Готовый перевод Flesh and Spirit / Дух и плоть: Часть первая. Глава 7

Я засмотрелся вслед Джулиану, когда он бросился к воротам аббатства. Но только на мгновение. Дела ухудшаются все быстрее. Первые всадники прогрохотали в сторону аббатства, взметая мечи, плащи и вымпелы. Маленькая горстка ощетинившихся копий медленно двинулась от центра поля по направлению к сторожке - подальше от приближающегося шума, который означал ничто иное, как то, о чем я предполагал насчет господина ,которого они защищают.

- Отец-настоятель! - сам аббат Лувиар выбежал из туннеля сторожки, когда я взял курс по неровной земле вдоль стены от ворот, - Во имя Создателя, Немезио, почему они не внутри?

- Их офицеры отказались. Их господин настаивает, чтобы вы...

- Бегом, Немезио! Запусти его внутрь сейчас же. По моей команде, как твоего наставника в служении Иеро, под угрозой твоей бессмертной души, проводи людей лорда через ворота. Ты меня понял? Брат Браун, Фескол... звоните в колокола!

Настоятель бросился в бурлящую толпу. Когда сигнал тревоги распространился со стороны периметра, аббат Лувиар прошагал прямо сквозь стой смешавшихся солдат.
- Встать! - вскричал он, переходя от одного к другому, золотой солнечный луч на его груди сверкал в свете факелов, - Вы должны подняться еще раз. Встать и взять в руки оружие. Поддержать своих товарищей, что уже встали. Наврон нуждается в вашей силе. Вашим детям и детям ваших детей необходимо ваше мужество. Если добро рождено из вашего страдания, тогда эти всадники не должны обнаружить вас спящими. - он потянулся к усталым рукам и положил ладони на забинтованные головы, - Вы мужи Ардры, люди света Йодварда! Могучий Иеро направит ваши руки ,но для этого нужно встать. Этот бой будет важнее, чем все, что были до этого. Здесь ставки выше, чем все мы вместе взятые.

Я был поражен. Один за другим люди, которые за момент до этого были лишь призраками воинов, лишенные крови и силы духа, похватали пики или копья и встали на ноги, опираясь на своих товарищей, стоящих рядом, и повернулись лицом наружу. Никто из них не обратил внимания на рыцарей, отступающих к аббатству.

Я хотел позвать Лувиара.
- Тот, кого вы защищаете, больше недостоин жизни; он предает своих людей из гордости и жадности!

Но аббат был вне моей досягаемости. Как порыв воздуха в течении битвы, он крутился, прикасался и успокаивал.
- Поднимись, и архангелы присоединятся к тебе со своими щитами и мечами. Потому что ты не должен умереть в этот день. Покажи Наврону силу своего духа!

В самом деле, голос аббата несся через море окровавленных лиц, как пение архангельских труб, и его было почти достаточно, чтобы вернуть меня в гущу противостояния, которого я избежал. Не ради трусливого принца, прячущегося за спины своих солдат, не ради золотой Ардры или трудолюбивого Мориана, или таинственного горного Эванора. Но, пожалуй, ради доброго короля Йодварда, который жил с ангелами и мечтал о Навроне, Сердце Мира...

Даже когда я считал захваченное у других людей оружие слишком плохим для использования, я отбрасывал понятия умирающих. Я не был готов умереть для кого-то или чего-то. Сражаться не в полную силу было равносильно приглашению Перевозчика.

Я поднялся на нежный фартучный склон у стены и взял в сторону от сторожки, смирившись с длинным, полным несчастий путешествием. Стены аббатства привели меня обратно к реке. Где-то же монахи соорудили мост, чтобы перебираться через мост на пастбища для скота. Густая влага ночи превратилась в холодные брызги на моем лице. Проклятье, у меня даже нет капюшона, чтобы прикрыться от дождя.

- Вейлен! - оклик напугал меня, и я глянул через плечо. Бледное лицо с линией коричневых бровей появилось из темноты позади меня, - Вы должны немедленно вернуться за стены, Вейлен.

Кости Иеро, откуда взялся монах?
- Ах, брат Гилдас, - сказал я, - Должно быть вы не знаете, как опасно этой ночью.

Моя походка была медленной и неторопливой на неровной поверхности. Гилдас быстро догнал меня, схватил за руку и заставил остановиться.
- В этом мире нет ничего, кроме опасности. Ничего простого. Ничего невинного. И иногда те, кто мнят себя самыми искушенными, оказываются наивнее всех остальных.

Концепция монаха, рассказывающего мне что-то о мире, заставила меня фыркнуть.
- Иногда человеку следует заботиться о безопасности своего тела равно как о безопасности души. Байярд из Мориана охотится за своим братом, и любой, кто заступит ему путь - глупец. А в перспективе мертвый глупец. Хоть аббат Лувиар, похоже, и не согласен, но я сомневаюсь, что Иеро заставляет нас разбрасываться собственными жизнями ни за грош.

Бессмысленная смерть была не единственным риском, если б я остался. У Байярда, несомненно, имеются чистокровные спутники. Первый же допрос обитателей Гилларина приведет к моему краху. Время только увеличивало решимость Реестра в определении рекондеров.

Я прохромал мимо брата Гилдаса. Он кинулся наперерез и мягко, но настойчиво перегородил мне путь.
- Бог вручил твою безопасность в наши руки, Вейлен. Пожалуйста, верь, что мы подходим к этому очень серьезно. Ты не должен уходить.

Я очень сильно хотел поверить ему. Дождь сменился ливнем. Мое бедро болело. Меня уже трясло и с собой не было никакой провизии. Все, что ждало меня во тьме и сырости - чума, морианские клинки и голодная зима.
- Но эти всадники...

- ... не найдут того, кого ищут. Клянусь тебе, у них не будет причин штурмовать наши стены. Этой ночью опасно за пределами Гилларина, а не в нем. Возвращайся. Быстрее. И верь.

Его хватка оказалась намного сильнее, чем я ожидал. И, возможно, его вера тоже. Это повлияло сильнее, чем погода и мои бедные перспективы, что разбили в прах мою решимость. С тех пор, как я впервые воевал, я ненавидел последние моменты перед битвой, когда казалось, что границы между землей и телом, между прошлым, настоящим и будущим, между знанием и опытом растворяются. Но это место... каждое мгновение, что я проводил на поле, умножало эти ощущения отсутствия опоры. Также, как ветер, рвущий мои волосы и одежду, я ощущал стремительный натиск морианцев. Как море, разбивающееся у моих колен, я чувствовал ардранцев, делающих шаг им навстречу. Где-то вдали дико заржала лошадь, и среди ардранцев раздалось "Ура!". Моя душа болела... я жаждал вина... медовухи... жестких духов или мака... доулон... что угодно, только бы не чувствовать все это.

Когда ливень пропитал мои волосы, и вода начала стекать по шее вниз, я обиженно позволил Гилдасу вернуть меня обратно.
- Ответь мне на один вопрос, брат, - сказал я, когда монах подстроился под мои шаги, - Что было бы, если бы я попрощался с тобой используя аурелианское слово, означающее "мы сохраняем"?

Хоть Гилдас и не сбился с шага, но его рука внезапно задеревенела. Прошло мгновение.
- Ну, здесь, в Гилларине, сохранять знания - наш удел. Многие здесь используют в качестве вызова "тениамус", чтобы воспрячь духом. Это напоминание о долге и служении богу. Вейлен, ты никогда не упоминал, что понимаешь аурелианский. Большинство послушников должны сперва выучить его. какие еще таланты ты скрываешь?

Я похолодел. Мне следовало предполагать, что он вернет мне мой же вопрос. Глупый болтливый дурак. Выкручивайся. Выдумай историю...
- Я раньше обучался... в каришской благотворительной школе под Имиром... изучал язык. Мне сказали, что у меня хорошее произношение, чего не скажешь о написании.

Бормоча проклятия, когда поскальзывался, и благодаря богов за то, что даровали мне вьющиеся волосы, бледное лицо и исключительный рост так нехарактерные для чистокровных, я хромал вдоль стены обратно к сторожке. Наклонный земляной фартук давал преимущество. Большинство всадников уже достигли ардранского периметра. Оружие со звоном столкнулось. Люди и кони кричали...

- Они не должны проливать кровь на этом поле, - сказал я, содрогнувшись.
Когда последние лучи солнечного света пронзили облака и окрасили бушующее море тел оранжевым и алым, мысль заставила мои вены вспыхнуть, а живот взлететь, как тогда в монастырском дворе. Джулиан назвал Гилларин святой землей. Возможно, это и было то, что я ощутил.

- Пролитая кровь является великим злом, - сказал Гилдас, - Тем не менее, в некоторых случаях это необходимо. Кровь, пролитая насильно, имеет великую силу для добра.

- В некоторых случаях, возможно, - Но не в этом. Я заковылял быстрее. - Король Йодвард даже не подозревал, что его сыновья обратят Наврон в руины.

- Так вы не присягаете на верность ни одному из принцев.

- Верность никогда не вернет кровь в жилы людей.

Мы достигли сторожки в тот момент, когда группа рыцарей проходила под аркой, двигаясь как многоножка, бойко обходя помятые щиты, кровавые тряпки и узлы и несколько лежащих пластом тел, которые не смог поднять даже призыв аббата. В центре круга копейщиков, поддерживаемый руками слуг, защищенные от дождя растянутым над головой плащом, под серебряной кольчугой и бело-фиолетовым атласом затерялись перепутанные светлые волосы, которые женщины называли спутанным золотом, и смутно угадываемая бледная кожа. Как так, Перрин из Ардры подвергал своих людей опасности, пока его не пригласили в убежище с пышностью. А теперь они спасали его. Держу пари на книгу моего деда, что он больше пьян, чем ранен. Стоимостью плаща, который рыцари удерживают над ним, скорее всего, можно оплатить месяц кормежки для его легионов или нанять отряд наемников, чтобы помочь нам.

- Брат Виктор, - воззвал Гилдас к младшему монаху, который стоял в сводах входа и с ужасом наблюдал за битвой, - Могу я попросить тебя сопроводить Вейлена в лазарет? Долг зовет... - Гилдас братски похлопал меня по руке и побежал вперед вместе с копейщиками.

Как только Гилдас и компания принца Перрина скрылась в тоннеле, ардранцы, оказавшие сопротивление, обратились в бегство. Ночь и смерть ехали позади морианских всадников, когда их центральный клин врезался, чтобы рассечь ардранские силы надвое.

Брат Виктор, плотно сбитый маленький человечек, чьи черты лица, казалось, находятся на грани соскальзывания с лица, лишенного подбородка, отвел глаза от поля, заботливо взял меня за руку и принудил меня пойти в туннель под сторожкой.
- Брат Вейлен? Зачем вы, проситель что принес нам...

- Да, да, карты Картамандуа, - сказал я, напрягаясь, чтобы посмотреть через плечо, - И вы можете посмотреть их в любое время, если просто ненадолго задержитесь.

На полпути по туннелю большие дубовые ворота еще были открыты. Я затащил брата Виктора в пространство между левой створкой ворот и стеной, где я сумел осмотреться и разглядеть, что же здесь произошло. Я чертовски сильно хотел в этом разобраться.

Аббат стоял у внешнего выхода туннеля, выделяющийся в отсветах факелов и стали.
- Сюда, храбрецы, спешите! Ты, кто избежал меча и палача, по милости Иеро найдешь тут спасение. Рукой Святого Гиллара обретешь исцеление...

Но морианцы окружили отступавших ардранцев и быстро перекрыли вход в туннель частоколом копий. Фырканье и храп взволнованных лошадей, бряцанье оружия не могли заглушить гневных криков и протяжных воплей раненных.

Сквозь давку проталкивался небольшой отряд всадников, возглавлял который человек с бычьей шеей на гнедом боевом коне. Оба, конь и всадник, были облачены в алое и голубое - не глубокие алый и индиго в стиле аурелианских нарядов, а распространенные крапп и вайда.

Байярд, герцог Морианский, прозванный Кузнецом, кичился своим происхождением, дорожил им, как и любой чистокровный. Он утверждал, что его морианская мать, дочь обычного кораблестроителя, усилила королевскую кровную линию Каэдмона с необычайной силой. Он устроил грандиозное шоу, отрекаясь от шелка и дорогих тканей в пользу грубой шерсти и избитой бронзы, и верил, что это объединило его с его народом.

Возможно. Я встречал тех, кто удостаивал Байярда звания старшего ребенка Йодварда, и, таким образом, за недостаточностью доказательств обратного, считавших его законным наследником. Даже при жизни короля безжалостные кампании Байярда против ханскерцев почитались теми, кто жил в поречье. Но я не встречал ни мужчин, ни женщин, ни простолюдинов, ни благородных, кто бы любил этого мужчину.

- Кто здесь проехал, священник? - лошадь принца Байярда стояла нос к носу с аббатом, - Я бы хотел знать, что за люди стремились познать ваше гостеприимство этой ночью.

- Ваша Светлость, - аббат склонил голову и развел руки, - Увы, только мертвые прошли через наши ворота этой ночью. Я предлагал этим людям святое убежище, но вместо этого они выбрали сражение. Как Иеро будет судить тех из нас, кто стоит у власти, и не предотвратил такие ужасы?

Лицемерие среди властьимущих, и даже духовенства, не было для меня сюрпризом. Но я был шокирован откровенной ложью аббата, особенно в абсолютной искренности ее подачи.

Принц Байярд, конечно же, имел дело с ложью и лицемерием.
- Докажите мне, что никто здесь не проходил. Мои люди уверены, что видели рыцарей возле ваших ворот. Уверен, что святые братья не прячут мечи и копья в собственных штанах.

Оруженосец из его сопровождения хихикнул.

Аббат проигнорировал грубую шутку и протянул руку в приглашающем жесте.
- Входите, если пожелаете, Ваша Светлость, хотя я должен настоять, чтобы вы оставили оружие позади. С благоволения вашего благородного отца Гилларин является нейтральной территорией.

Правда, что ли? Если аббат с настоятелем оставили ардранских солдат вне стен целенаправленно, то получается Лувиар мог продолжить отстаивать нейтралитет этой земли и таким образом сохранить дар короля Йодварда на эту плодородную землю? Он размещал дворянина из Эванора в гостевом домике. Но тогда почему спрятал Перрина?

- Препятствие поимке предателя вряд ли является нейтральным деянием! - отрезал принц Байярд, высказывая мою собственную мысль. - Весь ваш благочестивый треп в последние месяцы, все призывы отца к переговорам с этим трусом. Сейчас выявляется ваша истинная верность. Вы выстроили себя и своих святых братьев на площади этих истощенных денди, и если вы укрываете его, я разберу это здание на камушки, пока вы висите на собственных кишках и смотрите на это.
Боевой конь Байярда фыркнул, разыгрался и попятился. Принц тяжелой рукой натянул поводья.

- Иеро призывает нас открывать наши двери всем страждущим и мы не задаем вопросов об их прошлых грехах и будущих планах, - аббат не сдавался, каждый его слог был точен и ясен, - Мы будем рады принять любого из ваших братьев, так же как рады принимать вашу светлость или самого захудалого из ваших воинов, или вон ту жрицу, вашу спутницу, что отрицает короля, бога и человеческую душу. Я заявляю, что никто не проходил через эти ворота во внутренние дворы, там лишь моя братия и мертвые. Опустите оружие и пройдите взгляните сами или отправьте кого-то из своих людей. Но я бы хотел вам напомнить, что проявление жестокости во внутренних стенах аббатства наложит запрет на душу, который недостоин наследника Йодварда и человека, который желает, чтобы Иерарх Ардры - мой господин - подтвердил законность принятия короны.

- Вы много себе позволяете, священник, - в этот момент я бы не хотел оказаться на месте коня Байярда. Представляю, как безжалостная рука принца рвет поводьями рот бедного животного.

Байярд прищелкнул пальцами затянутой в перчатку руки стоящим позади него. Человек выскочил из-за коня, поклонился принцу и зашагал сквозь тоннель к площадке для сбора подаяний. Мое сердце запнулось, когда дрожащий ламповый свет показал, что на нем плащ бордового цвета - цвета, отличающего чистокровных, работающих среди обывателей. Но было еще что-то...

Я таращился ему вслед, когда он прошел мимо меня. Невысокий, широкоплечий мужчина с густыми черными волосами и бородой, чье лицо было наполовину скрыто шелковой маской. Его кошачья походка... мягкая, уверенная, с оттенком вальяжности... такая знакомая...
Оказавшись во внутреннем дворе он опустился на колени и коснулся рукой земли, затем поднялся и скрылся из виду.

Я дернулся, будто хотел последовать за ним. Брат Виктор сильно вцепился в мою одежду. Я пришел в себя и глубже забился в нашу нишу за воротами. Боги, если он увидит меня... Я закрыл глаза, не смея шелохнуться, пока твердые шаги не протопали мимо нас снова. Затем я выглянул из-за края ворот.

- Священник говорит правду, Ваша светлость, - высокомерие чистокровного отозвалось бронзовым звоном в тоннеле, его слова были произнесены совершенно прямо и без всяких эмоций. Я бы узнал голос Макса где угодно. Это сделка, - Единственные ардранцы во дворе мертвы - все шестеро. Я подтверждаю их состояние. За пределами этого тоннеля только одни следы, кроме отпечатков сандалий монахов. Пара ботинок прошли за ворота, а не во внутрь. ни одни из внутренних ворот не показывают, что в них входили солдаты или принцы. Ваш венценосный брат, конечно же, покинул Ролинг вместе с этим сбродом, но либо оставил их по дороге, либо все еще находится с ними снаружи.

Принц Байярд грузно развернул лошадь и стал взбираться обратно в поле. Мой брат Макс закинул свое сбитое и мускулистое тело на коня и поскакал вслед за ним вместе с оставшимся сопровождением.

Медленно я расслабил кулаки и плечи. Гораздо сложнее было избавиться от отголосков насмешек и издевательского смеха, которые навечно остались витать в воздухе вокруг моего брата, как вонь, окутывающая навозную кучу.

Тем логичнее, что Макс признал герцога Морианского своим повелителем. Мой отец был достаточно умен, чтобы связать своих детей престижными контрактами, не связанными чувствами или родственными связями или даже звонкой монетой. Макс гордился своим остроумием и интеллектом, и всегда был амбициозен, так что можно быть уверенным, что контракты, за которые он брался, были подобраны согласно его вкусам.

- Давай уже, - сказал брат Виктор, дергая меня за рукав, - Нет нужды смотреть, что они будут делать сейчас. Мы должны молиться о милосердии и о душах, как похитителей, так и заложников.

Нет. Совсем не обязательно смотреть дикий танец победителей и побежденных. Крики преследовали нас до опустевшего двора для сбора подаяний. Я знал, что здесь делал Макс: присел и прикоснулся к камню, затем позволил капле магии вытечь, призвав нашу семейную способность к поиску, которой мы научаемся пользоваться, как только начинаем ходить. В то время, как дороги и тропы сохраняют память о тех, кто по ним проезжал в течение долгого времени - ворота аббатства, вероятно, смогли бы даже показать пути самого Йодварда - отпечатки на мощеном дворе смогли бы рассказать только о тех, кто прошел по ним в эту ночь.

Самостоятельно я не посмел прочитать следы, даже если предположить, что я смог бы использовать магию на следующий день после доулона. Я не посмел воспользоваться хоть какими-то чарами рядом с Максом. Мой брат, чистокровный с более чем десятью поколениями разведчиков и картографов в роду, не за что не упустил бы остаточные явления от применения магии чистокровных, точно так же, как он не пропустил незаметные следы солдатских сапог или туфлей принца.

Но где были принц Перрин и его копейщики?
Как только мы с братом Виктором пересекли двор для подаяний и прошли через превратную арку, я оглянулся, чтобы взглянуть на сторожку и крошечные окна священных комнат, сейчас плотно закрытые ставнями. Импульс удовлетворения заставил улыбнуться. Ну конечно же, у монахов имеется путь в комнаты святилища в обход тоннеля, где-нибудь в темных нишах и уголках вдоль стен за воротами, так, чтобы наблюдатель мог быстро спуститься, чтобы открыть ворота просителю. Брат Гилдас должен был знать. И могу спорить на собственную руку, что вторая лестница ведет в комнаты от внешней стены, таким образом, чтобы монаху не нужно было пересекать шумный двор для подаяний, чтобы заступить на наблюдательный пост.

- Пожалуйста, идите вперед, - сказал я брату Виктору, тащившемуся уже со скоростью улитки, - Мои ноги устали, и я бы хотел... помолиться...пока иду. Я сумею сам найти дорогу к лазарету.

Маленький монах колебался. Я убеждал. Он уступил.
- Ну, если вы в этом уверены. У меня есть обязанности. Мы должны готовиться спасти тех, кого сможем.

Как только он исчез в лабиринте тисовых зарослей, я сошел с тропы, протоптанной в густой преграде живой изгороди, и поспешил путем, приведшим меня во внешний двор. Спустя несколько сотен кверков южнее двора для подаяний, крутая лестница привела к проходу на вершину внешней стены аббатства. Посылая проклятия в адрес своих утомившихся бедер, холодного дождя, который хлестал меня по лицу, и узких скользких ступеней, я потащился вверх по лестнице.

Я хромал на север вдоль стены, осматривая двор для пожертвований. Путь внезапно оборвался у южной надвратной башни. Железная дверь была хитро устроена в стене башни: удобный вход для монахов, позволяющий присматривать за убежищем, или заблудившихся принцев, чтобы проскользнуть в стены аббатства незамеченными.
Дождь смыл их грязные следы.

Ветер бушевал, хлопая моим одеянием, как парусом, и донес с расположившегося внизу поля ввинчивающийся в нервы крик. Нездоровое любопытство заставило меня перегнуться через парапет, чтобы взглянуть на сцену, разыгравшуюся у ворот. Тьма, недвижные формы лежали повсюду. Несколько бесформенных существ сновали между ними на периферии, где дождь загасил факелы - это монахи, которые разыскивают живых или молятся за мертвых или, возможно, падальщики, выбравшиеся из леса на запах военной кампании, как крысы, следующие за порванным мешком с зерном.

Большинство людей Байярда, некоторые верхом, некоторые пешие, толпились у большого костра недалеко от сторожки. Небольшая конная группа расположилась чуть в стороне - Байярд, Макс и третий всадник: стройная воительница, одетая в серебряную кольчугу и оранжевый плащ, ее длинные светлые волосы развевались в потоках ветра. Жрица Гехоум.

Гехоум не самые милые боги, совершенно непохожие на препирающихся супругов, Кемена и Самель, чьи похотливые наклонности населили мир младшими богами и чья преданность земле создала защитника Данае для обогащения и охраны. И уж тем более не походили на добродушного Иеро, бога-отца\бога-брата каришцев, обещавшего прислать ангелов, чтобы доставить нас в свой небесный замок, если мы оставим свой грешный путь. Гехоум были слепыми бессмертными силами, которым не было дело до смертных созданий, существующих только благодаря их терпению.

Еще один душераздирающий крик раздался из центра группы. А потом еще один. И еще.
Мои пальцы вцепились в каменный блок стены, пока хриплый, булькающий крик не прекратился. Толпа смещалась и волновалась. Затем крики возобновились, но уже в другом тембре.

Ардранцы не знали, куда ушел их принц. Они считали, что он остался на поле боя в лесах Ролинга. Скольких из них убьют Байярд и жрица, пока не поверят в их слова?

Почему я остался и прислушиваюсь к тем ужасам, что они творят? Я не мог помочь несчастным. И должен был вернуться в лазарет. Но какой-то блудный клочок совести запретил мне искать удобство кровати, пока вблизи люди оглашали криком свои последние часы на земле.

Я был не единственным наблюдателем. Высокий, налысо обритый монах стоял напротив сторожки Гилларина, золотой соликейл на его груди сверкал в обжигающем свете. Был ли аббат доволен таким исходом? Была ли кровь солдат достаточной ценой нерушимости этих стен?

Холод пробрал мое тело. За пределами света костров, ночь поглощала все. Я всматривался в дождь, пока мои глаза не вылезли из орбит. Там! Еще движение, будто чернильный червь скользнул вниз по склону. Внезапно пение рога пронзило ночь - не яркое трубное выдувание, а низкий, глухой звук, что внедрился, как холодное железо в основание моего позвоночника.

Группа у костра распалась. Морианские воины бросились возвращать своих коней, а их лидера - судя по размерам и сложению, я решил, что это Байярд - окружили твердой оборонительной линией.

Стена полуночи разрушила защитную линию морианцев, как топор разбивает комок грязи. Лошади поднялись на дыбы и заржали. Часть всадников упала; некоторые вылетели из седел, когда их лошади понесли.

Черный туман окутал поле, скрывая скрючившихся пленных, мертвых, раненых и отстающих. Вопли ужаса слились в единый хор.
Когда стена ночи нависла над ним, настоятель упал на колени и простер руки.
- Останови свою руку, Повелитель Ночи! - вскричал он, - Пощади тех, что пред тобой! Позволь им уйти!

Задыхаясь от страха, я прижался спиной к парапету и сполз вниз на мокрый камень дороги. Обхватив голову руками, я молился, чтобы священные камни спрятали меня.

Колокола. Чистый, размеренный ритм. Серый свет проникал в темную пещеру из моих рук и оборванных рукавов. Рассвет - влажный, холодный и мрачный. Я распрямил свои задеревеневшие, ноющие конечности и избавил свое промокшее одеяние от промокшего нижнего белья. Быть может, я заснул? Я тут же вспомнил, где был и что заставило меня сжаться в дрожащий комок у основания парапета, достающего мне до груди. Но стена ночи достигла аббатства задолго до полуночи, и с тех пор я ничего не помнил.

Простые удары колоколов сменились определенным изменяющимся узором: раз-два-три-четыре, раз-два, раз-два-три-четыре, раз-два. Заутреня - рассветный час.

Подхватив свою трость и ухватившись за край гранитного блока, я подтянулся. Осторожный пробный взгляд за парапет заставил меня подскочить на ноги. Сделав еще один пристальный взгляд, я поспешил вниз по лестнице и обратно к воротам, игнорируя холодную ночную боль в бедре.
Мертвые были перемещены.

Я побрел через ворота на некогда зеленое, а сейчас вытоптанное, поле. Заброшенное оружие, пакеты, разорванные одеяла, битые горшки и чашки были разбросаны среди луж запекшейся крови и тел мертвых лошадей. Рядом со стеной, забрызганный грязью, встрепанный брат Робьер сидел, рыдая вместе с еще пятью монахами, все они промокли и дрожали, некоторые сложили руки в мольбе. Аббат Лувиар, казалось, совсем не пострадавший, переходил от одного к другому, приседал рядом с каждым, чтобы сказать слова утешения. Но какое здесь может быть утешение?

Спасение для семерых монахов, ни одного живого человека на поле не осталось. Ни один мертвец не остался на том месте, где пал. Они были разделены на ардранцев и морианцев, две группы выложены ровными рядами по всей длине и ширине поля. И это не было настолько ужасным, но хватило одного взгляда на ряды павших воинов, чтобы понять, что, кроме гротескных боевых травм, у них были вырваны глаза. У всех них.

Каришская религия утверждала, что кража глаз не даст душе вернуться и навсегда заточит ее в загробном мире. Кроме того, из всех сражений, в которых я участвовал, во многих из которых было гораздо больше жертв, ни одно не заставляло мое сердце так подводить. Зияющая кровавая пустота, где некогда жили радость или страх, плутовство или доброта, интеллект или скудоумие, была гораздо хуже, чем любой взгляд мертвеца. И тщательность размещения трупов, холодная обдуманность поступка была куда более ужасающей, чем любой варварский боевой ритуал.

Во главе всей этой безжизненной массы в грязную землю было воткнуто копье с привязанным к нему флагом. Вымпел тяжело и вяло обвис, и серым утром даже нельзя было разобрать его цвет. Я шагнул вперед и поднял его край. Плотная ткань была глубокого, богатого зеленого цвета остролиста и пихты, и вышиты были на ней серебром трилистник и воющий волк, символ Эванора - символ третьего сына Йодварда, Озриеля Бастарда, который, якобы, использует души мертвецов.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/46616/229808

Переводчики: Rahnee