Готовый перевод Harold Coyle Sword Point / Острие меча: Глава 13

ГЛАВА 13

Мой центр сдаёт, правый фланг отступает, положение превосходное. Я атакую.

- Фердинанд Фош

* * *
Двадцать километров к югу от Харванда, 8 июля, 08.10 (8 июля, 04.40 GMT)

Вместо того, чтобы ослабеть, огонь стрелкового оружия, направленный на наступающие советские формирования только усилился. Отрезанные очаги сопротивления вражеской пехоты давали о себе знать, обстреливая солдат 1-го батальона 381-го мотострелкового полка. Американцы не оказывались подавлены, как раньше, а быстро оправлялись от первой волны, в некоторых случаях переходя в что-то, напоминающее контратаку.

Рота Небоатова снова оказалась во втором эшелоне атакующего батальона. Как и прежде, сокрушительная артиллерийская подготовка заставила замолчать всякое сопротивление, пока атакующие силы приближались. Снова батальон проехал по передовым позициям американцев и направился к поставленной полку цели. На этот раз батальон, однако, подвергся комбинированному обстрелу противотанковых гранатометов и дальнобойных противотанковых управляемых ракет. Противотанковые ракетные комплексы или ПТРК были расположены за холмами и в сухих руслах в американскому тылу.

Расположенные на закрытых и хорошо замаскированных позициях ПТРК было невозможно обнаружить раньше, чем те производили пуск.

Даже когда позиции удавалось обнаружить, группы ПТРК уходили прежде, чем на них мог быть направлен эффективный массированный обстрел, переходя на другие скрытые позиции дальше вверх по долине.

Хотя огонь американцев был недостаточен, чтобы остановить атакующие колонны, он замедлял их продвижение, задерживал развертывание сил, наступающих следом, и заставлял передовой полк переключаться на подавление американского сопротивления. Эта задача была возложена на плечи 381-го мотострелкового полка. Пришлось спешить пехоту, чтобы очистить направления наступления, готовя наступление танкового полка 127-й мотострелковой дивизии и 33-й танковой дивизии.

В результате пехота полка тащилась за танками и боевыми машинами пехоты БМП-2, ведя бой против неуловимого врага, перемещавшегося от одной позиции к другой. Американские пехотинцы, развернутые внизу склона, защищали расположенные выше противотанковые группы. Когда советская пехота приближалась к позициям, угрожая подавить их, противотанковые группы снимались и уходили, а пехота прикрывала их. Она, в свою очередь, начинала отходить к следующей подготовленной позиции, когда группы с ПТРК оказывались на месте.

Задачей батальона Небоатова было найти, обойти и отрезать американцев, превзойти их числом и огневой мощью и уничтожить. Хотя они имели преимущество в виде БМП, которые могли нести их, машины легко отслеживались и часто страдали от заграждений, мин и противотанковых ракет. Попадание противотанковой ракеты в БМП приводило к двойной потере - и машины, и отделения солдат.

Бой, казалось, не беспокоил американцев, которые, несмотря на опасность, двигались малыми группами окольными путями, проходя мимо советских солдат. В некоторых случаях, они нападали с тыла на советских солдат, ведущих бой с другой группой. Результатом всего этого был хаос, где никто не знал, где фронт, а где тыл, где свои, а где чужие. Просто хаос и внезапная смерть.

После неудачной попытки уничтожить очаг сопротивления, Небоатов попытался сплотить своих людей и спланировать следующий шаг. После трех часов игры в кошки-мышки среди скал и оврагов у него кончились идеи, и он был подавлен. Он приказал механику-водителю направить БМП к небольшой лощине около позиций одного из взводов, так, чтобы они могли быть в безопасности, пока он соберет командный состав и соберется с мыслями. Они не успели остановиться, как появилась БМП командира батальона. Оба офицера вылезли из машин и подошли к месту около нескольких крупных валунов, чтобы обсудить ситуацию вне пределов слышимости своих солдат.

Члены экипажей обеих БМП, уставшие и разгоряченные после плутания по местности, спешились и воспользовались возможностью расслабиться и поесть. Сидя на крышах своих машин, они употребляли полевые рационы, пили из фляг и делились своими соображениями относительно того, что будет дальше.

Командир батальона был подавлен, как и Небоатов. Командир полка хотел, чтобы американцы были уничтожены прежде, чем танковый полк вступит в бой. На него, в свою очередь, давило командование дивизии, требуя очистить путь. Оба офицер встали на колени, разложив перед собой на земле карту командира батальона. Пока тот отмечал жирным карандашом ключевые места, зачистку которых он хотел поручить Небоатову, на карту с его лба капал пот.

Небоатов вытер собственное лицо грязной тряпкой, слушая, как командир объяснял ему, как батальону предстоит систематически зачистить долину.

Задача предстояла долгая и нудная, не говоря уже об опасности.

Внезапный крик одного из членов экипажей БМП прервался грохотом стрелкового оружия. Небоатов и его командир подняли головы, чтобы посмотреть, что происходит, с ужасом глядя, как экипажи двух БМП были скошены прицельным огнем стрелкового оружия. Оба офицера обернулись в сторону выстрелов как раз вовремя, чтобы заметить четырех американских солдат, выскочивших из-за одной из скал. Двое бросились вперед, стреляя навскидку из автоматов. Еще двое бросили в сторону БМП гранаты.

Командир батальона первым среагировал и первым был убит.

Резким движением встав и потянувшись к пистолету, он привлек внимание американцев. Один из них остановился, повернулся к двум офицерам, и дал навскидку две быстрых очереди. Обе ударили командиру батальона в грудь, разорвав ее и отбросив тело прямо на Небоатова, который все еще стоял на коленях. Упавшее на его тело полковника отбросило его назад, и он ударился головой о камень.

Хотя они не потерял сознание, Небоатов оказался оглушен и не мог четко реагировать и сосредоточиться. Прижатый телом убитого командира, он тряс головой, глядя, как американцы бросаются впереди забрасывают гранаты в открытые люки БМП. Один из американских солдат заметил на земле карту и подошел, чтобы подобрать ее. Когда он склонился над ней, Небоатов попытался достать его из пистолета. Но его неуверенные движения только привлекли внимание американца. Бросив карту, тот развернулся и вскинул винтовку, ствол которой оказался в нескольких сантиметрах от лица Небоатова.

Небоатов понял, что умрет. Он закрыл глаза. После того, что показалось ему целой вечностью, знакомые звуки очередей нескольких АК заставили его открыть их.

Угрожающий ствол винтовки и американец исчезли. Та, где он лежал, Небоатов мог заметить нескольких своих солдат из соседнего взвода, бежавших вперед. Пока они преследовали выживших американцев, лейтенант и двое солдат подошли, чтобы помочь своему командиру роты. Они осторожно оттащили тело командира батальона от Небоатова и помогли ему встать.

Небоатов осмотрелся, собрался с мыслями и отдышался. Он дрожал, как осиновый лист. Двое американцев, один из которых был солдатом, в руках которого несколько секунд находилась жизнь Небоатова, лежали на земле. Двоих других не было. Огонь из стрелкового оружия из-за скал говорил ему, что, отступив, те продолжали бороться. БМП командира батальона горела, на ее борту начали взрываться боеприпасы по мере того, как огонь добирался до них. БМП Небоатова дымилась. Тела раненых и убитых членов экипажей обеих БМП лежали рядом или свисали из машины. Наполовину съеденные рационы и фляги были разбросаны среди тел или все еще были зажаты в безжизненных руках.

Небоатов на дрожащих ногах подошел к своей БМП, остановившись у тела механика-водителя. Он встал на колени, сняв с его головы тканевый шлем, из-под которого показались грязные светлые волосы, покрытые потом и маслом. Солдат был совсем мальчишкой, не более девятнадцати лет. Он родился и вырос в небольшом колхозе на восточной Украине, будучи истинным сыном матушки-России.

Хотя Небоатова мало беспокоили рядовые под его командованием, он проявлял особый интерес к этому парню из-за его преданности семье и стране, навыков механика-водителя и застенчивой, спокойной натуры, которую Небоатов находил умиротворяющей. Теперь он погиб на бесплодной земле за много километров от своей любимой страны и семьи. Девушка, о которой он говорил так часто, не узнает, как он умер. Он никогда больше снова не поможет своей матери. Он был мертв, убит в бою, служа Партии и своей стране.

Небоатов встал и повернул лицо к восходящему солнцу. Он ощутил его тепло.

Как жесток, подумал он, будет этот день.

* * *
К северу от Харванда, 8 июля, 08.45 (8 июля, 05.15 GMT)

Два атакующих штурмовика А-10 пролетели еще немало прежде, чем стрельба прекратилась. После того, как танкисты прекратили огонь, они автоматически повернули на 180 градусов, готовясь к заходу следующей пары американских самолетов.

Воришнов знал, что американцы больше не подойдут с того направления. Поднявшись с земли, он огляделся, пытаясь угадать, откуда они появятся, если действительно вернуться. Решив, что это было бесполезно, он обратил свое внимание на более насущные вопросы.

3-й батальон рассредоточился на открытом месте в качестве меры предосторожности перед атакой. Однако, это не спасло их на этот раз.

Два А-10 появились, заходя от солнца, когда танки стояли, ожидая приказа двигаться, приказа, который так и не был отдан. Стоя где стоял, Воришнов насчитал три горящих танка. Он уже собирался вздохнуть с облегчением, когда его взгляд упал на его БТР-60. Из открытых люков валил дым. Он был подбит.

Он подался вперед, когда треск пулеметного огня возвестил о приближении атакующих самолетов. Резкий низкий гул многоствольных пушек А-10 заставил Воришнова залечь. Он прижался к земле, и ему показалось, что он мог ощутить 30-мм снаряды, пролетающие прямо над ним. «Бах-бах-бах» ударов металла о металл, за которым последовал низкий урчащий звук взрыва, сказал ему, что еще один танк был уничтожен. Когда визг реактивных двигателей снова ушел, Воришнов поднялся и побежал к БТР.

БТР был полностью уничтожен. Из открытых люков вырывалось пламя.

Человек, пытавшийся вытащить тело одного из членов экипажа, был вынужден отшатнуться от жара пламени. Оглядевшись вокруг, Воришнов увидел второго офицера батальона, который сидел рядом с распростертым на земле телом. Воришнов подошел к нему.

Он увидел, что второй офицер, молодой капитан разведки, был ранен в плечо, и рана кровоточила. Он был без шлема, а его лицо было довольно бледным. Китель смотрелся так, будто его окатили кровью из распылителя. Опустившись на колени рядом с ним, Воришнов увидел, что тело, лежащее на земле, принадлежало замполиту. Он понял это только по знакам различия, так как тело был без головы*.

* Замполиты советской армии в 1989 не имели каких-либо особых знаков различия

- Алексис, - спросил Воришнов. - Ты ранен где-то еще?

Второй офицер в ответ лишь покачал головой. Видимо, он потерял много крови.

- Пойдем, нужно заняться твоей рукой.

Пока Воришнов помог ему подняться, капитан неуверенно начал говорить. Его голос был еле слышен:
- Мы... мы шли от БТР, чтобы поговорить о задержке. Мы услышали, что самолеты открыли огонь. Мы оба повернулись, чтобы посмотреть, что это за шум. А потом я посмотрел на лейтенанта Теплова, когда его ранило... Снаряд ударил ему в голову и взорвался....

Второй офицер посмотрел в глаза Воришнову и продолжил:
- Его голова просто взорвалась. Все полетело на меня. Это просто... Его просто взорвало. - Говоря это, капитан провел рукам и по гимнастерке, которая, как теперь увидел Воришнов, была забрызгана не только кровью, но и остатками мозгового вещества. Глаза молодого человека были широко раскрыты и выражали недоумение и шок.

- Мы должны помочь ему... Что мы будем делать с ним, товарищ майор? Его голова... Что мы будем делать, товарищ?

Воришнов мягко взял лицо капитана обеими руками и сказал тихо, как отец говорил ему, когда в детстве он ударялся или чего-то не понимал:
- Лейтенант Теплов мертв. Он выполнил свой долг. Сейчас мы должны позаботиться о тебе. Для него мы уже ничего не сделаем. Ты понимаешь?

На глаза капитана навернулись слезы по мере того, как к нему начало возвращаться чувство реальности. Он на мгновение посмотрел в глаза майора, а затем кивнул в знак того, что понял.

- Хорошо, - сказал Воришнов. - Давай займемся твоей рукой.
С этими словами он повел второго офицера от разбитого БТР и разорванных останков замполита.

* * *
К югу от Хаджиабада, Иран, 8 июля, 09.15 (8 июля, 05.15 GMT)

В ходе начальной фазы боев этим утром, было трудно поверить, что где-то идет реальный бой, сражение, в котором убивают и умирают. Все было нормально, даже слишком.

Американские линейные батальоны предоставили отчеты о противнике и своем статусе, словно на обычных учениях.

Подразделения военной разведки, работающие на передовой, приняли всю информацию, необходимую, чтобы подтвердить, что основной удар пришелся на 3-й 4-го бронетанкового. Сообщения от батальона подтверждали это и то, что батальон успешно отразил атаку.

Все изменилось, когда, наконец, была установлена правда. Обнаружение советских войск в тылу 1-го 503-го пехотного, в сочетании с неспособностью бригады поднять этот батальон, вызвало обеспокоенность в бригаде и состояние, близкое к панике в 3-м 4-го бронетанкового. Командир бронетанкового батальона хотел немедленно отойти к Тарому. Учитывая, что оборона пехотного батальона была пробита, он не считал, что мог держаться там, где находился. Кроме того, даже если позиции 1-го 503-го пехотного были прорваны, бригада все еще могла перебросить 1-й 29-го механизированного к позициям пехотного батальона и контратаковать. По крайней мере, так хотел командир бригады. Приказ выполнить этот запасной план на случай непредвиденных обстоятельств был отдан. Подразделения начали перемещаться в соответствии с ним.

А к северу от них вели свою иную, тихую и невидимую войну советские подразделения радиоэлектронной борьбы. Вооружившись оборудованием, способным конкурировать с лучшим, что мог выставить Запад, советские офицеры разведки и технический персонал прослушивали эфир, прочесывая весь спектр диапазонов частот, УКВ, ДКМВ и КВ. Поймав исходящую передачу, они перехватывали ее и начинали разбирать. Хотя они не могли понять то, что говорилось в американской командной радиосети из-за шифровальных систем, они могли определить, какие сообщения исходили с командного пункта бригады, какие с командных пунктов батальонов и так далее. Когда интенсивность переговоров резко возросла, а вскоре за этим последовало перемещение сил из зоны ответственности механизированного батальона на востоке, советские подразделения радиоэлектронной борьбы вступили в бой.

Некоторые позиции, с которых исходили американские сообщения в УКВ-диапазоне, уже были запеленгованы и взяты на прицел артиллерией. Однако Советы ждали подходящего момента, когда сбой или потеря американцами управления возымеет максимальный эффект. Так как сейчас ситуация быстро менялась, было принято решение подавить выбранные цели.

Советские артиллерийские дивизионы получили приказ открыть огонь по некоторым из этих целей. Другие системы связи будут просто подвергнуты мощному противодействию. Некоторые средства подавления предполагали «тишину», когда тот, кто пытался воспользоваться связью, не слышал ничего, кроме необычного шума или тишины, пытаясь передать что-либо по рации. Когда такое происходило, они часто считали, что рация неисправна или передаче мешает местность. Другие системы связи забивались громкими необычными звуками, призванными мешать слушающему. Независимо от средств, используемых для противодействия, результат был один: командиры больше не могли управлять своими подчиненными, отдавать команды или передавать сведения.

Артиллерийский обстрел (называемый Советами «огневым ударом») штаба 2-й бригады стал грубой побудкой для офицеров бригады. Спокойная деловая атмосфера была разрушена, когда рядом начали завывать и разрываться тяжелые артиллерийские снаряды.

Поскольку аппаратура УКВ-диапазона была расположена в стороне от командного пункта, снаряды не попали прямо по тактическому оперативному центру. Последствия, однако, все равно были разрушительны. Куски шрапнели, некоторые не больше булавочной головки, а некоторые размером с кулак, разлетающиеся мощными потоками, разорвали тент, накрывающий ТОЦ. Карты, бумаги, телефоны и люди были повалены. Офицеры штаба, оказавшись на земле, остались лежать, закрывая руками уши и головы, пока снаряды продолжили рваться, производя волны жара и потоки грязи и осколков, несущиеся через ТОЦ.

Хотя обстрел длился менее двух минут, этого хватило, чтобы превратить ТОЦ из аккуратного и хорошо организованного узла командования и управления в груду бумаг, столов, проводов и разнообразного оборудования. Тишину стали нарушать стоны раненых, так как персонал штаба начал выбираться из-под мусора. Лейтенант Мэтьюз поднялась и осмотрелась. Тент был изорван, его обрывки безвольно болтались на поддерживающих шестах. На одном из них висела перекошенная карта ситуации. Столы были повалены, лежавшее на них разбросано и перемешано. Начали приходить в себя другие штабные офицеры и сержанты. Некоторые, однако, уже не могли этого сделать.

Мэтьюз начала помогать окружающим разбирать завалы и помогать вставать. Когда она подошла, чтобы помочь встать своему начальнику, майору Прайсу, она заметила яркое красное пятно на его спине. Наклонившись, она повернула его лицо к себе. Его глаза была плотно закрыты, а лицо искажено болью. Он закричал, но потом крикнул не двигать его.

Мэтьюз остановились, не зная, что ей делать. Она позвала сержанта С2.

Мастер-сержант Трент подошел и, став на колени рядом с майором, спросил, насколько тяжело тот был ранен. Не открывая глаз, Прайс ответил, что не может двигать ногами и не чувствует их. Трент посмотрел на спину Прайса.

Он осторожно разорвал рубашку BDU. В нижней части спины майора была глубокая рана. Трент подумал и сказал, что, возможно, был перебит позвоночник.

Мэтьюз, сдерживая тошноту, сказала им, что пойдет за помощью. Она встала и осмотрелась. Другие начали двигаться и помогать друг другу. Увидев начштаба бригады, она направилась к нему. Он, казалось, был неподвластен постигшей командный пункт катастрофе.

Стоя посреди его останков, он руководил действиями начальника связи бригады, пытавшегося разобраться со своей аппаратурой.

Мэтьюз подождала, пока он закончит, прежде, чем сказать ему о майоре Прайсе.

Подойдя к Прайсу, тот сказал ей найти медиков.

За пределами ТОЦ изменилось не многое. Вдали Мэтьюз заметила многочисленные воронки там, где раньше были антенны связи. Солдаты взвода связи уже сновали, ставя запасные антенны и проверяя кабели. Мэтьюз направилась к медицинской бригаде, приданной командному пункту. Подойдя к их расположению, находящемуся на противоположной стороне небольшой возвышенности, отделявшей ТОЦ от вспомогательной техники командного пункта, она услышала звуки гусеничных машин.

Она подумала, что это была гусеничная санитарная машина, которая завелась и направилась к ТОЦ. Она почти добралась туда, когда крик «БМП!» с той стороны подсказал ей, что что-то было не так. Грохот пулеметного огня, к которому присоединились малокалиберные пушки, подтвердили ее опасения. Советы каким-то образом проникли в тыл бригады и атаковали КП.

Немедленный инстинкт развернуться и бежать был подавлен побуждением увидеть, что именно там происходило, чтобы она могла дать точные сведения. Упав на землю, она быстро подползла к верхней точке возвышенности и посмотрела.

Перед собой она увидела шесть БМП, которые двигались вперед в свободном построении.

Грузовики и личный состав штабной роты расселялись в попытке избежать их. БМП, ввиду большого количества легких мишеней, замедлились и остановились, ведя бешеный огонь по всему, что попадало в их прицелы. Они, очевидно, не знали, что на другой стороне холма находился командный пункт.

Увидев все, что было необходимо, Мэтьюз побежала обратно к ТОЦ. Начштаба услышал стрельбу и уже приказал остальным офицерам штаба бросать все, что было критически важно в гусеничные командно-штабные машины М577 и готовиться к отступлению. Мэтьюз сообщила ему о том, что видела. Он подумал мгновение, а затем сказал ей отнести С2 в М577 и готовиться к выдвижению.

Они спросила о майоре Прайсе, напоминая начштаба, что они не могли перемещать его.

Он рявкнул на нее, говоря уводить отсюда М577.

У кормы машины С2 она увидела сержанта Трента и еще одного сержанта, которые смогли подготовить майора Прайса, привязав его к длинному деревянному столу и несли его в нужную машину. Мэтьюз протянула руку, все что она могла сделать, поскольку они уже опустили майора на пол машины.

Несмотря на ужасную боль, он не кричал. Он вцепился в края стола, пока лейтенант и два сержанта приподняли и задвинули его внутрь машины. Его лицо было перекошено от боли.

Его пальцы были белыми. Но он не кричал.

После того, как они погрузили его, Трент крикнул механику заводить двигатель и поднимать аппарель. Мэтьюз огляделась и увидела, что карта ситуации уже была в машине. Она повернулась к Тренту, попросила его подождать мгновение и выбежала из машины. Машина С3 уже двинулась, оставив избитый навес, поддерживающие шесты, а также полевой стол и ненужные книги и бумаги.

Мэтьюз осмотрела рабочее место С2 и захватила несколько книг и руководств. Пулеметный огонь звучал все ближе.

Сержант Трент начал торопить ее криками. Она посмотрела на массу документов, разбросанных по земле, и решила, что пытаться спасти все будет бесполезно.

Она повернулась и побежала к кормовой аппарели, которая в настоящий момент была подняла. Она рывком бросила документы, которые держала в руках, в открытою дверь, а затем запрыгнула сама. Сержант Трент схватил ее за руку и потащил внутрь, одновременно крича водителю двигаться и следовать за машиной С3. Мэтьюз, лежавшая на полу внутреннего отделения, когда машина начала двигаться, увидела в открытую дверь БМП, поднимающуюся на высоту. Она открыла огонь по ним. Трент с усилием смог, наконец, закрыть дверь как раз перед тем, как по внешней поверхности аппарели ударила пулеметная очередь.

На мгновение стихло все, кроме звука двигателя М577, хруста гусениц и тяжелого дыхания тех, кто был внутри. Четыре человека сидели или лежали в темном внутреннем отсеке командно-штабной машины, оправляясь после побега. Никто из них не знал, что происходит снаружи, не говоря уже о ходе битвы, битвы, которая очевидно вышла из-под контроля и была проиграна.

* * *
Штаб 13-го корпуса, Бендер-Аббас, Иран, 8 июля, 13.45 (8 июля, 10.15 GMT)

Вопреки здравому смыслу, генерал-лейтенант Вейр прибил в оперативный центр корпуса, когда получил извести о начале советской атаки. С тревогой он смотрел, как ситуация начала закисать. Поток чашек кофе не сделал ничего, чтобы позволить ему успокоиться, глядя на то, как офицеры штаба корпуса начали, как обычно в обстановке бедствия, метаться вокруг в тщетной попытке понять, что происходит. Вейр, расхаживая туда-сюда и закипая, смотрел, как подразделения ВВС и армейской авиации бросаются в бой без всякой координации на разбросанные цели и скопления сил противника, большинство из которых не представляло непосредственной угрозы для 2-й бригады. Приказ отвести всю бригаду к Тарому был отменен, а затем снова отдан дважды за один час.

Заместитель командира корпуса, генерал-майор, метался от одного отдела штаба к другому в попытке повлиять на ситуацию. Он поочередно орал на начальника связи корпуса и начальника оперативного отдела, угрожая отстранить их от обязанностей, если они не повлияют на ситуацию. Где-то в середине утра заместитель получил сообщение, что командир корпуса, находился на передовом командном посту в Саадатабаде, когда тот был уничтожен. Улучив возможность отстраниться от суеты и неопределенности, царивших на основном командном пункте, заместитель решил «отправиться вперед и получить контроль над ситуацией». Вейр смотрел и слушал, как заместитель приказывал начальнику штаба корпуса реорганизовать работу штаба по своему усмотрению, восстановить связь и начать концентрировать боевую мощь на направлении главного удара, где бы он не состоялся. Затем заместитель вылетел на вертолете в Саадатабад.

Вейр ждал еще полчаса, не увидев никаких изменений. Не в силах вынести то, что он ничего не мог сделать, глядя на то, как 13-й корпус и одна из его бригад вылетает в трубу, он вылетел оттуда и направился к своему командному пункту. По пути от делал в уме примечания, прогоняя в уме варианты, открытые для его корпуса. Занимаясь этим, он заинтересовался, изучал ли кто-либо из флотских офицеров в этом районе эвакуацию британских войск из Дюнкерка. Как бы неприятно это не было, он не мог сбросить со счетов вероятность того, что американские войска будут вынуждены отступить. Предупреждение, о том, что Соединенные Штаты не могли позволить себе потерять все наземные войска в Иране, данное его другом той ночью, когда он покинул Вашингтон, продолжало вертеться в его уме. Он включил пункт «эвакуация сил» в свой список забот сразу после «запросить применения тактического ядерного оружия»

В своем собственном штабе Вейра встретил начальник штаб ас сообщением от начальника штаба 13-гокорпуса о том, что вертолет, на котором находился заместитель командующего 13-м корпусом, был сбит. Согласно предварительным докладам, никто не выжил. Учитывая сложившуюся обстановку и потерю обоих старших офицеров, начальник штаба 13-го корпуса просил генерала Вейра принять командование.

На мгновение, Вейр хотел ответить нет, или, по крайней мере, что ему нужно проконсультироваться с главкомом. Однако время уходило, и ситуация требовала немедленного вмешательства.

Вейр спросил своего начальника штаба, за какое время штаб 10-го корпуса сможет принять контроль над ситуацией. Тот, предвидя этот вопрос, ответил ему, что в настоящее время не все офицеры были на месте, оперативный отдел, управление огневой поддержки, секций планирования и управления воздушным пространством будут готовы принять контроль над ходом боя у 13-го корпуса в течение трех-четырех часов, но 13-й корпус должен был продолжить поддерживать управление над всеми вопросами, связанными с личным составом и снабжением в течение еще, по крайней мере, двадцати четырех часов. Джи-1 и Джи-4, а также командование снабжения пока было слишком занято развертыванием сил корпуса. Убедившись, что его начальник штаба держал ситуацию в своих руках, Вейр сказал ему сообщить начальнику штаба 13-го корпуса, что он направляется обратно и желает получить начальника и старших офицеров штаба корпуса в свое распоряжением. Он оставил начальнику штаба несколько указаний относительно работы его собственного штаба и удалился.

Прием, который он получил в штабе 13-го корпуса, был холодным и напряженным.

Он больше не был зрителем или наблюдателем. Он был их командиром, пришедшим на смену двум, которые не справились или погибли. Офицеры и сержанты штаба смотрели на него, словно приговоренные на палача. Персонал собрался в небольшом грязном конференц-зале, вокруг длинного стола, заваленного бумагами. Когда Вейр вошел, они медленно вытянулись. Их лица выражали смесь страха, усталости и стресса. Они были избиты, думал Вейр, стоя и глядя на них. Они проиграли и сдались. В этот тяжелый момент они смотрели друг на друга, не вполне осознавая, что делать дальше.

Отчаянно пытаясь найти способ каким-то образом заставить штаб 13-го корпуса снова взяться за работу, он вдруг вспомнил битву при Маренго. Во время этой битвы, французский генерал Луи Дезе, командовавший частью главной французской армии, был отозван Наполеоном, чтобы спасти безнадежную битву. Когда они встретились, обескураженный Наполеон спросил, что он думает о ситуации. Как говорят, Дезе достал часы и ответил: «Это сражение проиграно, но теперь всего лишь 3 часа, и у нас есть ещё время, чтобы выиграть другое».

Легкая улыбка, пробежавшая по лицу Вейра, смутила офицеров штаба. Не мудрствуя лукаво, Вейр заявил:
- Джентльмены, нам предстоит много дел. Есть бой, который мы должны выиграть, и мы собираемся это сделать.

* * *
Робат-а-Абграм, Иран, 9 июля, 02.15 (8 июля, 22.45 GMT)

Иранский майор медленно одевался. Тусклый свет слабого желтого огонька керосиновой лампы освещал маленькую комнату, которая была не более, чем лачугой. Всю мебель составляли стул и матрас на полу. Изношенный летный костюм майора был аккуратно развешен на спинке стула. Какое счастье, думал майор, что я был выбран для этой миссии. С момента прихода Советов он смирился с мыслью о смерти. Это было легко. Что же касается его, то он умрет так, как подобает наследнику традиций Персии и служителю Ислама.

Он был выбран для того, чтобы совершить полет на F4, укрытом в течение многих месяцев и обрушить на и того и другого Сатану дар Аллаха. Полковник ВВС, отвечавший за операцию, лично выбрал его и спросил его согласия. Майор охотно принял его, несмотря на предупреждения полковника, что это будет полетом в один конец. Он с улыбкой ответил, что это будет полет к мученичеству и славе.

Задача была просто. Майор должен был провести F4 обходным маршрутом к точке к северу от Саадатабада. Согласно сведениям полковника, американцы и русские увязли там, деловито рубя друг друга. F4 будет нести только одну бомбу, одну ядерную бомбу. После достижения назначенной точки, майор щелкнет тумблером, который запустит цепную реакцию. Возможности сбросить бомбу не было.

Устройство было слишком грубым и механизм, необходимый для сброса, находился за пределами их возможностей. Даже если самолет разобьется, устройство не сработает. Только точная последовательность команд могла обеспечить подрыв. F4 по сути, превращался в пилотируемую ракету.

На самолете работало так мало систем, что и это было неплохо.

Майор не думал о том, что станет с его семьей или нацией. По сравнению с тем, что он собирался совершить во имя Исламской Революции, это было несущественно. Важно было наказать неверных, которые обесчестили его страну. Он знал, что то, что он намеревался сделать, было правым делом. Он приложит все свои усилия в качестве пилота, чтобы сделать это. Все, что будет потом, будет в руках Аллаха.

* * *
Алиабад, Иран, 9 июля, 02.30 (8 июля, 23.00 GMT)

День, который начался так хорошо и столько обещал 28-й общевойсковой армии, испортился после полудня. Прорыв и окружение противника, которые ожидались через несколько часов, так и не состоялись. Вместо того, чтобы прорваться через америкнскую пехоту, развернутую к югу от Харванда, атакующий полк втянулся в обмен ударами. К тому моменту, как к вечеру последние остатки твердолобой вражеской пехоты были выбиты или отошли, 381-й мотострелковый полк утратил боеспособность.

Даже это не означало конец всех проблем 28А. Когда 127-й мотострелковой дивизии удалось, наконец, бросить свой танковый полк чрез позиции пехоты и захватить Таром, он был встречен американским батальоном, оснащенным ударными вертолетами АН-64.

Стесненный местностью и узкой горловиной прорыва, удерживаемой 381-м МСП, танковый полк стал легкой целью. Залпы ракет «Хеллфайр» дождем обрушились на негибкие построения и сеяли опустошение среди танков, неспособных нанести ответный удар.

Только ценой экстраординарных усилий и больших потерь Красных Военно-Воздушных сил* угроза ударных вертолетов была, наконец, ликвидирована. Но успех пришел слишком поздно для танкового полка 127-й МСД.

* Советские ВВС никогда так не именовались. До 1924 года они назвались Рабоче-Крестьянским Воздушным Флотом, до 1946 - Военно-Воздушные Силы РККА, и после 1946 - Военно-Воздушные Силы СССР

Во второй половине дня показалось, что сопротивление американцев ослабело. Воздушные действия прекратились. Войска вышли из боя и отступили. Какое-то время полковник Сулвина подозревал, что американцы готовились использовать тактическое ядерное оружие. Чтобы предотвратить это, подчиненным командирам было приказано вступит в контакт с противником и оставаться поблизости от него (вы не сможете ударить ядерным орудием по врагу, который находится так близко к вашим собственным силам, что может быть затронут вашим собственным оружием). Однако офицер разведки армии сообщил, что наблюдается снижение деятельности, которая может рассматриваться как признак подготовки к неминуемому использованию ядерного оружия. Отступление стало рассматриваться как часть общего отступления на позиции к югу от Саадатабада. Тем не менее, Сулвина приказал сохранять ядерное орудие армии в готовности к немедленному использованию. На всякий случай.

Тем времени, Сулвина решил разобраться с 33-й танковой дивизией. Если офицер разведки был прав относительно отступления американцев, настало время ударить, и ударить изо всех сил. Вскоре после наступления темноты, 33-я танковая дивизия двинулась вперед и начала продвигаться к Саадатабаду. Сулвина считал, что для него и для американцев открыты все варианты. Если американцы сумеют пройти Саадатабад и занять сильные оборонительные позиции к югу от города, 28А не будут иметь достаточно боевой мощи и боеприпасов, чтобы прорвать их или провести спланированную атаку на прорыв.

При отсутствии запасов топлива о фланговых маневрах не могло быть и речи. Все зависело от способности 33-й танковой дивизии застать отступающих американцев, пока они будут еще открыты и разбить их. Чтобы продолжать оказывать на врага давление, 67-й мотострелковой дивизии было приказано двигаться на юг вдоль главной дороги от Хаджиабада к Тарому. 33-й танковой дивизии, наступающей западнее, следовало мчатся мимо отступающих американцев и поразить их во фланг иди, если будет возможно, обойти с тыла. Все зависело от скорости.

Уже в четвертый раз за последние десять минут Сулвина посмотрел на часы, а затем на карту. Она не обновлялась уже четыре часа. Он встал и подошел к оперативному дежурному.
- Есть что-либо от 33-й танковой дивизии?

Майор порылся в докладах и начал читать отчет о состоянии, полученный от этого подразделения. Сулвина перебил его:
- Когда был получен этот доклад, товарищ майор?

Майор посмотрел на отметку времени и ответил:
- В двадцать два сорок пять, товарищ полковник.

- А вам не кажется, что мы должны выяснить, где они находятся сейчас, и что случилось за последние четыре часа? - Спросил Сулвина.

- Конечно, товарищ полковник. Мы пытались. Тем не менее, большинство средств связи в настоящее время подавлено. Американцы направили большую часть радиоэлектронных помех от своих наземных и воздушных средств против 33-й танковой дивизии. Остальные направлены против 67-й МСД. У нас большие трудности.

Лицо Сулвины налилось краской, и он ударил кулаком по столу:
- Черт тебя подери, майор! Если бы я хотел услышать оправдания, я бы так и спросил. Я хочу знать, где они находятся и что с ними происходит! Узнать немедленно!

Майор, подавшийся назад от этого внезапного взрыва, посмотрел на полковника и ответил просто:
- Да, товарищ полковник, будет исполнено.

Сулвина вышел и окунулся в прохладный ночной воздух. Он устал. Стоя в темноте и куря сигарету, он посмотрел на звезды и подумал, что они видели там, на юге. Каким разочарованием было быть здесь, будучи не в силах как-либо повлиять на ход боя. Он сожалел, что не был впереди, с передовой колонной. Там он, по крайней мере, мог бы что-то сделать.

* * *
Пять километров к северо-западу от Тарома, Иран, 9 июля, 03.05 (8 июля, 23.35 GMT)

Майор Воришнов шел в темноте вдоль затихшей колонны танков.

Часы ожидания и уход от воздушных атак сменились безумным рывком на юг в темноте через козьи тропы и сухие русла. Когда им, наконец, дали приказ двигаться вперед, это было встречено коллективным вздохом облегчения.

Наконец они получили возможность закончить бой, раз и навсегда. Скорость движения на юг подкрепляла эту надежду.

Однако после 02.00 эта надежда умерла. Танки начали по одному выпадать из колонны. Воришнов, следовавший замыкающим, останавливался у каждого. Сначала он думал, что экипажи засыпали. Но когда он остановился у первого же танка, он обнаружил, что члены экипажа были в сознании, но спешились.

Он сразу же предположил, что имела место неисправность. Однако командир танка встретил его с известием, которое было гораздо более серьезным. У них закончилось топливо. Воришнов раскритиковал командира танка за то, что тот не дозаправился и ушел, не дожидаясь ответа.

Но прежде чем собственный танк Воришнова прошел еще километр, он наткнулся на второй остановившийся танк. Его экипаж также спешился, по той же причине: закончилось топливо. На этот раз Воришнов не сказал ничего. Он вернулся в свой танк и спросил механика, сколько топлива было у них. От ответа по его спине пробежал холодок. Счетчик показывал, что баки танка были пусты. Он немедленно связался с командиром батальона и доложил о проблеме. Командир приказал батальону сойти с дороги и остановиться на десять минут. Когда это было сделано, он вызвал по рации Воришнова и приказал ему спешиться и лично проверить, сколько топливо осталось в каждом танке, а затем доложить ему.

К тому моменту, как Воришнов закончил и подошел к танку командира батальона, находившемуся в передней части колонны, там уже был командир полка.

Воришнов отдал честь двум полковникам и сообщил:
- Как мы и подозревали, у батальона закончилось топливо. У половины танков, включая мой, счетчики показывают пустые баки. Командир одного из этих танков сказал, что он понятия не имеет, может ли его танк снова завестись. Также у нас три танка, у которых запас полностью израсходован. Остальные танки почти пустые.

Он собирался добавить, что батальон больше не мог двигаться вперед, но решил этого не делать. Вывод был очевиден, но решение должен был принимать командир, а не начальник штаба батальона.

Командир полка заговорил первым:
- Мы должны двигаться. Продолжайте, пока сможете. Я уверен, что топливо будет.

Командир батальона, не колеблясь, высказал несогласие:

- Товарищ полковник, мы не сможем сделать этого. Если мы исчерпаем запасы топлива, батальон окажется растянут и не сможет маневрировать. Танки превратятся в не более, чем стальные Доты на дороге и станут легкой добычей для авиации или контратаки. Мы должны остановится и занять позиции круговым охранением, пока не подойдет топливо. Мы должны идти вперед только тогда, когда сможем сделать это всеми танками и с некоторой долей уверенности в том, что не останемся без топлива посреди боя.

- Я не могу остановить атаку. У меня нет на это полномочий, - сказал командир полка.

Командир батальона выпалил в ответ, будучи слегка взволнованным:
- Товарищ, либо мы остановим атаку теперь, пока мы еще все вместе и у нас есть топливо для маневра, или мы дождемся, что нехватка топлива остановит нас, когда этого уже не будет.

У вас единственный выбор товарищ полковник: или ваш полк останется вместе и будет иметь некоторую боеспособность, или он окажется разбросан по всем окрестностям. Нехватка топлива уже остановила нас.

Командир полка во вздохом признал, что тот был прав. Прежде, чем вернуться в свою командную машину, он приказал командиру батальона занять оборонительные позиции, обращенные на запад. Следующий батальон сделает то же самое, развернувшись на восток.

Когда командир полка ушел, Воришнов повернулся к командиру батальона и задал вопрос, на которой ни один из них не нашел ответа:
- Что теперь?

* * *
К северо-востоку от Саадатабада, Иран, 9 июля, 03.55 (9 июля, 00.25 GMT)

Контроллер АВАКС уже более пятнадцати минут следил за одиночным самолетом, подходящим с северо-востока. Сначала его это мало волновало. Самолет летел очень низко и сравнительно медленно.

Тогда его осенило, что это был разведчик. Он сообщил командиру и немедленно начал обследовать окрестности в поисках истребителей, обеспечивающих прикрытие на высоте.

Там не было ни одного. И он, и командир нашли это странным. Отправка разведчика без прикрытия не была нормальным явлением. Одиночка без прикрытия был все равно, что покойником. Убедившись, что все действительно было так, как было, командир приказал поднять истребители из Бендер-Аббаса и перехватить его. Приказ по войскам требовал не давать Советам никакой возможности вести воздушную разведку.

Армия предпринимала маневры, делая что-то действительно странное, и никто не хотел, чтобы русские застали их прежде, чем они будут готовы.

* * *
Приказ на взлет застал Мартена в полудреме. После вчерашнего он пахал за эскадрилью. Звено «Омаха» в одиночку совершило восемь вылетов, из них четыре штурмовых, три раза на прикрытие собственных разведывательных самолетов и один раз на перехват русского разведчика. Люди и техника эскадрильи достигли своего предела. А Мартен когда-то думал, что никогда не дойдет до состояния, когда ему уже не будет нравиться летать.

Он был не прав. После вчерашнего он был сыт по горло.

Он и его ведомый механически прошли предполетные процедуры. Хотя наземные команды тоже валились с ног, они сделали свое дело, чтобы подготовить два F-15 к вылету. Из-за истощения все процедуры заняли больше обычного.

Когда F-15, наконец, поднялись в воздух, и Мартен связался с контролером АВАКС, тот усмехнулся:
- Доброго утра. Ненавижу будить вас в такую рань, ребята.

Мартен позеленел:
- Не тарахти, чучело, и дай мне вектор.

Командир на АВАКС, контролирующий переговоры, вызвал их обоих и приказал ограничиться установленными процедурами. Мартен хотел послать его нахер, но решил этого не делать. Не было необходимости посылать пернатого полковника в такую рань.

Следуя указаниям контролера, звено «Омаха» зашло на «богги». Как только они вошли в указанную зону, «Уиззо» Мартена включил радар и начал искать цель. С этим не возникло проблем, так как «богги» продолжал лететь по прямой, низко и медленно. Ведомый остался прикрывать его, а Мартен спустился на «богги». Взяв его на прицел, «Уиззо» крикнул:
- Эй, Эд, да этот парень настоящий зомби. Летит низко и тупо. Давай поиграем с ним.

Мартен подумал над этим, но решил так не делать:
- Да ну его на хрен, Фрэнк. Это слишком легко. Давай просто шлепнем это чучело и пойдем домой. Без сомнения, сегодня будет настоящий дурдом, как и вчера.

«Уиззо» согласился и дал Мартену окончательные данные для настройки. Мартен принял их и настроил прицел. Услышав сигнал, говорящий, что цель в захвате, он на мгновение отложил пуск.

«Богги» продолжал лететь низко и прямо, не пытаясь уклониться:
- Господи, Фрэнк, да он, наверное, заснул. Или действительно спешит встретиться со своим создателем.

- Эд, если это так, давай, сделай ему приятно.

Без дальнейших колебания, Мартен выпустил ракету «сайдуаиндер» ближнего радиуса действия. И он и «Уиззо» отслеживали ее, пока она не попала. В предрассветной мгле они увидели небольшой взрыв впереди и под ними. Сразу же после этого отметка на радаре исчезла, подтверждая, что Мартен получил своего десятого сбитого.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/46392/186222

Переводчики: Zarevich