, выносящие дверь импровизированным тараном. Вместо этого наводчик плавно подал ствол вверх и одним точным выстрелом разнес в дребезги красную звезду на верхушке Спасской башни.

Охрана мавзолея бежала, однако двери из черного мрамора все еще держались.

- Мы должны сломать их, - кричал кто-то из толпы. – И выкинуть его оттуда.

- Не надо! Ленин сгнил годы назад, там сейчас просто восковое чучело!

- Вот войдем и увидим!

- Это не Ленин сгнил, - ораторствовал кто-то. – А ленинизм. Он сгнил, когда Ленин разогнал Учредительное собрание!

Но ничего не поделаешь: Мавзолей был построен на совесть. Толпа рассыпалась по Красной площади, где уже были бесцеремонно повешены несколько человек, в которых узнали членов ЦК, пытавшихся смешаться с обычной охраной кремля. На фонари их!

Однако членов Политбюро, именно которых искала неистовая толпа, нигде не было. Они бежали по подземному переходу в метро, где их ждал бронепоезд, чтобы увезти отсюда подальше.

Не сам кремль, но здания и жилье коммунистической партийной бюрократии были объяты огнем. Кремлевские соборы оставались целыми и невредимыми. Люди стекались в них, падая на колени, молясь, чтобы Бог простил грех их многострадального народа.

Шестьдесят восемь лет Москва не слышала колокольного звона. Теперь, высоко над городом, на колокольне Ивана Грозного, самый большой в России колокол пробудился ото сна. Его мягкий звон раздавался над древним городом, где коммунисты за чуть более полувека уничтожили больше людей, чем даже татаро-монголы за триста. Древний колокол словно говорил «прощайте врагов своих» … - Что? Никому не будет прощения! На фонари их!

Вдоль московских проспектов протестующими было множество людей, многие из которых не были коммунистами, висели как виноградные грозди на фонарных столбах. Так много! Все делалось быстро – некоторых вешили за шею, чтобы убить, некоторых, уже мертвых – за ноги. Веревки кончились. В дело пошли электрические кабели. На Лубянке бушевало сражение. В огромном здании находилось до тысячи человек, все из которых были вооружены пистолетами. На площади перед памятником основателю ВЧК валялись изуродованные трупы сотрудников КГБ. Само здание все еще оставалось неприкосновенным. Тайна полиция знала, что ее ждет, и активно оборонялась. Однако зенитные орудия, свезенные со всех концов города, обрушили град снарядов по окнам, по тем, кто не желал сдаваться.

Затем над зданием Лубянки потянулся в небо столбы дыма. Руководство КГБ, как и члены Политбюро покинули здание и направились к ожидавшему их поезду метро через тайный подземный ход. До обычных офицеров, оставленных сдерживать толпу, им не было никакого дела. Перед отходом они подожгли здание изнутри, чтобы уничтожить архивы. Огонь распространялся с поразительной скоростью. Множество документов были отличной пищей для него. Тысячи чекистов оказались пойманными в ловушку. Пламя бушевало в коридорах, но на окнах нижних этажей были крепкие решетки. Была возможность прыгать только из окна второго этажа, из горящих окон прямо на асфальт внизу. Падающие ломали ноги, но это было несущественно. Толпа топтала выбравшихся, разбивая им черепа.

- Потушите огонь! – Раздался крик. – Тушите его! Там миллионы дел людей, которые нам нужны! Сохраните архивы!

Слишком поздно. Перекрытия и крыша уже горели. Лестницы и потолки рушились. Возможно, сейфы выдержат. Разберемся потом. И как-нибудь сведем счеты.

Огромная толпа продолжала бушевать от Лубянки до Старой площади. Там происходило нечто интересное. Это было место работы ЦК, в нескольких зданиях, соединенных в один комплекс сотнями километров коридоров. Здесь было еще больше людей, чем на Лубянке, однако и здания были старше, крепче и лучше защищены.

Но у тысяч блокированных работников ЦК не было другого выбора. Они сдались без боя. Спешно сформированная толпой охрана защищала документы, которые могли сохраниться в архивах. Затем в нескольких местах на площади выстроили чиновников и охрану и после короткого «разбирательства» казнили. Не хватало оружия, не хватало веревок, не хватало даже кабеля. Казни осуществлялись при помощи пожарных топоров, чиновников забивали до смерти и сбрасывали с крыш. Бледные и дрожащие люди, которые еще вчера держали всю страну и половину мира за горло ожидали своей участи. Их выстроили в линию и заставили ждать наказания.

Из толпы раздавался злорадный смех:
- Теперь ваша очередь стоять в очереди. Наверное, никогда не приходилось. Так что наслаждайтесь!

В это время на Лубянке тяжелый трактор натянул трос, обвязанный вокруг «железного Феликса» - статуи Дзержинского. Вскоре памятник рухнул в кучу трупов его наследников из ЧК, взметнув огромную стаю ворон, которые с карканьем улетели в затянутое дымом горящих зданий небо.

Было много быстрого и жестокого возмездия и кровавой платы по счетам. Но нигде не было еды».

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/36126/129234

Переводчики: Zarevich