Готовый перевод Suzanne Collins - The Hunger Games / Сьюзен Коллинз - Голодные игры: Часть I - Трибуты

Часть I

Трибуты

Глава 1

Когда я проснулась, вторая половина кровати была пуста. Мои пальцы поискали тепло Прим, но нашли только грубую поверхность матраса. Должно быть, ей приснился страшный сон, и она перебралась к матери. Ну да, так и есть. Понятно почему. Ведь сегодня день жатвы.

Я приподнялась на локте. В комнате было достаточно света, чтоб их увидеть. Моя младшая сестра Прим свернулась калачиком у матери под боком, а их щёки соприкасались. Во сне мать выглядит моложе. Немного утомлённая, но не так заметно, как помяла её жизнь. А у Прим лицо свежее, как капля росы, и красивое как цветок первоцвета. Мать тоже когда-то была красива. Так, по крайней мере, говорят.

Сидя в ногах у Прим, её охраняет самый уродливый кот на свете. С разодранным носом, с половиной уха, с глазами цвета подгнившей тыквы. Прим называет его Лютиком, утверждая, что его грязно-рыжий окрас похож на цвет этого яркого цветка. Этот кот меня терпеть не может. Ну, или, по крайней мере, относится ко мне с подозрением. Несмотря на то, что прошло уже больше года, думаю, он запомнил, как я пыталась утопить его в ведре, когда Прим притащила его домой. Это был тощий котёнок, с животом полным глистов, и шерстью кишащей блохами. Что мне меньше всего было нужно, так это ещё один голодный рот. Но Прим так настаивала, даже разревелась, что я разрешила его оставить. Со временем он окреп. Мать вывела у него блох, и он оказался прирождённым охотником на мышей. Случалось, даже крыс ловил. Иногда, когда я разделываю дичь, я кидаю Лютику потроха. Тогда он прекращает шипеть на меня.

Такое вот временное перемирие. Ближе мы с ним уже вряд ли будем.

Я спустила ноги с кровати и сунула их в охотничьи сапоги из мягкой облегающей кожи. Натянула брюки, рубашку, засунула свою длинную темную косу под кепку, и взяла сумку для провизии. На столе, накрытый деревянной миской, чтоб уберечь его от крыс (а заодно и от кота), лежал кусок козьего сыра, завернутый в листья базилика. Подарок от Прим на день жатвы. Я бережно положила его в карман и выскользнула из дома.

Наша часть двенадцатого дистрикта, называемая Шрамом, обычно в это время полна шахтерами, спешащими на утреннюю смену: мужчинами и женщинами, с сутулыми плечами, серыми лицами, опухшими костяшками пальцев, с угольной пылью, которую многие уже перестали даже пытаться вычистить из под сломанных ногтей. Но сегодня покрытые гарью улицы пусты. Ставни на низких серых домах закрыты. Жатва не раньше двух. До этого времени можно спать. Если кто сможет.

Наш дом стоит почти на самом краю Шрама. Чтоб дойти до поля, которое у нас называют лугом, мне нужно пройти через несколько ворот. Луг от леса отделяет высокий сетчатый забор. На самом деле, он окружает весь наш двенадцатый дистрикт. Увенчанный сверху колючей проволокой, и находящийся 24 часа в сутки под высоким напряжением, забор должен защитить нас от хищников, живущих в лесу, таких как стаи диких собак, одиноких пум, медведей. Но должен только теоретически. А на практике, мы рады, если нам дают электричество хотя бы на пару-тройку часов по вечерам. Поэтому обычно забор безопасен. Но всё равно, я всегда внимательно прислушиваюсь не гудит ли он. Если это так, значит он под напряжением. Но сейчас он молчит. Скрывшись за кустами, я легла на живот и пролезла в полуметровую дыру, которая здесь уже несколько лет. В заборе есть и ещё несколько подобных дыр, но эта так близко к дому, что я почти всегда пользуюсь именно ей.

Оказавшись среди деревьев, я достала из полого бревна лук и стрелы. Под током или без него, но забор защищает жителей 12-го дистрикта от пожирателей плоти. В лесу их полно, кроме вышеперечисленных есть ещё ядовитые змеи, животные больные бешенством. Но есть и такие, которые годятся в пищу, если знаешь как их найти. Мой отец знал и меня научил, прежде чем его разорвало в клочья во время взрыва на шахте. Его не смогли даже похоронить. Мне тогда было одиннадцать. Пять лет прошло, а я всё ещё просыпаюсь по ночам от собственного крика.

Несмотря на то, что проникновение в лес незаконно, а браконьерство строго наказывается, многие, у кого есть хоть какое-то оружие, идут на этот риск. Но большинство не осмеливаются выйти из дома даже с ножом. Мой лук уже старый. Отец сделал его и еще несколько других, которые я прячу в лесу, так, чтобы они не попортились от влаги. Отец мог бы заработать приличные деньги, продавая их, но если бы власти узнали, то его публично казнили бы, по обвинению в подготовке восстания. Большинство миротворцев закрывают глаза на некоторых охотников типа меня, потому что любят свежее мясо как никто другой. По правде говоря, они у нас основные покупатели. А так, вообще, любое оружие в Шраме строжайше запрещено.

Осенью некоторые храбрецы отваживаются сходить в лес за яблоками. Но не удаляются далеко от луга. Чтоб в случае опасности быстро вернуться в 12-й дистрикт.
— Двенадцатый дистрикт. Место, где вы умрёте с голоду в полной безопасности, — пробормотала я и тут же оглянулась. Даже тут, в глухомани, ты опасаешься, что тебя кто-то может подслушать.

Когда я была моложе, я чуть до смерти не напугала свою мать, ляпнув всё, что думаю и о 12-м дистрикте, и о тех, кто правит нашей страной, называемой Панем, из далёкого города, под названием Капитолий. Потом я поняла, что это может доставить нам кучу неприятностей. Поэтому, научилась держать язык за зубами, а лицо делать непроницаемым, чтобы никто не догадался, что у меня на уме. Помалкиваю в школе. Веду исключительно вежливые беседы в людных местах. Мало разговариваю на Хобе — это чёрный рынок, на котором я зарабатываю большую часть своих денег. Даже дома, где наиболее безопасно, я избегаю обсуждения опасных тем. Таких как Жатва, нехватка еды или Голодные Игры. Ведь Прим может начать повторять за мной, и кто знает, до чего это доведёт?

В лесу меня ждёт один человек. Единственный, с кем я могу расслабить мышцы лица, с кем могу быть самой собой. Гейл. Я ускорилась, чтоб забраться на место нашей встречи, на вершину холма с видом на долину. Ягодный кустарник здесь защищает нас от чужих глаз. Увидев, что он уже ждёт меня там, я улыбнулась. Гейл говорит, что я улыбаюсь только в лесу.

— Привет, Кэтнип*, — сказал Гейл. Вообще-то, меня зовут Китнисс, но когда я в первый раз называла ему своё имя, я едва прошептала его. И ему послышалось «Кэтнип». А потом, после того как эта чёртова рысь преследовала меня по всему лесу, расчитывая на лёгкую добычу, он так и продолжил меня называть. Мне в итоге пришлось убить эту рысь, поскольку она мне всю дичь рапугивала. Мне даже было её немного жалко. Неплохая, вобщем-то, была компания. Но зато, я получила за её шкуру хорошие деньги.
_________________________
*Кэтнип (Catnip) - кошачая мята. Растение содержащее эфирное масло, которое обусловливает сильный своеобразный («лимонный») запах, привлекающий кошек.

— Смотри, что я подстрелил.— Гейл поднял каравай хлеба, пробитый стрелой. Я рассмеялась. Это был настоящий хлеб, из пекарни, а не те лепёшки, которые мы делаем из полагающихся нам зерновых пайков. Я взяла его, выдернула стрелу и поднесла отверстием к носу, чтоб вдохнуть его аромат. Рот сразу наполнился слюной. Такой хлеб мы видели только по праздникам. И то редко.

— М... Ещё тёплый,— сказала я. Гейлу, должно быть, пришлось рано встать, чтоб купить его.— Во сколько он тебе обошёлся?

— Всего в одну белку. Кажется, старик с утра был настроен сентиментально,— ответил Гейл,— даже пожелал мне удачи.

— Кажется, сегодня мы все немного добрей друг к другу,— сказала я, не потрудившись даже выпучить глаза.— Прим оставила нам немного сыра.— Я вытащила его из кармана.

Гейл просиял.
— Спасибо, Прим. У нас сегодня настоящий пир.—
Внезапно он стал говорить с Капитолийским акцентом, изображая Эффи Тринкет, эту маниакально оптимистичную женщину, которая раз в год приезжает, чтоб зачитать имена, выбранных на жатве.
— Я чуть не забыл! Счастливых Голодных игр!— Он сорвал несколько ягод с кустов, растущих вокруг.— И пусть шанс ...
Он подбросил ягоды в мою сторону.

Я поймала их ртом и раскусила тонкую кожицу зубами. Сладкий и немного терпкий вкус разлился по языку.
—... не обойдёт вас стороной!— закончила я с таким же жаром начатую им фразу. Да, мы могли над этим шутить, хотя в реальности это было страшно. Возможно, капитолийский акцент добавил настроения, ведь он всегда смешной.

Я смотрела как Гейл достал нож и разрезал хлеб. Он мог бы быть моим братом. Прямые чёрные волосы, смуглая кожа. У нас даже одинаково серые глаза. Но мы не родственники. По крайней мере, не близкие. Множество семей, работающих на шахтах, были похожи друг на друга.

По этой причине, моя мать и Прим, с их светлыми волосами и голубыми глазами, выглядели здесь чужими. В общем-то, так оно и есть. Родители моей матери были из небольшого купеческого класса, обслуживающего власти, миротворцев и немногочисленных покупателей нашего Шрама. Они держали аптеку в лучшей части 12-го дистрикта. Поскольку, никто не мог себе позволить оплачивать услуги доктора, аптекари заодно выполняли некоторые функции докторов. Мой отец так и познакомился с матерью — во время охоты он иногда собирал лекарственные травы и сдавал их в мамину аптеку, где из них варили лекарства. Она, похоже, по настоящему в него влюбилась, раз покинула дом и поселилась в Шраме. Я пыталась помнить об этом, в те времена, когда эта же женщина безучастно и отрешённо наблюдала за тем, как её дети превращаются в кожу и кости. Я пыталась простить её, ради памяти моего отца. Хотя, если честно, я не из тех, кто всё прощает.

Гейл намазал на куски хлеба мягкий козий сыр, аккуратно разложив на каждом листики базилика, а я тем временем обдирала ягоды на кустах.
Мы удобно пристроились во впадине холма. Здесь нас невозможно было заметить, в то время как перед нами открывался прекрасный вид на долину, кишащую летней живностью. День был просто замечательный: яркое солнце, голубое небо и лёгкий теплый ветерок. Растаявший на тёплом хлебе сыр и лопавшиеся во рту ягоды — были невероятно вкусной едой. Всё было бы просто идеально, если бы это был обычный выходной день, и я бы просто проводила день с Гейлом, лазила бы с ним по холмам и охотилась для ужина. Но, в два часа дня нам предстоит стоять на площади, ожидая, когда назовут имена избранных.

— Знаешь, нам стоит попытаться, — сказал Гейл.

— Что?— спросила я.

— Покинуть дистрикт. Сбежать. Жить в лесу. Вместе мы смогли бы,— сказал Гейл.

Какая нелепая идея. Я даже не знала, что ответить.

— Если бы у нас не было столько детей,— быстро добавил он.

Конечно же, это были не наши дети. Верней, не совсем наши. У Гейла было два младших брата и сестрёнка, у меня тоже младшая сестра — Прим. А ещё и про матерей не стоит забывать. Как они все будут жить без нас? Кто будет кормить эти рты, которым по мере роста нужно всё больше и больше? Мы оба почти целыми днями на охоте, но бывают дни, когда хоть и поменяешь добычу на сало, шнурки для ботинок, или шерсть, а спать ложишься голодной, с бурчащим животом.

— Не хочу иметь детей,— сказала я.

— Я бы хотел. Но только не здесь,— сказал Гейл.

— Но ты то здесь,— сказала я раздраженно.

— Ладно, забудь,— огрызнулся он в ответ.

Нехороший это разговор. Сбежать? Как я оставлю Прим, единственного человека, которого по настоящему люблю? А Гейл? Он же любит свою семью. Мы просто не можем сбежать. Так зачем вести эти пустые разговоры? Да даже если и сбежим... Если мы сбежим... Что за глупые разговоры о том, чтобы завести детей? Между мной и Гейлом никогда не было романтических отношений. Когда мы только познакомились, мне было всего двенадцать, а он, хоть и был старше меня всего на два года, но уже выглядел как взрослый. У нас даже чтоб стать друзьями ушла куча времени, прежде чем мы стали доверять и помогать друг другу.

К тому же, если он хочет детей, у Гейла совершенно не будет проблем с поисками жены. Он привлекателен, достаточно силен для работы в шахте и умеет охотиться. Легко предположить, по тому как девочки шепчутся о нем, когда он проходит мимо, что они хотят его. Я ревную его, но не по тем причинам, по которым люди думают. Тяжело найти хорошего партнера по охоте.

— Что ты хочешь делать?— спрашиваю я. — Мы можем поохотиться, порыбачить или пособирать ягоды.

— Давай порыбачим на озере. Мы можем поставить удочки, а сами пойти собирать ягоды в лесу. Приготовим что-нибудь приятное на вечер,— сказал он.

На вечер. После жатвы, все предположительно должны праздновать. И многие люди так и делают, вздыхая с облегчением, так как их детям удалось избежать жатвы еще на один год. Но как минимум две семьи закроют ставни и замки, пытаясь понять, как им пережить предстоящие болезненные недели.

Пока всё идёт отлично. Хищникам нет до нас дела, поскольку полно дичи, которую поймать и проще, и быстрей. Еще не закончилось утро, а у нас уже полно рыбы, сумка зелени, и, что лучше всего, с полведра земляники. Я нашла земляничную поляну пару лет назад, а Гейл придумал оградить её сетью, чтоб защитить от животных.

По пути домой мы зашли в Хоб, чёрный рынок, который находится в старом ангаре. Раньше тут был угольный склад. Потом, когда придумали более эффективную систему транспортировки угля прямо к поездам, угольный склад постепенно освободился. Большинство магазинов в день жатвы позакрывались, но чёрный рынок открыт как всегда. Мы легко обменяли шесть рыбин на хлеб, а ещё двух на соль. Гризи Сей, костлявая старуха, которая торгует супом, разливая его из большого котла по мискам, взяла у нас половину всей зелени, в обмен на два куска свечного парафина. Мы могли бы выторговать и поболее в другом месте, но мы стараемся поддерживать отношения с Гризи Сей. Она единственная, кто купит тушу дикой собаки. Вообще-то, мы на них не охотимся, но бывает, что они сами на тебя нападают. Тогда уж некуда деваться, подстрелишь одну-две. А мясо — есть мясо.
— В супе я называю его говядиной,— говорит обычно Гризи Сей, подмигивая. Никто в нашем Шраме не воротит нос от хорошего куска собачьей ноги. Разве что миротворцы, которые тоже посещают Хоб, и которые немного привередливы.

Покончив с торговлей на рынке, мы пошли к дому мэра, чтоб продать половину земляники. Он большой её любитель и может позволить себе её, прямо скажем, немалую цену. Дверь открыла его дочка, Мадж. Она моя одноклассница. Можно предположить, что будучи дочкой мэра, она ведёт себя заносчиво. Но это не так. Она просто немного всех сторонится. Так же как и я. И поскольку у нас обоих особо нет друзей, то в школе мы немало времени проводим вместе. Обедаем, сидя рядом на ступеньках, играем в паре на спортивных занятиях. Мы редко разговариваем, что нас обеих вполне устраивает.

Сегодня, вместо её обычной школьной одежды, на ней дорогое белое платье, а её светлые волосы украшены розовой лентой. Одежда для дня жатвы.

— Миленькое платье,— произнёс Гейл.

Мадж посмотрела на него, пытаясь определить, был ли это комплимент, или это было сказано с иронией. Платье было и правда красивым, и она ни разу не надевала его в обычные дни. Она сжала губы, а потом улыбнулась.
— Просто, если вдруг мне выпадет ехать в Капитолий, должна же я выглядеть красиво. Так ведь?

Теперь Гейл был озадачен. Она говорит серьёзно или она просто прикалывается над ним? Я предполагаю второе.

— Ты не поедешь в Капитолий,— сказал Гейл холодно. Его глаза остановились на маленькой брошке, приколотой к платью. Из чистого золота, прекрасной работы. За такую можно всю семью целый месяц хлебом кормить.
— Сколько раз ты вписана? Пять? Когда мне было всего двенадцать, меня вписали уже шесть раз.

— Тут нет её вины,— сказала я.

— Нет. Тут ничьей вины нет. Просто так получилось,— сказал Гейл.

Улыбка пропала с лица Мадж. Она вложила мне в ладонь деньги за ягоды.
— Удачи, Китнисс.

— И тебе,—ответила я. Дверь захлопнулась.

До Шрама мы шли молча. Мне не понравилось, что Гейл наехал на Мадж, хотя, в чём-то, он был прав. Система отбора на жатве несправедлива, и хуже всего приходится беднякам. Ты получаешь возможность стать участником жатвы, как только тебе исполняется двенадцать. В этот год, твоё имя вписывают в первый раз. В тринадцать — во второй. И так продолжается, пока тебе не исполнится восемнадцать. Это последний год из тех семи лет, когда тебя могли выбрать. И через это прошли все жители всех двенадцати дистриктов страны Панем.

Но есть одна особенность. Если ты беден и голодаешь, как мы, например, то можешь дополнительно вписать своё имя для Жатвы, в обмен на купон. Каждый купон — это годовой запас зерна и масла на одного человека. И ты можешь вписать имя и взять купон столько раз, сколько тебе угодно. Когда мне было двенадцать, моё имя уже было вписано 4 раза. Первый — потому что по возрасту полагалось, и еще три — за купоны на зерно и масло для меня, Прим и матери. И так приходилось поступать каждый год. И сейчас в шестнадцать, моё имя было вписано двадцать раз. А Гейл, которому сейчас восемнадцать, и которому в одиночку приходилось в течение семи лет кормить семью из пяти человек, был вписан 42 раза.

Думаю, понятно почему такие как Мадж, которым не было необходимости рисковать за купон, выводили его из себя. Шанс на то, что её имя выпадет на Жатве, был ничтожно мал, по сравнению с теми, кто проживал в Шраме. Не равен нулю, конечно, но всё же ничтожно мал.
И хотя правила отбора были установлены Капитолием, а не дистриктом, и, тем более, не семьёй Мадж, трудно было не обижаться на тех, кто не вписывал своё имя ради купона.

Гейл и сам понимал, что его злость на Мадж безосновательна. Как-то раз в лесу, он мне сказал, что купон — это просто ещё один способ добавить страдания нашему дистрикту. Способ разжигания ненависти между жителями Шрама и теми, кто обеспечен и может всегда рассчитывать на ужин. Таким образом, мы никогда не будем доверять друг другу.
— Капитолию выгодно, чтоб мы были разобщены,— так он говорил, когда нас никто не слышал.
Но в день жатвы, когда девушка с золотой брошью сказала, в общем-то, безобидные слова, он думал по другому.

Пока мы шли, я взглянула на Гейла. У него всё ещё было каменное выражение лица. Он напрасно злился, но я ему ничего не сказала. Это не значит, что я с ним не согласна. Согласна. Но какая польза от того, что он кричит про Капитолий посреди леса? Это всё равно ничего не изменит. И справедливости не добьёшься, и живот не наполнишь. Только распугаешь всю дичь поблизости. Но я позволяю ему кричать об этом в лесу. Пусть лучше там, чем в дистрикте.

Мы с Гейлом поделили нашу добычу, взяли каждый по две рыбины, по паре караваев хлеба, по четверти земляники, поделили поровну зелень, соль, парафин и вырученные деньги.

— Увидимся на площади,— сказала я.

— Одень что-нибудь красивое,— сказал он уныло.

Придя домой, я увидела, что сестра и мать уже готовы к выходу. Мать надела красивое платье, оставшееся со времен, когда она ещё работала в аптеке. Прим была в одежде, которую и я надевала на свой первый день жатвы — юбка и кружевная блузка. Она была ей слегка великовата, но мама подогнала её, с помощью булавок. Правда, на спине получилась не очень красивая складка.

Меня ждал ковш с горячей водой. Я оттёрла лесную грязь и пот, и даже хватило воды, чтоб вымыть волосы. К моему удивлению, мать приготовила для меня одно из своих любимых платьев. Светло-голубое, с такого же цвета туфлями.

— Ты уверена?— спросила я её. Обычно я не принимаю помощи от неё. Одно время, я так была на неё зла, что не позволяла ей ничего делать для меня. Но это особый случай. Одежда из её прошлого имеет для неё особую ценность.

— Конечно. Давай я займусь твоими волосами,— сказала она. Я позволила высушить ей волосы полотенцем и заплести косу. Я едва себя узнала, когда взглянула в осколок зеркала, стоящий у стены.

— Какая ты красивая,— сказала Прим тихим голосом.

— Но не такая, как ты,— сказала я. Я обняла её, потому что знаю, что следующие несколько часов будут для неё кошмаром. Её первая жатва. Шансы что её выберут почти равны нулю, ведь её вписали только один раз. И я не позволю ей взять на себя хоть один купон. Но она беспокоится обо мне. Что случится то, о чём думать не хочется.

Я бы смогла защитить Прим от чего угодно. Вот только жатва не в моей власти. Острая тоска, которую я всегда испытываю когда Прим больно, стала нарастать в моей груди и, я боялась, что она отразится на моём лице. Я опять обратила внимание, что её блузка топорщится сзади, и заставила себя успокоиться.
— Ты чего хвост распушила, уточка?— спросила я, расправляя ей блузку.

Прим хихикнула и сказала:
— Кря-кря.

— Кря-кря,— повторила я засмеявшись. Только Прим удаётся меня развеселить.— Пошли есть,— сказала я, поцеловав её в макушку.

Рыба и зелень уже готовились на огне, но они предназначались на ужин. Ещё мы решили придержать до вечера клубнику и хлеб из пекарни. На особый ужин, как мы это назвали. А пока мы попили молока от козы Леди, еще одной любимицы Прим, и поели грубые хлебные лепешки, из зерна полученного за купон. Аппетита, в общем-то, всё равно не было.

В час дня мы направились на площадь. Присутствовать обязаны все. Если только, конечно, вы не при смерти. И то, вечером власти придут и проверят. И если вы обманули, то вас ждёт тюрьма.

Жаль, что жатва проходит на площади — одном из самых красивых мест в 12-м дистрикте. Эту площадь окружают магазины, и во время ярмарки, особенно при хорошей погоде, настроение тут создается просто праздничное. Но сегодня, не смотря на яркие баннеры, висящие на зданиях, атмосфера была тяжёлой. И съёмочные группы, как стервятники сидящие на крышах, только еще больше нагнетали эту атмосферу.

Люди молча регистрировались. В день жатвы Капитолий заодно проводит перепись населения.
Все кому от двенадцати до восемнадцати, должны выстроиться на площадках, огороженных верёвками, и помеченных цифрами, соответствующими возрасту — старшие впереди, младшие, такие как Прим, позади. Члены семьи стоят вокруг периметра, крепко держась за руки. Но есть тут и такие, кому не за кого, или уже не за кого переживать, кто ходит по толпе и принимает ставки на тех детей, чьи имена будут названы. Ставки принимаются так же на то, какого они будут возраста, будут ли это дети из Шрама, или это будут дети богатых родителей, будут ли они плакать или нет. Большинство отказывалось иметь с ними дела, но отшивали их очень осторожно, поскольку эти люди могли оказаться доносчиками. А кто сейчас не без греха? Все хоть иногда нарушают закон. Меня так вообще могут расстрелять за браконьерство, но аппетит миротворцев меня защищает. Но ведь не все могут этим похвастать.

А мы с Гейлом давно пришли к согласию, что если выбирать между голодной смертью и пулей в голову, то лучше пуля. Так меньше мучиться.

Свободного места становилось всё меньше, по мере прибытия новых людей. Площадь хоть и большая, но не настолько, чтоб вместить все 8 000 населения 12-го дистрикта. Опоздавшие направлялись на прилегающие улицы, где они могли в прямом эфире смотреть всё происходящее на телеэкранах. Трансляция велась на всю страну.

Я оказалась в группе 16-летних со Шрама. Мы все обменялись лёгкими кивками головой, а потом сфокусировали всё внимание на временной сцене, установленной перед Домом Правосудия. На ней был сооружён подиум, стояло три стула и два стеклянных шара — один для мальчиков, другой для девочек. Я уставилась на листки, лежащие в шаре для девочек. На двадцати из них аккуратным почерком написано имя Китнисс Эвердин.

Два стула из трех, занимали отец Мадж, мэр Андерси, высокий лысый мужчина, и Эффи Тринкет, куратор 12-го дистрикта, только приехавшая из Капитолия, с своими пугающе белыми зубами, розовыми волосами и ярко зелёным костюмом. Они о чём-то пошептались между собой, с беспокойством поглядывая на пустой стул.

Как только часы пробили два, мэр поднялся на подиум и начал зачитывать речь. Каждый год одну и ту же. Он рассказывает историю Панема, страны восставшей из пепла на месте, называемом когда-то Северной Америкой.

Перечисляет бедствия, засухи, бури, пожары, моря, вышедшие из берегов и поглотившие столько земель, жестокую войну за оставшееся жалкое пропитание. Результатом стал Панем, сияющий Капитолий, окруженный тринадцатью дистриктами, которые принесли мир и процветание своим гражданам.

Затем наступили Тёмные времена, когда дистрикты восстали против Капитолия. Двенадцать из них были покорены, тринадцатый — полностью уничтожен.

Договор государственной измены дал нам законы, гарантирующие мир и, в качестве предостережения и ежегодного напоминания о том, чтобы Тёмные времена никогда более не наступали, он дал нам Голодные Игры.

Правила Голодных Игр просты. В наказание за восстание, каждый из двенадцати дистриктов должен предоставить для участия одну девушку и одного юношу, называемые трибутами.

Двадцать четыре трибута будут помещены на обширную открытую арену, которая может оказаться чем угодно — от жгучей пустыни до студеной пустоши. Там, в течение нескольких недель, конкуренты должны сражаться до смерти. Последний оставшийся трибут побеждает.

Забирая детей из дистриктов, заставляя их убивать друг друга на наших глазах — Капитолий напоминает нам, что вся власть в их руках. Как мало шансов на выживание у нас останется при попытке другого мятежа.

Какие бы слова они не использовали, мысль была ясна. «Глядите как мы забираем ваших детей и приносим их в жертву, а вы ничего не можете сделать. Пошевелите хоть пальцем, и мы уничтожим всех без исключения. Так же, как в Тринадцатом Дистрикте».

Чтобы сделать это еще унизительней и мучительней Капитолий заставляет нас относиться к Голодным Играм как к торжеству, спортивному соревнованию, в котором дистрикты выступают соперниками.

Последний выживший трибут получает безбедную жизнь дома, а его дистрикт будет усыпан наградами, состоящими, в основном, из продуктов. Весь год Капитолий демонстрирует дары выигравшего дистрикта в виде зерна, масла, и, даже, деликатесов, вроде сахара, в то время как остальные сражаются со смертью от голода.

«Это время для покаяния и благодарности», — запевает мэр.

Затем он читает список прошлых победителей Дистрикта 12. За семьдесят четыре года, их было ровно два. Лишь один жив до сих пор. Хеймитч Эбернати, с брюшком, мужчина средних лет, который в этот момент кричит что-то невнятное, шатаясь, поднимается на сцену, и падает на третий стул.

Он пьян. Слишком. Толпа приветствует его символическими аплодисментами, но он создает путаницу и пытается облапать в объятиях Эффи Тринкет так, что у неё едва получается отмахнуться от него.

Мэр выглядит беспокойным. Поскольку церемонию показывают по телевидению, прямо сейчас Дистрикт 12 является посмешищем Панема, и он знает об этом. Пытаясь быстрее вернуть внимание к Жатве, он поспешно представляет Эффи Тринкет.

Как всегда блестящая и энергичная, Эффи Тринкет выходит к подиуму и произносит свое фирменное «Счастливых Голодных Игр! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!».
Её розовые волосы — должно быть, парик, так как её локоны слегка сдвинулись в бок после встречи с Хеймитчем.

Она с небольшим беспокойством продолжает речь о том, что это честь быть здесь, хотя все знают, что она жаждет получить повышение до более престижного дистрикта, где есть подобающие победители, а не пьяницы, покушающиеся на тебя перед населением всей страны.

В толпе, я обнаруживаю Гейла, оглядывающегося на меня с чуть заметной улыбкой. Ну хоть кому-то ещё весь этот процесс кажется слегка забавным. Но вдруг я задумываюсь о Гейле и о сорока двух листочках с его именем в этом большом стеклянном шаре - удача не на его стороне.

Не сравнимо со множеством мальчиков. И, может быть, то же самое он подумал обо мне, потому что его лицо мрачнеет, и он отворачивается. "Но там же тысячи карточек," - хотелось бы мне прошептать ему.

Пришло время жеребьевки. Эффи Тринкет как всегда произнесла: "Дамы вперед!" и подошла к стеклянному шару, содержащему имена девушек, опустила руку глубоко внутрь и вытащила листок.

Толпа разом замерла на вдохе, так, что можно было бы услышать падение пылинок, я почувствовала тошноту и так отчаянно надеюсь, что это не я, это не я.

Эффи Тринкет вернулась обратно к подиуму, развернула листочек бумаги и твердым голосом огласила имя. И это не я.

Это - Примроуз Эвердин.

Глава 2

Однажды, когда я неподвижно сидела на дереве, поджидая диких животных, я задремала и упала с трехметровой высоты на землю, приземлившись на спину.

Как будто удар выбил весь воздух из моих легких, и я лежала там, изо всех сил пытаясь вдохнуть, выдохнуть, пошевелиться.

Тоже самое я чувствую сейчас, пытаясь вспомнить как дышать, не могу издать ни звука, совершенно ошарашена именем, скачущем в моей голове.

Должно быть, произошла какая-то ошибка. Этого не могло произойти. Прим была одним листком бумаги из тысяч! Её шансы быть выбранной были столь малы, что я даже не беспокоилась о ней.

Неужели я не всё сделала? Брала купоны, не позволяя ей сделать то же самое? Один листочек. Единственная карточка из тысяч. Все шансы были на её стороне. Но всё напрасно.

Откуда-то издалека я слышу бормотание толпы, как всегда, когда выбираются двенадцатилетние - никто не думает, что это справедливо.

И потом я вижу её, бледнеющую на глазах, с плотно сжатыми в кулачки руками по бокам, нетвердо идущую маленькими шагами вверх к сцене, мимо меня, и я вижу, что её блузка выскочила и болтается над юбкой. Этот хвостик, напоминающий утиный, приводит меня в чувство.

«Прим!» — сдавленный крик вырывается из моего горла, и я обретаю возможность двигаться снова. «Прим!» Мне не нужно проталкиваться сквозь толпу. Другие дети расступаются передо мной и освобождают мне путь прямо к сцене. Я догоняю её до того, как она собирается взбираться по ступеням. Одним взмахом моей руки я отталкиваю её себе за спину.

«Есть доброволец!» выдохнула я. «Я добровольный трибут!»

Чувствуется некоторая растерянность на сцене. В Дистрикте 12 десятки лет не было добровольцев, и протокол поведения стал забываться. По правилу, после того, как объявлено имя трибута вытащенное из шара, другой юноша или девушка, могут изъявить желание занять его или её место соответственно. Но в Дистрикте 12, где слово "трибут" практически обозначает слово "труп", почти все добровольцы исчезли.

— Замечательно! — произнесла Эффи Тринкет. — Но я полагаю, что вначале стоит представить победителя жатвы, и лишь затем спросить о наличии добровольцев, и если кто-то изъявит желание, тогда мы...— она в неуверенности умолкает.

— Какая разница? — отрезал мэр. Он смотрит на меня с состраданием на лице. Он, в действительности, знает меня только косвенно. Я девушка, которая приносит землянику. Девушка, с которой общалась его дочь. Девушка, которая пять лет назад, съёжившись, стояла рядом с матерью и сестрой, когда он вручал ей, как старшему ребенку, медаль "За отвагу". Медаль за отца, погибшего в шахте. Помнит ли он об этом?
— Какая разница? — хрипло повторяет он, — Пусть представляется.

Прим в истерике плачет позади меня. Своими тощими ручками она сжала меня как тиски.
— Нет, Китнисс! Не-е-ет! Ты не можешь идти!

— Отпусти, Прим, — жестко произношу я, потому что сама боюсь сорваться и расплакаться. Когда сегодня вечером по телевидению будут повторять Жатву, все заметят мои слёзы и решат, что я лёгкая добыча. Тряпка. Ни за что. — Пусти!

Я чувствую, как кто-то оттаскивает её от моей спины. Я оборачиваюсь и вижу Гейла, поднимающего Прим с земли, а она молотит его по рукам.
— Умница, Кэтнип, иди, — произнес он, его голос пытался сохранять спокойствие, и направился с Прим к маме. Я взяла себя в руки и поднялась по ступенькам.

— Что ж, браво! — восклицает Эффи Тринкет. — Вот он, дух Игр! — Она довольна, что наконец-то в Дистрикте произошло что-то значимое. — Как тебя зовут?

— Китнисс Эвердин, — сглотнув комок в горле произнесла я.

— Бьюсь об заклад, что это была твоя сестра. Ты же не хочешь, чтобы она увела твою славу, не правда ли? Ну же, все вместе! Давайте поприветствуем взрывом аплодисментов нашего нового трибута! — протрещала Эффи Тринкет.

К чести Дистрикта 12 никто из жителей не захлопал. Никто их тех, кто заключал пари, или равнодушных к происходящему. Вероятно, потому что они встречали меня на рынке или знали моего отца, или сталкивались с Прим, которую невозможно было не любить. Поэтому, вместо приветствующих аплодисментов, я неподвижно стою на сцене, в то время как толпа принимает участие в самой смелой доступной форме инакомыслия. Безмолвие. Мы несогласны. Мы не пойдём на поводу. Всё это несправедливо.

Затем происходит что-то невероятное. Во всяком случае я и представить себе этого не могла, потому что не знала, что я не безразлична Дистрикту 12. Но что-то изменилось в тот момент, когда я стремительно заняла место Прим, и сейчас возникает такое впечатление, будто я обрела ценность. И вдруг один, затем другой, а потом чуть ли не каждый в толпе дотрагивается тремя средними пальцами левой руки до своих губ, а затем протягивает их в мою сторону. Это старый и редко использующийся жест нашего района изредка встречающийся на похоронах. Им выражают благодарность, восхищение, прощание с тем, кого любят.

Теперь я действительно боюсь расплакаться, но, к счастью, в этот момент, Хеймитч, шатаясь, решает подойти ко мне, чтобы поздравить.
— Посмотрите на нее. Взгляните на это! — кричит он, кладя руки на мои плечи. Он поразительно силён для такой развалины.
— Я уважаю её! — От его дыхания пасёт ликером, и он явно давно не мылся.
— Многие...— Он некоторое время подбирает слово.
— Смелая! — торжествующе произносит он, — В отличие от вас!
Он выпускает меня и подходит к краю сцены.
— В отличие от вас! — кричит он, указывая прямо в камеру.

Он обращается к присутствующим, или настолько пьян, что на самом деле насмехается над Капитолием? Я никогда не узнаю этого, потому что как только Хеймитч открывает рот для того, чтобы продолжить, он падает со сцены и теряет сознание.

Он отвратителен, но я благодарна ему. Пока каждая камера с ликованием наведена на него, у меня есть время на небольшую передышку для того, чтобы вздохнуть и постараться успокоиться. Я прячу руки за спину и смотрю вдаль. Я вижу холмы, по которым сегодня мы бродили с Гейлом. На мгновение я ощущаю тоску... побег из Дистрикта... путешествие по лесам... но я знаю, что поступила верно. Потому что кто иначе бы встал на место Прим?

Хеймитча быстро уносят на носилках, и Эффи Тринкет пытается вновь овладеть общим вниманием.
— Какой захватывающий день! — щебечет она, поправляя парик, накренившийся в право. — Но более волнительное впереди! Время назвать имя юноши трибута!
Очевидно, в надежде сдержать непонятную ситуацию на голове, прижав парик одной рукой, она подходит к шару с именами мальчиков и вытягивает первую попавшуюся карточку. Молниеносно вернувшись на подиум, она зачитывает имя, я даже не успеваю пожелать о том, чтобы это был не Гейл.
— Пит Мелларк.

Пит Мелларк! О, нет. Только не он. Я узнаю это имя, не смотря на то, что никогда непосредственно не общалась с его владельцем. Пит Мелларк.

Нет, сегодня удача не на моей стороне.

Я смотрю на него, когда он прокладывает свой путь к сцене. Средней высоты, плотного телосложения, пепельно-белые волосы волнами спадают на лоб. На его лице видно потрясение, можно увидеть борьбу эмоций, а голубые глаза отражают тревогу и страх, которую я видела в глазах добычи. И не смотря на все это, он неуклонно поднимается к сцене и занимает своё место.

Эффи Тринкет спрашивает, нет ли добровольцев, но никто не выходит вперед. У Пита два старших брата, я видела их в пекарне, но, кажется, одному уже больше восемнадцати, а другой не хочет. Это обычное дело. Семейная преданность не в счет в день Жатвы. Я совершила радикальный поступок.

Мэр начинает читать длинное, унылое "Соглашение о измене", и так каждый год - это необходимо. Но я не слышу ни слова. "Почему он?" - размышляю я. Затем стараюсь убедить себя, что это не имеет значения. Мы с Питом не друзья. Даже не соседи. Мы не общаемся. Нас связывает только один случай несколько лет назад. Скорее всего он уже забыл об этом. Но я помню и никогда не забуду об этом. . . .

Это было самое тяжелое время. Мой отец погиб в шахте тремя месяцами ранее в злейшем январе, который кто-либо мог вспомнить. Оцепенение от его утраты ушло, и боль пришла ко мне из ниоткуда, в двойном размере, выматывая рыданиями.
— Где ты? — кричала я в мыслях. — Почему ты ушел? — Конечно, никакого ответа не было.

Дистрикт выделил нам небольшую компенсацию за его смерть, достаточную, чтобы прожить месяц скорби, чтобы мама нашла работу. Но она не искала. Целыми днями она сидела в кресле или забивалась под одеяла на кровати, со стеклянными, невидящими глазами. Временами, она вставала, встрепенувшись, будто вспомнив о чём-то срочном, но тут же возвращалась в оцепенение и тишину. Не обращала внимания на мольбы Прим.

Я была до смерти перепугана. Теперь я понимаю в каком закрытом царстве тоски и печали была мама, но тогда все, что я понимала, было то, что вместе с отцом я потеряла и её. Прим всего семь лет, мне - одиннадцать, а я уже беру на себя обязанности главы семьи. У меня не было выбора. Я покупала еду на рынке, готовила её так хорошо, как только умела, и старалась, чтобы мы с Прим выглядели прилично. Если бы кому-то стало известно о том, что мама не заботится о нас, то нас бы поместили в муниципальный приют. Я выросла, видя таких детей в школе. Тоска, синяки на их лицах, безнадежность в их согнутых спинах. Я не могла допустить такого же для Прим. Ласковая, крошечная Прим, которая плакала, в то время как плакала я, еще не зная причины, расчёсывала и заплетала мамины волосы перед школой, которая каждый вечер протирала отцово зеркало для бритья потому что он ненавидел слой угольной пыли, покрывавший все в Шраме. Приют бы раздавил её как букашку. Поэтому я держала наше затруднительное положение в тайне.

Но деньги закончились, и мы стали медленно умирать от голода. Невозможно выразиться иначе. Я продолжала уверять себя, что продержаться нужно только до мая, только до восьмого числа, тогда мне исполнится двенадцать и я смогу взять купоны, и обменять их на драгоценное зерно и масло. Но до мая было еще несколько недель. К тому времени мы могли умереть.

Голодная смерть - не редкая участь в Дистрикте 12. Кто не видел жертв? Старики, не способные работать. Семьи, где слишком много детей, чтобы прокормить. Искалеченные в шахтах. Разбросанные по улицам. Вы видите как они неподвижно сидят у стен или на Луговине, вы слышите плач из домов, и Миротворцев, призванных забрать тело. Голод никогда не является официальной причиной смерти. Это всегда грипп, облучение или пневмония.
Бродил вчера человек по улицам, а сегодня, смотришь, лежит где-нибудь, привалившись к забору, и не шевелится. Или на Луговине наткнешься. А другой раз только плач из домов слышишь. Приедут миротворцы, заберут тело. Власти не признают, что это из-за голода. Официально причина всегда – грипп, переохлаждение или воспаление легких. Но никто в это не верит.

Во второй половине дня моей встречи с Питом Мелларком был безжалостный ледяной дождь. Я была в городе и пыталась продать старую изношенную одежку Прим на публичном рынке, но безуспешно. Хотя, я раньше была в Котле с отцом, я была слишком напугана, чтобы отправиться в это грубое место в одиночестве. От дождя насквозь промокла охотничья куртка отца, холод пробирал до костей. Последние три дня у нас во рту не было ничего, кроме воды кипяченой с листиками мяты, завалявшимися глубоко в шкафу. К тому времени как рынок закрылся, меня трясло настолько, что я уронила кучу с детской одеждой в грязную лужу. Я не подняла её из страха, что упаду следом и не смогу встать. Кроме того, кому нужны эти тряпки.

Я не могла пойти домой. Потому что дома была мать с потухшими глазами и моя маленькая сестренка, с ввалившимися щечками и потрескавшимися губами. Я не могла идти в эту комнату с дымящим огнём из-за сырых веток, собранных на опушке леса после того, как кончился уголь. С пустыми руками, без всякой надежды.

Я пришла в себя, ковыляя по слякоти в переулке, находящемуся позади магазинов, обслуживающих самых богатых горожан. Но хозяева живут на верхних этажах своих заведений, так что я оказалась в их дворах. Вспоминаются очертания грядок, еще не посаженных к весне, пару коз в огороженном месте, сгорбленная в грязи вымокшая собака, привязанная к столбу.

Любое воровство в Дистрикте 12 запрещено. Карается смертью. Но мне в голову пришло, что что-то могло быть в мусорных баках, а это было законной добычей. Возможно, кость у мясника или порченные овощи у зеленщика, то, что никто не станет есть кроме моей семьи. К несчастью, мусор только что вывезли.

Когда я проходила мимо булочной, то запах свежего хлеба настолько переполнил меня, что у меня закружилась голова. Печи были где-то в глубине, и золотистый жар выливался через открытую дверь. Я стояла, очарованная жаром и упоительными ароматами, пока не вмешался дождь, бьющий ледяными каплями по моей спине, и я пришла в себя. Я подняла крышку мусорного бака перед пекарней и увидела, что он был безупречно, безжалостно пуст.

Внезапный голос оглушил меня и я подняла глаза на жену пекаря, приказывающую мне убираться отсюда, если я не хочу, чтобы она позвала миротворцев, и как её тошнит от вида отпрысков из Шрама, роющихся в её мусоре. Слова были отвратительны, и у меня не было оправдания. Я аккуратно опустила крышку и отошла назад, и тут я заметила его, светловолосого мальчика, выглядывающего из-за спины матери. Я сталкивалась с ним в школе. Мы с ним одногодки, но я не знала его имени. Неудивительно, так как он общался с городскими детьми. Его мать, бормоча, вернулась обратно в пекарню, но он, видимо, наблюдал за тем, как я зашла за выгородку с их свиньёй и прислонилась к дальней стороне яблони. Осознание того, что я не принесу домой ничего съестного окончательно поглотило меня. Мои колени подкосились, и я соскользнула по стволу дерева к его корням. Это уже чересчур. Я слишком больна, слаба и слишком устала, как же я устала. "Пусть они вызовут миротворцев и те заберут нас в приют," - думала я. А еще лучше, дайте мне умереть прямо здесь, под дождём.

Что-то зашумело в пекарне, я услышала как женщина снова закричала, раздался звук удара - я смутно удивилась происходящему. Кто-то шел ко мне, хлюпая грязью, и я подумала, что это она. Она идёт, чтобы прогнать меня скалкой. Но это была не она. Это был мальчик. В он нёс две большие буханки хлеба, должно быть они упали в огонь, потому что корка выгорела дочерна.

Его мать пронзительно кричала:
- Корми теперь этим свинью, тупое создание! Ни один уважаемый человек не купит этот горелый хлеб!

Он начал отрывать куски от сгоревших буханок и кидать их в корыто, вдруг в пекарне зазвенел колокольчик, и его мать поспешила на помощь покупателю.

Мальчик ни разу не взглянул на меня, но я наблюдала за ним. Потому что у него был хлеб и алеющее пятно на скуле. Чем она его ударила? Наши родители никогда нас не били. Я даже представить себе подобного не могла. Мальчик кинул взгляд обратно к пекарне, проверяя, что никого нет, и бросил буханки хлеба в мою сторону. В следующую секунду он уже спешно шёл назад к пекарне, плотно закрыв за собой кухонную дверь.

Я недоверчиво уставилась на буханки. Они были прекрасны, поистине совершенны, кроме подгорелых боков. Это мне? Должно быть. Потому что они лежали у моих ног. Пока не появилось свидетелей произошедшего, я сунула буханки за пазуху, плотно запахнула охотничью куртку и быстро зашагала прочь. Тепло хлеба обжигало мою кожу, но я только вцепилась в него крепче, будто цепляясь за жизнь.

К тому моменту, как я достигла дома, буханки немного остыли, но внутри они еще хранили тепло. Когда я положила их на стол, Прим тут же потянулась отломить кусок, но я убедила её сесть, заставила маму присоединиться к нам за стол и налила всем тёплого чаю. Я соскребла обгоревшую корочку и нарезала хлеб. Мы съели всю буханку, ломоть за ломтем. Это был отличный питательный хлеб с изюмом и орехами.

Я положила свою одежду к огню, чтобы высушить, забралась в постель и погрузилась в сон, лишённый сновидений. Только утром мне пришла в голову мысль о том, что мальчик специально подпалил хлеб. Возможно, он уронил их в огонь, зная, что будет наказан, а потом передаст его мне. Я прогнала эту мысль. Должно быть это простая случайность. Зачем он сделал это? Он даже не знал меня. Даже просто бросив мне хлеб он проявил недюжинную доброту, если бы кто-то узнал об этом - ему бы сильно досталось. Я не смогла понять его.

Мы позавтракали ломтиками хлеба и отправились в школу. Весна пришла, как-будто за одну ночь. Тёплый приятный воздух. Пушистые облака. В вестибюле школы я увидела мальчика с опухшей щекой и синяком под глазом. Он был со своими друзьями и ничем не показал, что узнал меня. Но когда я в тот день собрала Прим и пошла с ней к дому, то обнаружила, что он наблюдает за мной с другой стороны школьного двора. Наши глаза встретились лишь на секунду, и он сразу же отвернулся. Я в замешательстве опустила взгляд и увидела его. Первый одуванчик в этом году. В моей голове зазвенели колокольчики. Я подумала о часах, проведённых в лесу с моим отцом, и внезапно поняла, что нужно делать, чтобы мы смогли выжить.

По сей день, я не могу отделаться от мыслей о связи между этим мальчиком, Питом Мелларком, и хлебом, который дал мне надежду, а так же одуванчиком, который напомнил мне о том, что я не обречена. И потом не раз, обернувшись, я встречалась с ним взглядом, но он мгновенно отводил глаза. Я чувствую, что обязана ему, а я ненавижу быть у людей в долгу. Может быть, если бы я поблагодарила его, то сейчас бы не запуталась в своих чувствах. Я думала об этом пару раз, но удобный случай ни разу не возникал. И никогда не возникнет. Потому что нас бросят на арену, а там мы будем сражаться не на жизнь, а на смерть. Именно там я буду работать на своё "спасибо"? Боюсь, что благодарность звучит не совсем искренне, когда одновременно пытаешься перерезать спасителю горло.

Мэр заканчивает читать мрачное "Соглашение о измене" и жестом велит нам с Питом обменяться рукопожатиями. Ладони Пита плотные и согретые, как те буханки хлеба. Он глядит прямо в мои глаза и успокаивающе сжимает мою ладошку. Возможно, это просто нервный спазм.

Начинает играет гимн Панема, и мы поворачиваемся лицами к толпе. Что поделать, думаю я. Там нас будет двадцать четыре. Вероятно, что кто-то другой убьёт его прежде, чем я.

Разумеется, стоит готовиться к худшему, а надеяться на лучшее.

Глава 3

В тот момент, когда смолкают последние ноты гимна, нас берут под охрану. Я не имею в виду, что на нас одевают наручники или что-нибудь подобное, но группа миротворцев заставляет нас уйти через парадные двери Дома Правосудия. Не исключено, что раньше трибуты пытались бежать. Я никогда не видела чего-то подобного.

Когда мы переступили порог, меня провели в комнату и оставили в покое. Это было самое роскошное место, где я когда-либо была, с толстыми пушистыми коврами, диваном и креслами, обитыми бархатом. Я знаю, что это бархат, потому что у мамы есть платье с воротником из подобного материала. Когда я сижу на диване, то не могу оторвать руку от ткани. Это помогает мне успокоиться, поскольку я пытаюсь собрать себя в кулак для событий следующего часа. Время, отведенное трибуту для прощения с близкими. Я не могу позволить себе сорваться, нельзя выйти из этой комнаты с опухшими глазами и красным носом. Мне нельзя плакать. На вокзале повсюду будут камеры.

Моя сестрёнка и мама приходят первыми. Я протягиваю руки к Прим, она забирается ко мне на коленки, обнимает меня за шею и кладет головку ко мне на плечо, совсем как маленькая. Мама садится рядом и обнимает нас обеих. Несколько минут мы не произносим ни слова. Затем, я начинаю проговаривать им всё, что нужно запомнить, потому я больше ничего не смогу для них сделать.

Прим не возьмёт ни одного купона. Они обойдутся без них, если с умом подойдут к продаже козьего молока и сыра, а мама возобновит продажу лекарств для жителей Шрама. Гейл будет доставать те травы, которые она не сможет вырастить сама, но необходимо внимательно и точно давать их описания, так как Гейл не так хорошо разбирается в них, как я. Он постарается обеспечить их дичью - год назад мы с ним заключили договор - вероятно, что он не возьмет платы, но лучше чем-то его отблагодарить, например, молоком или лечением.

Я не пытаюсь убедить Прим научиться охотиться. Пару раз я пыталась, но это было катастрофой. Лес вселял в неё ужас, а когда мне удавалось подстрелить кого-то, глаза Прим наполнялись слезами, и она просила скорее бежать домой, чтобы успеть вылечить зверька. Но она здорово ухаживает за козой, поэтому я заостряю её внимание именно на этом.

После инструкций о топливе для печки, торговли и просьбе к Прим не бросать школу, я поворачиваюсь к маме и крепко беру её за руку.
— Послушай меня. Ты внимательно слушаешь меня? - Она кивает, встревоженная моей напряженностью. - Ты не можешь уйти снова, - говорю я.

Мама опускает глаза в пол:
— Я знаю, я постараюсь. Тогда я не могла справиться...

— Но теперь ты обязана справиться. Ты не можешь уйти в себя и бросить Прим одну. Я больше не смогу вам помочь. Что бы ни произошло - это не имеет значения. Чтобы ты ни увидела на экране. Обещай мне, что ты будешь бороться, не смотря ни на что! - мой голос сорвался до крика. В нём – вся моя злость и страх, которые я чувствовала, когда мама уходила в себя.

Она рассерженно высвободила руку из моей.
— Я была больна. Я смогла бы вылечить себя, будь у меня под рукой те лекарства, которые есть сейчас.

Да, наверное, отчасти мама права. Я видела, как она возвращала к жизни людей, раздавленных оцепеняющим горем. Возможно, это была болезнь, но она больше не может позволить себе болеть, даже этим.

- Тогда постарайся, чтобы они были у тебя. И заботься о ней! - давила я.

- Со мной всё будет в порядке, Китнисс, – сказала Прим, ловя в ладошки моё лицо, – Ты тоже должна себя беречь. Ты такая быстрая и храбрая. Не исключено, что ты сможешь победить.

Я не смогу победить. Глубоко в душе Прим понимает это. Конкуренты будут значительно превосходить моим способностям. Дети более обеспеченных Дистриктов, где выигрыш является огромной честью, всю свою жизнь проходят обучение. Юноши, в два-три раза крупнее меня. Девушки, знают двадцать различных способов убить тебя при помощи ножа. Конечно, такие же как я ребята там тоже будут. Люди, которые должны отсеяться, прежде чем начнётся самое интересное.

- Не исключено, - вздыхаю я. Есть ли у меня право требовать решительности от мамы, если я не могу поверить в себя? Опять-таки, не в моём характере сдаваться без боя,
Да и не в моем характере сдаваться без боя, даже в том случае, когда нет никакой надежды. – Тогда мы будем богаты как Хеймитч."

- Мне без разницы, будем ли мы богаты. Я хочу только, чтобы ты вернулась. Ты постараешься? Пожалуйста! Постараешься, правда-правда? – просит Прим.

- Правда-правда. Клянусь! - говорю я. Я знаю, что должна это сделать. Для Прим.

В это время в дверь вошли миротворцы, сообщив нам, что время вышло. Мы обняли друг друга, крепко, аж до боли, и я сказала им, что люблю их. Люблю обоих. Они сказали мне то же. После этого миротворцы велели им уйти и дверь за ними закрылась. Я засунула голову под одну из бархатных подушек, как будто желая спрятаться от всех проблем.

Но тут ещё кто-то зашёл в комнату, и я, выглянув, с удивлением увидела булочника, отца Пита Мелларка. Поверить не могу, что он пришёл навестить меня. Ведь, как-никак, я буду пытаться вскорости убить его сына. Но мы были немного знакомы, а Прим он знал ещё лучше. Как-то, продавая козий сыр на Хобе, она продала два куска булочнику, а он взамен дал две большие буханки хлеба. С тех пор мы всегда ждали его, вместо его ведьмы-жены, ведь он был гораздо щедрее. И я уверена, что он ни разу не бил своего сына, в отличие от неё, ударившей его за сгоревший хлеб.
Но зачем он пришёл ко мне?

Булочник нерешительно присел на один из плюшевых стульев. Он был большим, широкоплечим мужчиной, со множеством ожогов, заработанными за долгие годы у печи. Наверное, он приходил попрощаться со своим сыном.

Он вынул из кармана пиджака белый бумажный пакет и протянул мне его. Я развернула и увидела там печенье. Роскошь, которую мы никогда не могли себе позволить.

– Спасибо,– сказала я. Булочник и так то был не очень разговорчив, а сегодня и совсем слова позабыл. – Я утром ела приготовленный вами хлеб. Мой друг Гейл обменял его у вас на белку.
Он кивнул, видимо вспомнив про белку.
– Не самая удачная сделка, – сказала я.
Он пожал плечами, будто это совсем не имело значения.

Потом мне уже нечего было сказать, поэтому мы сидели в тишине, пока миротворец не позвал его.
Он поднялся и прокашлялся, прочищая горло.
– Я присмотрю за девочкой. Прослежу, чтоб она не голодала.

Я почувствовала, что после его слов у меня немного спало напряжение в груди. Не все хорошо ладили со мной, но к Прим все относились с нежной любовью. Может эта любовь поможет ей выжить.

Встреча со следующей гостьей так же была полной неожиданностью. Вошла Мадж. Она не плакала, не причитала, но в тоне её голоса была слышна настойчивость, и это удивило меня.
- На арену разрешают взять с собой одну вещь из своего дистрикта. Одну вещь, которая будет напоминать о доме. Возьмешь эту?
Она протягивает мне круглую золотую брошку, которую я видела сегодня на её платье. Тогда я не уделила ей внимания, но теперь вижу, что это маленькая летящая птичка.

- Твоя брошь? - удивилась я. О том, чтобы взять что-то на память я бы думала в последний момент.

- Да, я приколю её на твоё платье, хорошо? - Не дожидаясь ответа, Мадж наклонилась и прикрепила птицу на моё платье. - Обещай, что оденешь её на арену, Китнисс. Обещаешь? - Спросила Мадж.

- Хорошо, - отвечаю я. Печенье. Брошка... Сегодня я получаю разнообразные подарки. И Мадж дарит мне еще один. Это поцелуй в щёку. Когда она выходит, и я остаюсь одна, то у меня возникает мысль о том, что Мадж действительно была моим другом. Все время.

И, наконец, на пороге возникает Гейл, и пусть искры романтики никогда не проскакивали между нами, но когда он раскрывает руки в объятии, я, без стеснения, бросаюсь в них. Как же он знаком мне: его движения, лёгкий запах древесного дыма, даже звук его сердца, я, порой, слышала его во время охоты. Но сейчас я впервые чувствую, как его поджарое, мускулистое тело прижимается к моему.

- Послушай, - произнес он. - Получить нож, должно быть довольно легко, но тебе необходимо раздобыть лук. Ты многократно повысишь свои шансы.

- Там не всегда бывают луки, - отрезаю я, вспоминая тот год, когда трибуты получили только ужасающего вида шипастые булавы, которыми они забивали друг друга до смерти.

- Тогда сделай свой! - настаивал Гейл. - Лучше слабый лук, чем никакого.

Несколько раз я пыталась сделать лук, по образцу луков отца, но безуспешно. Это не так уж и просто. Даже он, порой, был вынужден выкидывать свои заготовки.

- Возможно, что там не будет древесины, - говорю я. Однажды, всех забросили в местность, где не было ничего, кроме песка, валунов и маленьких сухих кустарников. Тот год, я возненавидела особенно. Многие соперники умерли от укусов ядовитых змей или сошли с ума от жажды.

- Там почти всегда хоть немного древесины, - спорил Гейл. - Однажды, больше половины просто умерло от холода. Это не столь зрелищно.

Это правда. В одни Голодные Игры мы видели, как игроки насмерть замерзали по ночам. Мы едва ли могли их увидеть потому что все они съёживались в калачики, и рядом не было ни дров для костра, ни факелов, ни чего-то подобного. Капитолийцы были разочарованы подобными тихими, бескровными смертями. С тех пор, как правило, на арене присутствовали деревья.

- Да, почти всегда есть немного, - соглашаюсь я.

- Китнисс, это просто охота. А ты лучший охотник их тех, кого я знаю, - отвечает Гейл.

- И дело не только в охоте. Они вооружены. Они думают, - парирую я.

- Так ты тоже. И у тебя было больше опыта. Настоящего опыта, - отвечает он. - ты умеешь убивать.

- Не людей. - говорю я.

- Есть разница? - безжалостно отвечает Гейл.

Самое ужасное - если я забуду, что они люди, тогда никакой разницы не будет.

Миротворцы возвращаются слишком рано, и Гейл просит еще немного времени, но они уводят его прочь. Я впадаю в панику.
– Не дай им погибнуть от голода! – кричу я, вцепившись в его руку.

- Не дам! Ты же знаешь - не дам! Китнисс, запомни, я… - говорил он, но миротворцам, наконец, удалось отцепить нас друг от друга и захлопнуть дверь. И я никогда больше не узнаю, что он хотел мне сказать.

В нескольких минутах езды от Дома Правосудия находилась железнодорожная станция. Я никогда прежде не ездила на машине. Даже на тележках - и то редко.

Хорошо, что я не плакала. Вся станция просто кишит репортерами, их насекомоподобные камеры устремлены прямо на меня. Но у меня было достаточно практики не отражать свои чувства на лице, что мне удается и сейчас. Я мельком ловлю взглядом своё лицо на экране телевизора, где в прямом эфире показывают наш приезд, и с удовлетворением отмечаю, что у меня почти скучающий вид.

Что же касается Пита Мелларка, он явно плакал и, что любопытно, не пытается этого скрыть. Я тут же изумляюсь - неужели это будет его линией поведения на Играх? Казаться слабым и напуганным, убедить всех трибутов, что он им даже не конкурент, а потом развернуть борьбу. Это отлично сработало с девушкой Джоанной Мейсон, из Дистрикта-7 несколько лет назад. Она всю дорогу распускала нюни словно трусливая дурочка так успешно, что никто не побеспокоился о ней, пока не осталась лишь горстка соперников. А она оказалась жестокой убийцей. И изрядно умной, раз выбрала такой путь. Но, кажется, с Питом Мелларком такой номер не провернуть, потому что он сын пекаря. Все эти годы у него было предостаточно еды, а перевозка лотков с хлебом сделала его широкоплечим и сильным. Ему придется полмира залить слезами, чтобы убедить соперников не брать его в расчет.

Нам нужно на несколько минут застыть в дверях поезда под пристальным вниманием голодных до изображения камер, затем нам разрешают пройти внутрь, и, к счастью, двери позади нас закрываются. В тот же миг поезд трогается.

От скорости у меня перехватывает дыхание. Конечно, я ведь никогда прежде не ездила на поезде - перемещения между Дистриктами запрещены, за исключением официально санкционированных. Для нашего Дистрикта это транспортировка угля. Но это же не обычный товарный поезд. Это одна из высокоскоростных моделей экспрессов Капитолия, движущаяся в среднем со скоростью четыреста километров в час. Наш путь в Капитолий займет менее суток.

В школе нам рассказывали, что Капитолий построен в таком месте, которое когда-то называлось Скалистыми горами. А Дистрикт-12 находился в области, известной как Аппалачи. И тогда, сотни лет назад, здесь добывали уголь. Именно поэтому наши шахтеры должны копать так глубоко в породе.

Суть всех уроков в школе, так или иначе, сводилась к теме угля. Пожалуй, кроме основ чтения или математики, остальные предметы - всё, связанное с каменным углем. За исключением еженедельных лекций, связанных с историей Панема. Преимущественно, это болтовня о том, что мы в вечном долгу у Капитолия. Я знаю, что нам говорят о событиях гораздо меньше, чем происходило на самом деле, фактически ничего о восстании. Но я не мучаю себя мыслями об этом. Правдой жить - ничего не нажить.

Поезд для трибутов, еще более навороченный, нежели комната в Доме Правосудия. Каждый из нас получает по собственной спальной комнате, с гардеробной и собственной ванной комнатой с горячей и холодной проточной водой. У нас дома нет горячей воды, приходится греть.

Тут есть выдвижные секции, наполненные элегантными одеждами, Эффи Тринкет сказала мне, что я могу одевать всё, что захочу, а так же делать - тут всё в моём распоряжении. Нужно только быть готовой к ужину через час. Я снимаю мамино голубое платье и принимаю горячий душ. Никогда прежде я не была в душе. Это похоже на летний дождь, только теплее. Я надеваю темно-зеленую рубашку и штаны.

В последнюю минуту я вспоминаю о золотой брошке Мадж. Впервые я получаю возможность рассмотреть её. Кто-то вначале придал золоту форму маленькой птички, а затем окружил её кольцом. Птица касается кольца только самыми кончиками крылышек. Неожиданно я узнаю её. Это сойка-пересмешница.

Эти забавные птицы - словно пощечина Капитолию. Во времена восстания, в Капитолии вывели ряд генетически измененных животных в качестве оружия. Общее название у них было - *переродки*. Одним из них был специальный вид соек-говорунов, имеющих способности для заучивания и воспроизведения полных человеческих разговоров. Птиц доставляли в Дистрикты, где обитали враги Капитолия. После сбора разговоров, птицы возвращались в центры записи. Мятежникам потребовалось время для того, чтобы понять откуда Капитолий черпает информацию. После этого мятежники "кормили" Капитолий бесконечной ложью и байками. таким образом центры были закрыты, а птиц оставили вымирать в дикой природе, так как все они были самцами.

Только они не вымерли. Вместо этого, они, спарившись с самками пересмешников, произвели на свет совершенно новую разновидность птиц, способную подражать птичьему свисту и людским напевам. Они потеряли возможность выговаривать слова, но прекрасно имитировали широкий спектр человеческих голосов - от пронзительной трели ребенка, до звучного тона взрослого. А еще они умели повторять песни. И не просто несколько нот, а множество куплетов, при условии, что у вас достаточно терпения, чтобы допеть их до конца, и что птицам понравится ваш голос.

Мой отец чрезвычайно любил соек-пересмешниц. Когда мы уходили на охоту, он насвистывал или пел сложные песни, а потом, после учтивой паузы, они всегда пели в ответ. Не каждый был удостоен такой чести. Но каждый раз, когда отец начинал петь, все птицы в округе замолкали и слушали. Его голос был так красив, благороден, чист и полон жизни настолько, что хотелось плакать и смеяться одновременно. С тех пор как отца не стало, я не могла заставить себя петь с сойками. Но всё же есть что-то утешительное в этой маленькой пташке. Как-будто отец еще рядом и защищает меня. Я закрепляю брошь на моей рубашке, и на её темно-зеленом фоне кажется, что пересмешница летит сквозь кроны деревьев.

Эффи Тринкет приходит за мной, чтобы забрать меня на ужин. Я следую за ней по узкому раскачивающемуся коридору в столовую со стенами, отделанными полированными панелями. На большом столе стоит весьма хрупкая посуда. Пит Мелларк сидит, ожидая нас, стул рядом с ним пустует.

– Где же Хеймитч? – живо осведомляется Эффи Тринкет.

- В последний раз, когда я его видел, он сообщил о намерении вздремнуть, - отвечает Пит.

- Что ж, сегодня был трудный день, - продолжает Эффи Тринкет. У меня ощущение, что она рада его отсутствию, и кому её винить за это?

Наступает время ужина, подают блюда. Густой морковный суп, зеленый салат, отбивные из ягнёнка с картофельным пюре, сыры с фруктами, шоколадный кекс. На протяжении всего ужина Эффи Тринкет напоминает нам о том, что не стоит наедаться потому что будут другие блюда. Я пропускаю её слова мимо ушей и просто начиняю себя блюдами, потому что никогда прежде я не пробовала такой хорошей и обильной еды. К тому же лучшая вещь, которую я могу сейчас сделать перед Играми - набрать пару килограммов.

- Во всяком случае, вам двоим знакомы правила приличия, - радуется Эффи, когда мы заканчиваем есть главное блюдо. - Прошлогодняя пара ела всё исключительно при помощи рук, будто дикари. Это начисто лишило меня аппетита.

Ребята с прошлого года были родом из Шрама, за всю свою жизнь они ни разу не ели досыта. И когда они увидели подобный стол, то поведение было последней вещью, которая их волновала. Пит - сын пекаря, а нас с Прим мама научила хорошим манерам, да, поэтому я умею пользоваться ножом и вилкой. Но меня настолько раздражают комментарии Эффи Тринкет, что я назло ей начинаю есть руками. После этого я вытираю руки о скатерть. Это заставляет Эффи поджать губы.

Теперь, когда трапеза окончена, я сражаюсь за её сохранение в желудке. Пит тоже выглядит довольно бледным. Ни один из наших желудков не привык к столь обильной и роскошной пище. Но если уж я выдерживаю бурду Сальной Сей из мышиного мяса, свиной требухи, а зимой бывает и древесной корой, то тут как-нибудь переживу.

Мы переходим в другой отсек, чтобы посмотреть по телевизору краткий повтор Жатвы по всему Панему. В Дистриктах её проводят в разное время, чтобы всё можно было увидеть в прямом эфире, всё это специально делается для Капитолийцев, которым не нужно присутствовать на Жатве.

Одну за одной, мы просматриваем предыдущие жатвы, как оглашаются имена, как добровольцы выходят или, чаще всего, не выходят. Мы изучаем лица детей, с которыми предстоит соревноваться. Некоторые остаются в моей памяти. Монстроподобный парень, вызвавшийся быть добровольцем от Дистрикта 2. Девушка с лицом как у лисы, с лоснящимися рыжими волосами из Дистрикта 5. Хромой парень из Дистрикта 10. И самая незабываемая - 12-летняя девочка из Дистрикта 11. У неё тёмная кожа, карие глаза, но прежде всего она похожа на Прим ростом и поведением. Когда она поднялась на сцену и присутствующих спросили, есть ли добровольцы, слышен был лишь свист ветра вдоль обветшалых домов. Никто не вызвался занять её место.

Последним их всех показывают Дистрикт-12. Называют Прим, я бегу вперёд и вызываюсь добровольцем. Невозможно не заметить отчаяния в моём крике, когда я отталкиваю её назад, как-будто боюсь, что никто меня не услышит и они всё равно заберут Прим. Но, конечно, все они услышали. Я вижу, что Гейл оттаскивает её от меня, и наблюдаю за тем, как я поднимаюсь на сцену. Комментаторы не нашли слов, чтобы объяснить зрителям отсутствие аплодисментов. Бесшумное прощание. Кто-то с телевидения замечает, что Дистрикт 12 всегда был отсталым, но местные обычаи так же могут быть завораживающими. Словно по команде, со сцены сваливается Хеймитч, комментаторы комично вздыхают. Оглашают Пита, и он спокойно занимает своё место. Мы пожимаем друг другу руки. Снова сокращённый гимн, и программа заканчивается.

Эффи Тринкет выражает недовольство из-за состояния её парика.
- Вашему ментору следует научиться вести себя на церемониях. В особенности, если их показывают по телевидению.

Пит неожиданно начинает смеяться.
- Он был пьян. Он напивается каждый год.

- Каждый день, - добавляю я. Не могу удержаться от маленькой насмешки.
Со слов Эффи Тринкет можно подумать, что Хеймитч лишь слегка грубоват, и его можно легко перевоспитать с помощью её замечаний.

- Несомненно, - шипит Эффи Тринкет. - Как странно, что вы оба находите это курьёзным. На сколько вы должны знать, ментор – это единственная надежда на связь игроков с внешним миром. Единственный, кто дает советы, находит спонсоров и организует вручение подарков. Только от Хеймитча зависит - выживете вы или умрете!

В это самый момент в купе, пошатываясь, заходит Хеймитч.
- Я пропустил ужин? - невнятно спрашивает он, блюет на дорогой ковер и падает в беспамятстве.

- Ну, смейтесь! - цедит Эффи Тринкет. Она вскакивает на свои заострённые туфельки и семенит мимо лужи к выходу.

Глава 4

Несколько секунд мы с Питом смотрим на попытки нашего ментора подняться из скользкой мерзкой жижи, исторгнувшейся из его желудка. Отвратительный запах рвоты и спирта пытается заставить мой желудок избавиться от плотного ужина. Мы обмениваемся взглядами. Разумеется, Хеймитч отвратителен, но Эффи Тринкет права - когда мы будем на арене, он будет для нас всем. Словно по какому-то молчаливому согласию, мы с Питом берём Хеймитча за руки и помогаем ему подняться.

– Я споткнулся? – спрашивает Хеймитч. – Отвратный запах!
Он закрывает ладонью нос, вымазывая своё лицо блевотиной.

– Давайте мы отведем вас назад в комнату, – отвечает Пит. – Вам стоит немного помыться.

Мы наполовину тащим, наполовину несём Хеймитча назад, в его апартаменты. Раз мы не имеем возможности взвалить его прямо на покрывало, мы тащим его прямо в ванную и включаем душ. Он едва ли это замечает.

– Ничего, – говорит мне Пит. – Остальное я сам.

Я не могу удержаться от чувства признательности, поскольку мне сейчас меньше всего хочется раздевать Хеймитча, отмывать рвоту с его волосатой груди и укладывать его в кровать. Может, Пит пытается произвести на него впечатление и стать его любимчиком, когда начнутся Игры. Но, судя по состоянию Хеймитча, он не вспомнит об этом завтра с утра.

- Ну, ладно, – отвечаю я. – Я могу позвать тебе на помощь кого-нибудь из капитолийцев.
Тут в поезде их полно. Готовят для нас. Прислуживают нам. Охраняют нас. Их работа - забота о нас.

- Не стоит, - говорит Пит.

Я киваю головой и направляюсь в свою комнату. Я разделяю чувства Пита. Терпеть не могу взгляды Капитолийцев на мне. Однако попросить их разобраться с Хеймитчем - это в каком-то смысле маленькая месть. Я задумываюсь о том, почему он так добр к Хеймитчу, и, внезапно понимаю - просто он добрый и был таким всегда. Именно поэтому он тогда дал мне хлеб.

Эта мысль вонзается в моё сознание. Доброта Пита Мелларка гораздо опаснее для меня, чем его злость. Доброта способна проникнуть в самое сердце и укорениться там. Я не должна этого допустить. Только не там, куда мы движемся. Поэтому, начиная с этого момента, я решила иметь как можно меньше общего с сыном пекаря.

Когда я возвращаюсь в комнату, поезд останавливается у платформы для дозаправки. Я быстро открываю окно и выбрасываю печенье, которое мне подарил отец Пита. Покончено! Не хочу от них ничего больше!

Как на грех, пакет печенья падает и раскрывается прямо на клочке земли вдоль трассы, усыпанном растущими одуванчиками. Поезд снова тронулся с места, и я лишь секунду видела эту картину, но этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы напомнить мне о другом одуванчике, растущем на школьном дворе много лет назад...

Тогда, я отвела взгляд с разбитого лица Пита Мелларка и увидела одуванчик, в тот момент я поняла, что надежда не была потеряна. Я аккуратно сорвала его и побежала домой. Я схватила ведро, взяла Прим за руку, и мы поспешили на луг, и да, она была усеяна золотистыми головками цветов. После того, как мы сорвали всё до забора, мы исходили, наверное, километра полтора, прежде чем наполнили листьями, стеблями и цветами ведро до самого верха. Тем вечером мы объелись салатом из одуванчиков и хлебом из пекарни.

- А что потом? - спросила меня Прим. - Какую другую еду мы сможем найти?

- Всевозможные вещи, - пообещала я ей. - Я обязательно попробую вспомнить о чём-то еще.

У мамы была книга, которую она принесла из аптеки. Её страницы были из старого пергамента и покрыты рисунками растений, сделанными тушью. Аккуратные рукописные блоки, указывали названия растений, место, где его нужно искать, периоды его цветения и лечебные свойства. Но отец добавил и другие пометки - съедобные растения. Одуванчик, лаконос, дикий лук, сосна. Мы с Прим провели остаток ночи, углубившись в эти страницы.

На следующий день в школе не было занятий. Некоторое время я бродила по краю луга и набралась смелости, чтобы пробраться под забором. Это был первый раз, когда я оказалась там совсем одна, без защиты отца и оружия. Но из дупла старого дерева я извлекла маленький лук и стрелы, сделанные отцом для меня. В тот день я, вероятно, не прошла в лесу и двадцати метров. Большую часть времени я провела сидя на ветвях старого дуба, надеясь, что дождусь прихода какой-либо дичи. Спустя несколько часов мне повезло подстрелить кролика. Я и раньше их добывала, следуя указаниям отца. Но теперь я всё сделала сама.

Последние несколько месяцев мы не ели мяса. При виде кролика, мама словно очнулась. Она встала, разделала тушку и потушила мясо с зеленью, собранной Прим. Затем она снова впала в замешательство и вернулась в кровать, но когда еда была готова, мы заставили её съесть целую миску.

Лес стал нашим спасением, и с каждым днём я всё смелее погружалась в его объятия. Этот процесс был достаточно медленным, но у меня было твёрдое намерение - накормить семью. Я воровала яйца из птичьих гнёзд, ловила рыбу сетями, иногда у меня выходило подстрелить белку или кролика на жаркое, собирала различные травы, попадавшиеся под ногами. Растения коварны. Много съедобных, но единственная ошибка означает смерть. Я всегда проверяла и перепроверяла найденные растения на соответствие картинкам отца в книге. Мы выжили.

Малейший признак опасности - далёкий вой, хрустнувшая ветка - заставляли меня пулей кидаться к забору. Затем я стала искать спасение на деревьях, диким псам это надоедало и они уходили прочь. А медведи и семейства кошачьих жили глубоко в лесу, возможно, из-за скверного запаха сажи в нашем Дистрикте.

Восьмого мая я пошла в Дом Правосудия, получила свои купоны, привезла домой свои первые порции зерна и масла на игрушечной тачке Прим. Отныне восьмого числа каждого месяца я имею право их получать. Разумеется, нельзя бросать охоту и собирательство. Зерна и на еду не хватает, а еще нужно покупать различные вещи - мыло, молоко, нитки. Ту еду, без которой мы могли обойтись, я стала продавать на рынке.

Было страшно зайти туда одной, без отца. Но люди уважали его, и они приняли меня. Дичь есть дичь, кто бы её не подстрелил. Я также продавала кое-что богатеньким клиентам в городе, через чёрный вход, пытаясь вспомнить, что мне про них рассказывал отец. Заодно научилась кое-каким новым трюкам. Мясник покупал у меня кроликов, но не покупал белок. Булочнику же, наоборот, нравились белки. Но он брал их только в том случае, если его жены не было поблизости. Главный миротворец любил диких индеек. Мэр просто обожал землянику.

Однажды в конце лета я купалась в озере, как меня привлекли растения, растущие вокруг меня: высокие с листьями похожими на наконечники стрел и белыми цветами с тремя лепестками. Я присела в воде, пальцами раскопав мягкую землю, и вытащила горсть клубней. Маленькие, невзрачные голубоватые клубни, но если их сварить или запечь, то не хуже картошки будут.
— Китнисс, - произнесла я вслух. Это растение, в честь которого я названа.
— Ты не будешь голодать, если только найдешь себя, - я словно услышала веселый голос своего отца.
Я потратила несколько часов, раскапывая маленькие клубеньки из илистой почвы пальцами ног. Тем вечером у нас был пир - рыба с клубнями стрелолиста, и впервые за долгие месяцы мы наелись досыта.

Потихоньку мама возвращалась к жизни. Она начала убираться и готовить, заготавливала часть еды на зиму. Люди обменивались с нами продуктами или платили деньги за её врачебные средства. Однажды я услышала, как мама поет.

Прим была в восторге от того, что мама приходит в себя, но я продолжала наблюдать за ней, боясь, что это ненадолго. Я не верила в неё. Какая-то упрямая и грубая часть меня ненавидела её за слабость, забвения, за то как мы прожили последние месяцы. Прим простила её, но я оградила себя стеной, защитив от того, чтобы нуждаться в ней, теперь между нами всё стало иначе.

Теперь я собираюсь умереть и уже ничего не исправлю. Я думала о том, как сегодня давила на неё в Доме Правосудия. Но я сказала ей, что люблю её, не смотря ни на что. Может, это уравновесит мои крики.

Некоторое время я стою, пристально вглядываясь в окно поезда, раздумывая над тем, чтобы открыть его снова, но вдруг что-то случится на такой большой скорости. Вдалеке я вижу огни другого Дистрикта. 7? 10? Не знаю. Я думаю о людях в тех домах, они уже собираются спать. Я представляю наш дом, с плотно закрытыми ставнями. Чем сейчас занимаются Прим и мама? Они поужинали? Тушеной рыбой и земляникой? Или все осталось нетронутым? Смотрели ли повтор дневных событий по нашему старенькому телевизору или на огромном табло на стене? Конечно, не обошлось без слёз. Держится ли мама, хотя бы ради Прим? Или опять уйдет в себя, взвалив все проблемы на хрупкие плечики Прим?

Прим, бесспорно, ляжет спать вместе с мамой. Мысль о том, что рядом примостится старый верный Лютик, утешает меня. Если она заплачет, он уткнётся носом в её ладошки, успокаивая ее. Я рада, что не утопила его.

От воспоминаний о доме становится одиноко. Этот день тянется бесконечно. Неужели только утром мы с Гейлом ели ежевику? Кажется, что всё это было в прошлой жизни. Как долгий сон, превратившийся в ночной кошмар. Может, если я лягу спать, то проснусь в Дистрикте 12?

Вероятно, в выдвижных ящиках, множество ночных сорочек, но я просто снимаю штаны с рубашкой и ложусь в кровать. Простыни изготавливаются из мягкой, шелковистой ткани. А густое пушистое одеяло моментально согревает меня.

Если я собираюсь разреветься, то сейчас самое время. Утром, я смою красноту с лица. Но слёзы не приходят. Я слишком устала или слишком онемела для этого. Единственное, чего я сейчас хочу - быть в другом месте. Покачивание поезда отправляет меня в небытие.

Бледно серый свет уже просачивается сквозь занавески, когда меня будит стук в дверь. Я слышу голос Эффи Тринкет, призывающий меня проснуться:
- Подъём, подъём! Впереди очень важный день!
Я пытаюсь вообразить - что же у неё в голове. Какие мысли её занимают? Что ей снится по ночам? У меня нет идей.

Я надеваю вчерашнюю зеленую одежду, она не грязная, лишь немного помялась за ночь. Пальцами обвожу маленькую золотую сойку-пересмешницу и думаю о лесе, о моём отце, о том, что делали мама и Прим, когда проснулись. Я спала с косой, что заплела мне мама перед жатвой, выглядит не так уж плохо, поэтому я оставляю все как есть. Мы сейчас, должно быть, не далеко от Капитолия. Там моей подготовкой к церемонии открытия игр займется мой стилист. Я только надеюсь, что мне достанется тот, кто не считает наготу последним писком моды.

Как только я вхожу в вагон-ресторан, мимо меня проскальзывает Эффи Тринкет с чашкой черного кофе, бормоча ругательства себе под нос. Хеймитч с опухшим и красным со вчерашнего дня лицом смеется. Пит с булочкой в руке выглядит немного смущенным.

— Садись! Садись! - говорит Хеймитч, махнув мне.
В тот момент, когда я сажусь на стул, передо мной ставят огромное блюдо. Яйца, ветчина, горка жареной картошки. Ваза с фруктами стоит на льду, чтобы сохранять их охлажденными. Корзинки с булочками хватило бы нашей семье на неделю. В изящном стакане стоит апельсиновый сок. Думаю, что это апельсиновый. Я лишь один раз пробовала апельсиновый сок, папа купил один на Новый Год в качестве подарка. Чашка кофе. Моя мама обожает кофе, который мы никогда не могли себе позволить, но я не понимаю, что в нем хорошего - одна горечь во рту. Красивая чашка с коричневой жидкостью, подобного я никогда не видела.

- Это называют горячим шоколадом, - говорит Пит. - Это вкусно.

Я делаю глоток горячей, сладкой, кремовой жидкости, и по спине пробегают мурашки. Я не обращаю внимания на остальные кушанья, какими они вкусными не были бы, пока не допиваю содержимое чашки. Допив все до последней капли, я начинаю есть всё подряд, набивая полный рот. Однажды, мама сказала, что я ем так, будто никогда больше не увижу еды. А я ответила:
- Я приношу это домой, - и она замолчала.

Когда мой живот чуть ли не лопается от еды, я откидываюсь на спинку стула и осматриваю свою компанию за завтраком. Пит все еще ест, отламывая от булочки кусочки и окуная их в горячий шоколад. Хеймитч практически ничего не взял с подноса, но он пьет красный сок, разбавленный какой-то прозрачной жидкостью из бутылки. Пахнет спиртным. Я раньше не была знакома с Хеймитчем, но часто видела его в Котле, швыряющего горстями деньги на прилавок женщине, что продает белый ликер. Он будет в хлам, когда мы приедем в Капитолий.

Меня переполняет ненависть к Хеймитчу. Теперь понятно, почему трибуты Дистрикта 12 не имеют шансов на победу. Конечно, мы вечно полуголодные и тренировок у нас нет. Но некоторые из наших трибутов были достаточно сильными, чтобы побороться за победу. У нас редко когда есть спонсоры, и он тому причина. Богачи охотно поддерживают трибутов, у которых есть шансы на победу, но кто будет вести разговор с таким отребьем, как Хеймитч?

- Значит, вы должны давать нам советы? - спрашиваю я у Хеймитча.

- Вот вам совет: постарайтесь выжить, - говорит Хеймитч, а затем начинает хохотать. Я оглядываюсь на Пита, прежде чем вспоминаю, что решила не иметь с ним дел. Я удивляюсь, когда вижу жестокость в его глазах. А мне он казался таким мягким.

- Очень смешно, - говорит Пит. Вдруг он выбивает стакан из рук Хеймитча. Он разбивается об пол, и его содержимое растекается по полу вагона, подобно крови. - Но не для нас.

Хеймитч впадает в ступор на мгновение, но вдруг резким ударом в челюсть он сшибает Пита со стула. Затем оборачивается и тянется за новой порцией спиртного, но я вонзаю нож в стол между его рукой и бутылкой, чуть не отрезав ему пальцы. Я готовлюсь отвести удар, но его не следует. Он откидывается на стул и смотрит на нас.

- Ну, что это такое? - говорит Хеймитч. - Неужели мне в этом году досталась пара бойцов?

Пит поднимается с пола и берет горсть льда из вазочки с фруктами, собираясь приложить ее к красному пятну на щеке.

- Нет, - останавливает его Хеймитч. - Пусть будет синяк. Люди подумают, что ты подрался с другим трибутом до арены.

- Это противоречит правилам, - говорит Пит.

- Только если тебя поймают. А так синяк демонстрирует, что ты не только подрался, но и не попался, так даже лучше, - говорит Хеймитч. Он поворачивается ко мне. - Ты можешь еще что-нибудь сделать с ножом, кроме того, что сейчас показала?

Моё оружие - лук и стрелы. Правда я потратила изрядно времени, чтобы научиться метать ножи. Иногда, попав в животное стрелой, лучше метнуть нож следом, прежде чем подходить к нему ближе. Я понимаю, что если я хочу привлечь к себе внимание Хеймитча, то нужно действовать сейчас. Я выдергиваю нож из стола и, взяв его за лезвие, бросаю через всю комнату в противоположную стену. На самом деле я хотела вогнать его глубоко в древесину, но однако нож попадает в шов между двумя панелями, создавая впечатление, что так и было задумано.

- Встаньте вон там. Оба, - указывает Хеймитч на середину помещения.
Мы послушно становимся, и он ходит вокруг нас, иногда подталкивая, словно животных в иной раз, щупает мускулы, разглядывает лица.
- Вроде не безнадежно. А стилисты над вами поработают, так, вообще, симпатичными будете.

Мы с Питом не задаем вопросов. Конечно, Голодные Игры не конкурс красоты, однако, хороший вид трибутов всегда помогает привлечь больше спонсоров.

- Ладно, давайте заключим договор. Вы не мешаете мне пить, а я остаюсь достаточно трезвым, чтобы помогать вам, - предлагает Хеймитч. - Но вы делаете все, как я скажу.

Не самый лучший договор, но все-таки огромный шаг вперед по сравнению с тем, что было десять минут назад, когда у нас не было ничего.

- Хорошо, - говорит Пит.

- Так помогите нам, - говорю я. - Когда мы окажемся на арене, какую стратегию лучше выбрать у Рога Изобилия...

- Всему свое время. Через несколько минут мы прибудем на станцию. Вас отдадут в руки ваших стилистов. Вам может не понравится, что они с вами будут делать, но что бы это ни было, не сопротивляйтесь, - говорит Хеймитч.

- Но... - начинаю я.

- Никаких "но". Не возражайте, - говорит Хеймитч.
Он берет бутылку спиртного со стола и покидает вагон.
Как только за ним закрывается дверь, в вагоне становится темно. Есть небольшие огоньки, но все еще темно так, как если бы наступила ночь. Скорее всего мы в тоннеле, ведущим сквозь горы в Капитолий. Горы - это естественная преграда между Капитолием и Дистриктами. И туда невозможно попасть с востока, кроме как через туннели. Такое географическое преимущество было основным фактором проигрыша Дистриктов в восстании, что привело к моему сегодняшнему положению. Поскольку повстанцы были вынуждены идти через горы, они были легкой мишенью для военно-воздушных сил Капитолия.

Пит Мелларк и я стояли в тишине пока поезд набирал скорость. Тоннель продолжался и продолжался и от одной только мысли, что тонны камней отделяли нас от неба, сдавливало в груди. Я ненавижу подобное заточение в камне. Это напомнило мне о шахтах, как мой отец попал в ловушку, не имея возможности добраться до солнечного света, навеки похоронен во тьме.

Наконец поезд начинает замедляться, и вдруг купе заполняет яркий свет. Мы ничего не можем с собой поделать. Мы с Питом подбегаем к окну, чтобы увидеть то, что видели только по телевизору - Капитолий, столица Панема. Да, камеры не врали о его величии. Но все же им не удалось передать блеск вздымающихся в воздух зданий, играющих всеми цветами радуги, сверкающих машин, что катятся широкими мощенными улицами, и людей не знавших голода, в странных одеждах, с эксцентричными прическами и разукрашенными лицами. Все цвета кажутся искусственными - слишком насыщенный розовый, слишком яркий зеленый, желтый режет глаз, словно те круглые леденцы в небольшом магазинчике Дистрикта 12, которые мы никогда не могли позволить себе купить.

Люди рьяно стали указывать на нас как только увидели, что поезд трибутов въехал в город. Я отошла от окна, их возбуждение вызвало во мне приступ тошноты. Знаю, они дождаться не могут чтоб увидеть наши смерти. Но Пит остался на месте, вообще-то, он махал и улыбался толпе. Он прекратил только когда поезд подъехал к станции и скрыл нас из виду.

Он смотрит на меня и пожимает плечами.
- Кто знает? - говорит он. - Один из них может оказаться спонсором.

Я явно его недооценила. Я думаю о том, что он сделал с того момента, когда начался отбор. Дружеское рукопожатие. То, что его отец пришел с печеньем и пообещал кормить Прим... не Пит ли надоумил его к этому? Его слезы на станции. Добровольное согласие искупать Хемитча, а потом он бросил ему вызов этим утром, видимо, после того, как провалилась идея быть милым парнем. А сейчас, он махал толпе, уже пытаясь завоевать её благосклонность.

Все части пазла встают на свои места, я чувствую, что у него есть план. Он не смирился со смертью. Он уже сражается за свою жизнь. Это значит, что добрый сын пекаря Пит Мелларк, подаривший мне хлеб, будет бороться за мою смерть.

Глава 5

Р-р-р-а-з! Я изо всех сил стиснула зубы, когда Венья, женщина с голубыми волосами и золотыми тату над бровями, сдёрнула полоску ткани с моей ноги, отрывая волосы, растущие на ней.
- Прости, - прощебетала она, со своим нелепым капитолийским акцентом. - Ты такая волосатая!

Почему эти люди говорят на такой высокой ноте? Почему они едва открывают рот во время разговора? Почему заканчивают все предложения повышая интонацию, словно задают вопрос?

Растянутые гласные, сокращенные слова, и непременный свист на букве "с"... Неудивительно, что невозможно их не передразнивать.

Венья скорчила гримасу, видимо, выражающую участие.
- Хорошие новости. Это последняя. Готова?
Я схватилась за край стола, на котором сидела, и кивнула. Последней полоской, с болезненным рывком, она с корнем выдрала волосы с моей ноги.

Я нахожусь в Центре Преображения, но так и не видела своего стилиста. Наверное, ему нет смысла находиться здесь, пока Вения и другие помощники решают некоторые проблемы. Сначала меня терли жесткой губкой, смыв при этом не только грязь с моего тела, но и содрав три слоя кожи, далее постригли ногти и, наконец, удалили волосы с тела. А так же с моих ног, рук, туловища, подмышек и даже часть бровей выщипали, теперь я похожа на общипанную курицу, готовую для жарки. Мне это не нравится. Всю кожу покалывает, отчего я чувствую себя уязвимой. Но я выполнила часть договора - ни одного слова протеста не сорвалось с моих губ.

- А ты хорошо держишься, - говорит некто по имени Флавий. Он взбивает волосы у себя на голове и накладывает новый слой фиолетовой помады на свои губы. - Вот кого мы не любим, так это нытиков! Оботрите ее!

Венья и Октавия, полненькая женщина, ее тело полностью покрыто краской бледного оттенка зеленого горошка, натерли меня лосьоном который по началу жег, а потом смягчил мою грубую кожу. Затем они стащили меня со стола и стянули тонкий халат, который мне было разрешено носить. И вот я стою, абсолютно голая, покуда все трое кружат надо мной, словно коршуны с пинцетами, удаляя последние волоски на моем теле. Я знаю, я должна быть смущена, но они так не похожи на людей, что подсознательно я вижу их как тройку птиц странного окраса, которые клюют что-то у моих ног.

Все трое отходят назад, чтобы оценить их работу.
- Великолепно! Теперь ты почти похожа на человека! - говорит Флавий, и они начинают смеяться.

Я заставляю себя улыбнуться, чтобы показать насколько я им благодарна.
— Спасибо, - слащаво говорю я. - В Дистрикте 12 у нас мало возможности выглядеть красиво.

Это добило их полностью.
- Ах, ты бедняжка! - говорит Октавия, сочувствующе сложив руки вместе.

- Но не беспокойся, - говорит Вения. - После того, как Цинна приведет тебя в порядок, ты будешь неотразима!

— Мы надеемся! Ты знаешь, мы ведь просто убрали лишние волоски и смыли грязь, а ты уже не такая страшненькая! - ободряюще говорит Флавий. - Давайте позовём Цинну!

Они разом покидают комнату. Достаточно тяжело ненавидеть мою команду. Хоть они и идиоты, но я знаю, что они стараются всячески мне помочь.

Я смотрю на холодные белые стены и пол, и пытаюсь устоять импульсивному желанию натянуть обратно халат. Но этот Цинна, мой стилист, наверняка тут же заставит меня его снять. Вместо этого мои руки тянутся к прическе, единственному месту на теле, которое команде помощников было сказано оставить как есть. Я пробежалась пальцами по шелковым косам, которые так аккуратно заплела мама. Мама. Я оставила голубое платье и туфли на полу в машине, даже не подумав забрать их, попытаться удержать около себя частичку ее, частичку дома. сейчас мне бы этого хотелось.

Открывается дверь и молодой человек, наверное Цинна, входит. Меня застало врасплох то, на сколько нормальным он выглядит. Большинство стилистов во время интервью на телевидении разукрашены словно под трафарет и изменены пластикой в гротескные образы. Но коротко стриженые волосы Цинны, видимо натурального каштанового оттенка. Он одет в обычные, черного цвета, брюки и рубашку. Единственный признак само-выражения — токая линия золотой подводки на веках. Она подчеркивает золотые прожилки его зеленых глаз. И, не смотря на отвращение к Капитолию и этой ужасной моде, мне кажется ему очень идет.

— Привет Китниcс. Я Цинна — твой стилист. — Говорит он тихо без излишнего притворства Капитолия.

— Привет, — осторожно бросаю я.

— Просто дай мне минутку, хорошо? — спрашивает он. Он ходит вокруг меня, рассматривая мое обнаженное тело. Не прикасается, но исследует каждый миллиметр взглядом. Я пытаюсь устоять перед желанием скрестить руки на груди. — Кто сделал тебе прическу?

— Моя мама, — отвечаю я.

— Просто прекрасна. Впрямь классика. И идеально подходит к твоему лицу. У твоей мамы очень умелые руки. — говорит он.

Я ожидала увидеть кого-то помпезного, кого-то старше, отчаянно пытающегося выглядеть моложе своих лет, кого-то, кто рассматривал бы меня как кусок мяса которое нужно подготовить к подаче. Цинна не оправдал ни одно из этих ожиданий.

— Ты здесь недавно, не так ли? Не думаю что видела тебя раньше, — говорю я. Большинство стилистов мне знакомы, они здесь как константа в постоянно меняющемся потоке трибутов. Некоторые из них здесь на протяжении всей моей жизни.

— Да, это мой первый год на играх, — говорит Цинна.

— И тебе дали Дистрикт Двенадцать. — Говорю я. Новичкам обычно достаемся мы. как наименее желанный дистрикт.

— Я попросил дать мне Дистрикт Двенадцать — отвечает он без дальнейших объяснений. — Почему бы тебе не надеть халат и мы немного поболтаем.

Натягивая халат, я иду за ним в комнату ожиданий. Два красных диванчика стоят у невысокого стола. Три стены пустые, а четвертая полностью стеклянная, открывает вид на город. Судя по свету сейчас около полудня, но небо затянуто облаками. Цинна приглашает меня присесть на один из диванчиков и сам садится напротив меня. Он нажимает кнопку сбоку стола. Верхушка уходит и из под низу выезжает вторая столешница с нашим обедом. Курица и дольки апельсина приготовлены в сметанном соусе выложены на белые хлебцы, лук и зеленый горошек рассыпаны по блюду в виде цветов, а на десерт — пудинг медового цвета.

Я попыталась представить, как приготовила бы такое блюдо дома. Курица — это слишком дорого, но я могла бы приготовить дикую индейку. Пришлось бы подстрелить две, чтоб одну обменять на апельсин. Козье молоко должно подойти для сливок. Мы можем вырастить горошек в огороде, а в лесу я бы нашла дикий лук. Я не знаю из чего сделаны хлебцы, у нас они обычно некрасивого коричневого оттенка. Чтоб получить столь красивые роллы придется провести еще один обмен с пекарем, вероятно, на две — три белки. А вот пудинг сложнее, я представления не имею из чего он сделан. И так, несколько дней охоты и подготовки, чтоб приготовить подобный обед и то, это все равно будет убогая подделка предложенного Капитолием варианта.

Интересно, как это, жить в мире где еда появляется по нажатию кнопки? Как бы я проводила те часы, которые сейчас трачу прочесывая лес в поиске средств к существованию, если бы это было так легко? Чем эти жители Капитолия занимаются целыми днями, ну помимо украшения собственных тел и ожидания когда прибудет новая кучка трибутов чтоб умереть во имя их развлечения.

Я подымаю глаза и понимаю что Цинна не сводит с меня глаз. — Какими безнравственными, должно быть, мы кажемся тебе, — говорит он

Он что, увидел это у меня на лице, прочел мои мысли? Хотя, он прав. В целом их прогнившее общество безнравственно.

— Проехали, — говорит Цинна. — Итак, Китнисс, насчет твоего костюма для церемонии открытия. Моя напарница, Портия, стилист твоего знакомого и трибута Пита. И мы решили одеть вас в костюмы, которые будут дополнять друг друга. — произносит Цинна. — Как ты знаешь, по обычаю, он должен отображать свойственные твоему дистрикту черты.

Для церемонии открытия, на тебе должно быть одето что-то, что отображает основную производственную направленность дистрикта. Дистрикт 11 — сельское хозяйство. Дистрикт 4 — рыбная ловля. Дистрикт 3 — легкая промышленность. И это значит, что для первого выхода Дистрикта 12, Пит и я будем одеты в костюмы связанные с угольной промышленностью. Так как комбинезончики шахтеров не особо интересны, наших трибутов, обычно наряжают в довольно скудные наряды с фонарями на голове. Один год наши трибуты были выставлены абсолютно голыми, измазанными в черный порошок, олицетворявший угольную пыль. Это всегда отвратительно и нисколько не помогает завоевать внимание толпы. Я приготовилась к худшему.

— Так я что, буду одета как шахтер? — Спрашиваю я, в надежде что это не прозвучит неподобающим образом.

— Не совсем. Видишь ли, мы с Портией считаем, что костюмы шахтеров изжили свое. Никто не запомнит тебя в этом. А мы поставили себе задачу сделать трибутов Дистрикта 12 незабываемыми, — говорит Цинна. Я точно буду голой, наверное.

Так что вместо того чтоб зацикливаться на угольных шахтах, мы сосредоточимся на самом угле — говорит Цинна. Да, наверное, голая и в саже.

— А что мы делаем с углем? Мы сжигаем его, — произносит Цинна. — Ты ведь не боишься огня, Китнисс? — Он видит выражение на моем лице и усмехается.

Спустя пару часов, я одета в костюм, который станет либо самым сенсационным на церемонии открытия, либо самым смертоносным. На мне простой черный комбинезон, который закрывает все от лодыжек до шеи. Блестящие кожаные сапожки до колен. Но вот, эта мерцающая накидка, сделанная из желтых, оранжевых и красных лент, и соответствующий головной убор, выделяют этот костюм. Цинна планирует зажечь его просто перед тем, как карета будет выезжать на улицу.

— Это не настоящий огонь, конечно же. Просто немного синтетического пламени, которое придумали мы с Портией. — говорит он. Но я не уверена, что сама не превращусь в уголек когда мы доедем к месту назначения в центре города.

На моем лице практически нет макияжа, только местами слегка подсвечена кожа. Мои волосы вычесаны, и заплетены в косы на уровне плеч, в моем стиле. — Я хочу, чтоб зрители узнали тебя, когда ты будешь на арене. — задумчиво говорит Цинна. — Китнисс — девушка в огне.

У меня в голове промелькнула мысль, что за маской спокойного и мечтательного Цинны скрывается сумасшедший.

Несмотря на утреннее откровение насчет мотивов Пита, я очень даже рада видеть его, когда он появляется в таком же костюме как мой. Он должен знать о огне, будучи сыном пекаря и все такое. Возбуждение тем, какой эффект мы создадим, абсолютно вскружило голову Портии, ее команде, и всем вокруг. Кроме Цинны. Он лишь выглядит слегка уставшим принимая поздравления.

Нас оттеснили к нижнему уровню Ремэйк-Центра, который, по-существу, являлся гигантской ареной. Церемонию открытия собирались начать. Пары трибьютов усаживают в колесницы, запряженные четверкой лошадей. Наша - угольно-черная. Лошади так хорошо натренированы, что не одна не нуждается, в том, чтобы ей управляли.

- Что ты думаешь? - Я прошептала Питу. - Об огне?

-Я сорву твой плащ, ясли ты сорвёшь мой. - сказал он сквозь зубы.

- Идёт, - сказала я. Может, если мы их поскорее снимем то сможем избежать худших ожогов. Это плохо, хотя. Они бросают нас на арену, не зависимо от того, в каком состоянии мы находимся. - Я знаю, мы обещали Хэйтмичу делать то, что нам скажут, но я не думаю что он обдумал эту часть.

- В любом случае, где Хейтмич? Разве он не должен защищать нас от такого рода вещей? - сказал Пит.

- Учитывая весь алкоголь в нём, ему, вероятно, не рекомендуется находиться у открытого огня, - ответила я.

И вдруг мы оба рассмеялись. Полагаю, что мы оба нервничали по поводу игр и большого давления, боялись превратиться в человеческие факелы, что мы не действуем разумно.

Зазвучала музыка, открывающая церемонию, громкая, гремящая на весь Капитолий. Массивные двери раздвинулись, открывая заполненные толпами улицы.Шествие продлится около 20 минут и закончится на городской арене, где нас поприветствуют, исполнят гимн, а затем в сопровождении эскорта доставят в тренировочный центр, который станет нашим домом, а заодно и тюрьмой, до начала игр.

Трибуты из Дистрикта 1 ехали в колеснице, запряженной белоснежными лошадьми. Они выглядели так красиво, окрашенные серебром, в туниках, сверкающими драгоценностями. Дистрикт 1 изготавливает предметы роскоши для Капитолия. Вы можете слышать рев толпы. Они всегда в фаворитах.

Дистрикт 2 приготовились ехать вслед за ними. Не теряя времени, мы приблизились к двери и я заметила, что небо покрыто предвечерними облаками и уже стало темнеть. Едва выехали трибуты Дистрикта 11, как появился Цинна с горящим факелом.
— Что ж, мы следующие, — сказал он, и прежде чем мы успели как-то отреагировать, поджёг наши плащи. Я ахнула, ожидая почувствовать жар, но ощутила лишь лёгкое колыхание воздуха. Цинна зашёл спереди, поджёг наши головные уборы, а затем испустил вздох облегчения.
— Работает. — Затем он мягко приподнял ладонью мой подбородок. — Запомните, выше голову. И улыбайтесь. Тогда вас полюбят!

Цинна спрыгнул с колесницы, у него появилась запоздавшая идея. Он крикнул нам что-то, но музыка заглушала его. Он кричал снова и жестикулировал.

— Что он говорит? — спросила я Пита. Впервые, взглянув на него я поняла, что пылая фальшивым пламенем, он ослепителен. И я, может быть, тоже.

— Кажется, он хочет, чтоб мы взялись за руки, — сказал Пит. Он схватил меня за руку и мы посмотрели на Цинну, убедиться, что не ошиблись. Тот кивнул и понял вверх большой палец. Это было последнее, что я видела, перед тем, как мы выехали в город.

Настороженность толпы, при нашем появлении, быстро сменилась на приветственные возгласы и крики. Все головы повернулись в нашу сторону, переключив внимание с трёх колесниц, едущих перед нами. Сначала, я замерла от страха, но потом заметила, что нас показывают на огромном телеэкране и меня поразило, насколько захватывающе мы выглядим. В сгущавшихся сумерках, огонь освещал наши лица. Мы словно оставляли светящийся след нашими развевающимися плащами. Цинна был прав на счет минимума косметики — так мы оба выглядели более привлекательно и узнаваемо. "Запомните, выше голову. Улыбайтесь и вас полюбят!"

Голос Цинны звучал в моей голове. Я приподняла голову выше, изобразила самую лучшую улыбку и помахала свободной рукой. Сейчас я была рада ощутить поддержку Пита. Он был спокоен, уверен и твёрд как скала. Почувствовав себя уверенней, я послала толпе несколько воздушных поцелуев. Тут жители Капитолия словно сошли с ума: забрасывали нас цветами, выкрикивая наши имена, которые они удосужились найти в программках.

Гремящая музыка, аплодисменты, восхищение заставляли сильней биться моё сердце и я едва справлялась с охватившим меня волнением. Цинна сотворил великую вещь. Никто меня не забудет. Ни мою внешность, ни моё имя. Китнисс. Полыхающую огнём девочку.

Впервые во мне затеплился огонёк надежды. Не может быть, чтоб теперь для меня не нашёлся хоть один спонсор! А если я буду иметь помощь, провизию и нормальное оружие, почему я должна буду считать себя вне игры?

Кто-то бросил мне красную розу. Я поймала её, понюхала и отправила воздушный поцелуй в ту сторону, откуда прилетел цветок. Сотни рук взметнулись, пытаясь поймать мой поцелуй, будто бы он был материален.

- Китнис! Китнис - я слышу свое имя со всех сторон. Каждый хочет мои поцелуи.

- Спасибо что держалась за меня. Я был немного не уверен. - сказал Пит.

- Этого не было видно, - ответила я ему. - Я уверена, никто не заметил.

Но, поскольку в эту игру могут играть двое, я стала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Прямо в его синяк.

Глава 6

Тренировочный центр имеет башню, предназначенную исключительно для трибутов и их команд. Он будет нашим домом пока не начнутся Игры. Каждый дистрикт занимает целый этаж. Ты просто заходишь в лифт и нажимаешь номер своего дистрикта. Достаточно легко запомнить.

Я ездила на лифте всего пару раз в здании Юстиции ещё в 12 Дистрикте. Впервые, когда получала медаль за смерть отца, а затем вчера, когда прощалась со своими друзьями и семьей. Но это была темная и скрипучая вещь, которая движется как улитка и пахнет прокисшим молоком. Стены этого же лифта сделаны из кристалла, так что ты можешь видеть как люди на первом этаже превращаются в муравьёв, как ты вздымаешь в воздух. Это волнующе, и я испытываю желание спросить у Эффи Тринкет можем ли мы прокатится на нём снова, но это кажется как-то по детски.

Варварство? Этот иронический приход женщины, помог подготовить нас к резни. И на чём она основывает наш успех? На наших манерах за столом?

- Каждый имеет свои отговорки, естественно. Ты прибыла из угольного дистрикта. Но я говорила, и то было очень умно с моей стороны: "Ну, если вы положите уголь под давление, он превратится в жемчуг!". Эффи излучала такой блеск, что у нас не было выбора, кроме как с энтузиазмом соглашаться с ней, хоть это было и не так.

— Цинна, - ответил Пит.

— Ты с отцом? - шепнул он в ответ.

— Они вас увидели? - ужаснулся Пит.

Глава 7

Мои дрёмы наполнены тревожными снами. Лицо рыжеволосой девушки переплетается с окровавленными изображениями из предыдущих Голодных Игр, с лицом мамы, удаляющимся и недоступным, с худенькой и напуганной Прим. Я вскакиваю с криком, предназначавшимся отцу, в тот момент, когда шахта взорвалась на миллионы ярких осколков.

Рассветные лучи пробиваются в окна. Капитолий будто плывёт в месиве тумана. У меня болит голова, похоже, что я прикусила щеку по сне. Я трогаю щеку языком и чувствую вкус крови.

Медленно сползаю с кровати и иду в душ. Наугад жму кнопки на панели управления и, в конечном итоге, подпрыгиваю под струями воды - то ледяными, то обжигающе горячими. Затем меня облепляет лимонной пеной, которую мне приходится соскребать с себя жесткой щеткой. Что ж, по крайней мере кровь стала циркулировать.

Когда я обсыхаю и натираюсь лосьоном, я нахожу одежду, оставленную для меня перед шкафом. Узкие брюки чёрного цвета, бордовая туника с длинными рукавами и кожаные туфли. Я заплетаю плотную одинокую косу. Впервые после Жатвы я похожа на саму себя. Никаких модных причесок и одежды, никаких огненных накидок. Просто я. Будто собралась в лес. Это меня успокаивает.

Хеймитч не уточнил, во сколько именно мы встретимся за завтраком, и утром тоже никто не приходил, но я проголодалась и решила пойти в столовую, в надежде, что там есть еда. Надежда оправдалась. Стол еще не был накрыт, но на стойке, у стены было размещено не меньше двадцати блюд. Молодой человек Авокс, стоял по стойке смирно. Когда я спросила его, можно ли мне самой набрать себе еды, он утвердительно кивнул. Я положила на большое блюдо яйца, сосиски, оладьи, покрытые апельсиновым джемом, ломтики спелого арбуза. Ем все это, наблюдая за тем, как над Капитолием встает солнце. Следом я беру вторую тарелку горячей каши с тушеной говядиной. Наконец, заполняю блюдо горой булочек, ломаю их на кусочки и ем, обмакивая в горячий шоколад, как Пит в поезде по пути сюда.

Мыслями я уношусь к маме и Прим. Они, скорее всего, уже встали. Мама готовит на завтрак кашу. Прим доит козу до школы. Всего два утра назад я была дома. Неужели? Да, всего два. А сейчас пустоту дома я чувствую даже на расстоянии. Интересно, что они подумали о моем вчерашнем огненном дебюте на Играх? Это дало им надежду или они пали духом, увидев вместе всех трибутов, зная, что выживет лишь один?

Хеймитч и Пит входят в столовую, желают мне доброго утра и садятся есть.Меня раздражает, что Пит одет так же, как и я. Мне нужно будет поговорить с Цинной. Мы же не будем изображать близнецов до самого начала Игр. Наверное, они это понимают. Затем, я вспоминаю, что Хеймитч приказал нам во всем им подчиняться. Если бы на месте Цинны был кто-то другой, то я бы просто его проигнорировала. Но после триумфа вчерашней ночью у меня просто язык не повернется критиковать его выбор.

Я нервничаю из-за тренировок. Три дня трибуты готовятся вместе. А в последний день у каждого будет возможность продемонстрировать свои умения перед распорядителями Игр. Меня подташнивает от одной мысли встречи лицом к лицу с другими трибутами. Я вытащила из корзинки с хлебом булочку и верчу в руках, мой аппетит совсем пропал.

Когда Хеймитч закончил с последней порцией тушеного мяса, он со вздохом отодвинул тарелку. Достал фляжку из кармана, сделал большой глоток и облокотился на стол.
— Ну-с, приступим к делу. Тренировки, – произнес он, – во-первых, как мне вас готовить - вместе или нет? Решайте сейчас.

— А зачем нам готовиться порознь? – спрашиваю я.

— Допустим, у тебя есть секретный приём, а ты не хочешь, чтобы о нём узнали, - ответил Хеймитч.

Мы с Питом обмениваемся взглядами.
— У меня нет секретов, – говорит он. – А твои я знаю, верно? Ведь я съел множество подстреленных тобой белок.

Я никогда не думала, что Пит ел мясо белок, которых мне удавалось подстрелить. Я всегда считала, что пекарь уходит и жарит их для себя лично. Не из жадности. А потому что городские семьи обычно потребляют дорогое мясо, купленное у мясника. Говядину, курятину и конину.

— Мы будем готовиться вместе, – говорю я Хеймитчу. Пит кивает.

— Хорошо, теперь мне нужно понять что вы умеете, - сказал Хеймитч.

— Я ничего не умею, - ответил Пит. - Разве что нужно будет испечь хлеб.

— Жаль, но нет. Как на счёт тебя, Китнисс? Я уже знаю, что ты умеешь обращаться с ножом, – сказал Хеймитч.

— Не очень. Но я могу охотиться, - ответила я, - с луком и стрелами.

— Хорошо? - продолжает он.

Мне стоит задуматься. Я четыре года добывала на охоте то, чем мы питались. Не так уж и плохо. До отца мне далеко, и опыта у него было больше. Зато я лучше Гейла по части стрельбы, правда, у меня больше практики. А Гейл – мастер ставить капканы и силки.
— Нормально, - говорю я.

— Она великолепно стреляет, – встревает Пит. – Мой отец покупает у нее белок. Он всегда удивляется, что стрелы никогда не попадают в тушку. Только в глаз. То же самое с зайцами, которых она продаёт мяснику. Она даже оленя убьёт.

Эта оценка моих способностей Питом меня неприятно удивила. Во-первых, что он что-то замечал обо мне. Во-вторых, к чему эта лесть?
— Че-е-его? - спрашиваю я с подозрением.

— А что? Для того, чтобы Хеймитч тебе помог, ему нужно знать твои возможности. Не стоит себя недооценивать, - ответил Пит.

Не знаю почему, но эта фраза подействовала на меня как на кошку, которую гладят против шерсти.
— Ну а ты? Я видела тебя на рынке. Видела как ты таскал мешки с мукой по пол центнера, - огрызаюсь я. - Давай, расскажи ему это. Или это, неважно?

— Да, конечно, на арене будет полно мешков с мукой, и я буду бросаться ими в противников. Это - не оружие. И ты понимаешь это, – огрызается он в свою очередь.

— Он умеет бороться, – продолжаю я для Хеймитча. – он занял второе место в школьных соревнованиях в прошлом году, уступив только собственному брату.

— И что с того? Как часто ты видела, чтобы один борец боролся с другим насмерть? - с отвращением парирует Пит.

— Там всегда бывают схватки врукопашную. Всё, что тебе нужно - раздобыть нож, по крайней мере, у тебя будет шанс. А если кто выскочит на меня, я – труп!
Я слышу гнев, растущий в моём голосе.

— Никто на тебя не выскочит. Будешь жить на деревьях, есть сырых белок, и отстреливать людей из лука. Знаешь, когда моя мама пришла прощаться, она сказала, что в этот раз у Дистрикта 12 появилась возможность победить. Я решил, что она хочет подбодрить меня, но она имела в виду тебя! - выпаливает Пит.

— Конечно, она имела в виду тебя, - произношу я, махнув рукой.

— Она сказала: «Она выживет». Она! - ответил Пит.

Меня как-будто ударили пыльным мешком по голове. Его мать действительно так сказала? Она оценила меня выше её собственного сына? Я вижу боль в глазах Пита и понимаю - это правда.

Вдруг я снова на заднем дворе пекарни и чувствую леденящие струйки дождя, льющиеся по моей спине, пустота в животе. И девочка одиннадцати лет произносит:
— Но только потому, что кто-то мне помог.

Глаза Пита опускаются на булочку в моих в руках, и я понимаю, что он тоже вспомнил тот день. Но он только пожимает плечами.
— Люди будут помогать тебе на арене. Они будут биться друг с другом за возможность спонсировать тебя.

— Ну уж не больше, чем за тебя, - затихла я.

Пит закатывает глаза и смотрит на Хеймитча.
— Она правда не понимает какое производит впечатление на людей, - Он проводит ногтем по краю стола, избегая моего взгляда.

Что, чёрт побери, он имеет в виду? Мне помогут? Когда мы умирали от голода, нам никто не помог! Никто, кроме Пита. Всё стало меняться только тогда, когда я стала торговать. А я была стойкой. Или нет? Причем тут впечатление? Слабой и беспомощной? Неужели он думает, что торговля мне удавалась, только потому что люди жалели меня? Я пытаюсь представить себе, что это правда. Может, кто-то был со мной щедрее обычного, но я всегда считала, что это из-за хороших отношений с моим отцом. И дичь всегда была первоклассная. Нет, меня никто не жалел!

Я злобно смотрю на булочку в моей руке, конечно, Пит нарочно хотел меня задеть этим.

Пару минут спустя Хеймитч говорит:
— Ну что ж, так, Китнисс, нет никакой гарантии, что на арене будут луки и стрелы, но постарайся показать владение ими перед распорядителями Игр, покажи им на что способна. До этого момента мы держимся от лука подальше. Ты разбираешься в ловушках?

— Я знаю несколько простых видов силков, – бормочу я.

— Это может быть полезным в плане добычи еды, – продолжает Хеймитч. – И, Пит, она права, физическая сила на арене - не последнее дело. Очень часто только она и спасает. В Тренировочном центре много гирь, но не показывай другим, сколько ты можешь поднять. У вас одна и та же стратегия. Вы будете ходить на групповые тренировки. Учитесь делать то, чего вы не умеете. Бросайте копья. Машите булавами. Учитесь вязать достойные узлы. А ваши секретные умения, приберегите для индивидуальных показов. Все всё поняли? - закончил Хеймитч.

Мы оба кивнули в ответ.

— И ещё, последнее. Я хочу, чтобы на публике вы все время держались вместе! - продолжил Хеймитч. Мы оба начали возражать, но он ударил кулаком по столу. - Каждую минуту! Это не обсуждается! Вы согласились выполнять, что я приказываю! Вы постоянно будете вместе, дружелюбны и любезны друг к другу. А теперь убирайтесь. Эффи будет ждать вас в десять у лифта, чтобы проводить на тренировку.

Я закусила губу, и направилась в свою комнату, хлопая дверью так, чтобы Пит услышал. Я села на кровать. Ненавижу Хеймитча, ненавижу Пита, ненавижу себя за то, что вспомнила тот далекий день под дождем.

Хороша шутка! Мы с Питом будем притворяться друзьями! Хвалить и подбадривать друг друга. Потом, в какой-то момент, нам придётся стать жестокими врагами. Я была готова к этому уже сейчас, пока Хеймитч не начал раздавать глупые инструкции по поводу обучения и отношений. Я сама виновата, что согласилась готовиться вместе. Но я не имела в виду, что каждую минуту я должна быть рядом с Питом. Кстати, он так же как и я не одобряет это партнерство.

В моей голове звучит голос Пита: «Она правда не понимает какое производит впечатление на людей». Разумеется он хотел унизить меня. Так? Но где-то глубоко в душе мне начинает казаться, что это был комплимент. Он хотел сказать, что я могу нравиться. Странно, что он знает обо мне так много. Но, получается, что я тоже следила за ним. Мешки с мукой. Борьба. Я будто следила за тем мальчиком с краюхой хлеба.

Уже почти десять. Я чищу зубы и приглаживаю волосы. Злость заставила меня забыть о страхе перед встречей с другими трибутами, но теперь я чувствую что моё волнение вернулось. В тот момент, когда я подхожу к лифту, я ловлю себя на том, что опять грызу ногти. Я моментально прекращаю.

Действующие помещения для тренировок расположены в нашем здании, на подземном этаже. На лифте спускаться меньше минуты. Двери открываются и пропускают нас в громадный зал со множеством различного оружия и полосами препятствий. Не смотря на то, что еще нет десяти часов - мы прибыли последними. Остальные трибуты стоят тесным кружком. У каждого к одежде приколот квадрат с номером дистрикта. Пока кто-то прикалывает квадрат с номером 12 мне на спину, я быстро осматриваюсь - только мы с Питом одеты одинаково.

Как только мы присоединяемся к остальным, главный тренер, высокая, атлетического телосложения женщина по имени Атала, подходит и знакомит нас с расписанием тренировок. В каждой секции ждёт мастер своих умений. Мы можем свободно перемещаться между ними, руководствуясь инструкциями наших менторов. В одних секциях обучают навыкам выживания, в других – технике боя. Нам запрещено выполнять боевые упражнения с другими трибутами - тут полно ассистентов, которые станут нашими партнёрами, если нужно попрактиковаться.

В то время как Атала читала перечень секций, я обежала трибутов взглядом. Это первый раз когда нас собрали вместе в простой одежде. Я упала духом. Большинство юношей и больше половины девушек выше и крупнее меня, правда, очевидно, что они жили впроголодь. Это можно увидеть по торчащим костям, нездоровой коже, ввалившимся глазам. Я, может и меньше, но находчивость семьи дала мне в этом преимущество. Я сильная не смотря на худобу, и стройная. Мясо и растения, в сочетании с физическими нагрузками по охоте помогли мне получить здоровое тело, крепче, чем у большинства вокруг меня.

Исключение составляют дети из более состоятельных дистриктов, добровольцы, те, кого хорошо кормили и обучали в течение всей жизни специально для этого момента. Обычно они из Дистриктов 1, 2 и 4. Формально они не имеют права тренироваться до того момента как попали в Капитолий, но это происходит уже не первый год. В Дистрикте 12 мы называем их профессиональными трибутами, или просто "профи". И, похоже, что победителем станет один из них.

Небольшое преимущество, чудом полученное нами вчера во время нашего горячего появления на публике, при виде этих соперников растаяло как дым. Остальные трибуты завидовали нам, но не потому что мы были столь ошеломительны, а потому что такими были наши стилисты. Сейчас в их глазах я не вижу ничего, кроме презрения. Каждый их них тяжелее меня килограмм на двадцать, а кто-то и на пятьдесят. Все они источают самонадеянность и жестокость. Как только Адала заканчивает объяснения, они сразу направляются к самым страшным на вид оружием в тренажерном зале и демонстрируют умение с ним обращаться.

Как мне повезло, что я быстро бегаю, тут Пит толкает меня рукой, и я вздрагиваю от неожиданности. Он стоит возле меня, как требовал Хеймитч. Он бдителен.
— С чего ты хочешь начать?

Я оглядываю профессиональных трибутов, хвастающихся умениями, дабы запугать остальных. Затем на остальных - недокормленных, неумелых, пошатывающихся на своих первых уроках, в осваивании ножа или топора.

— Может, попробуем заняться узлами? - предлагаю я.

— Идёт, - соглашается Пит. Мы проходим в пустующую секцию, инструктор радуется тому, что у него появились ученики. Похоже, что вязание узлов, не столь популярно при подготовке к Голодным играм. Поняв, что я кое-что знаю о силках, он демонстрирует нам простую, но полезную ловушку, вздергивающую незадачливого противника за ногу вверх на дерево. Мы концентрируемся на этом приёме около часа, и оба в совершенстве осваиваем его. После этого мы переходим в секцию маскировки. Пит будто искренне наслаждается возможностью размазывания по его бледной коже различных закрученных комбинаций грязи, глины и соком давленных ягод, создавая маскирующие рисунки из вьющихся лоз и листьев. Инструктор, заведующий секцией, приходит от него в восторг.

— Я же делаю торты, - признается Пит.

— Торты? - уточняю я. Я была занята наблюдением за юношей из Дистрикта 2, всаживающим копье в сердце манекена с расстояния пятнадцати метров. - Какие такие торты?

— Ну в пекарне, для праздников. Глазированные, - отвечает он.

Он имеет в виду торты с витрин пекарни. Необычные торты, разукрашенные цветами, всякими завитушками из глазури. Для дней рождения и Нового года. В те моменты, когда мы бывали на площади, Прим каждый раз тащила меня туда, чтобы поглазеть на них, хотя у нас никогда не было денег, чтобы купить подобное. Так как в нашем Дистрикте 12 было мало красивого, я соглашалась.

Я начинаю критически рассматривать узор на руке Пита. Попеременный узор света и тени, напоминающий тени листьев под яркими солнечными лучами. Я поражаюсь - где он мог это видеть, он же не выходил за ограждение. Неужели ему удалось поймать эту картинку всего лишь от старой тощенькой яблони на его заднем дворе? Почему-то все эти вещи - его мастерство, эти, неприступные для нас торты, восхваление Пита инструктором - раздражают меня.

— Мило. Но вряд ли у тебя получится разукрасить кого-нибудь до смерти, - бросаю я.

— Не зазнавайся. Никто никогда не скажет тебе, что ты сможешь найти на арене. Вдруг там как-то окажется огромный такой торт и, - начал Пит.

— Ну-ну. Идем дальше, - вклиниваюсь я.

Следующие три дня мы неторопливо ходили от секции к секции. Мы изучили несколько полезных навыков, таких как разведение огня, метание ножей, постройка шалаша. Не смотря на приказы Хеймитча не выделяться, Пит отличился в рукопашном бою, а я, не моргнув и глазом, прошла тестирование по съедобным растениям. Но мы все же держимся подальше от стрельбы из лука и тяжелой атлетики, желая оставить их на закрытые просмотры наших талантов.

Распорядители Игр появились в первый же день достаточно рано. Около двадцати мужчин и женщин в темно-пурпурных мантиях. Они сидят на трибунах, окружающих тренировочное помещение, иногда прохаживаются, наблюдают, делают какие-то пометки, а остальное время пируют за банкетным столом и полностью игнорируют трибутов. Но почему-то у меня ощущение, что они не сводят глаз с трибутов Дистрикта 12. Несколько раз, повернувшись в их сторону, я натыкалась на их взгляды. Они консультируются с инструкторами секций во время наших перерывов на еду. Но когда мы возвращаемся, они всегда сидят вместе.

Завтрак и ужин нам накрывают на наших этажах, а ланч для всех двадцати четырех трибутов в столовой, рядом с тренировочным залом. Блюда расставлены на сервировочных столах, мы сами подходим и набираем что и сколько хотим. Профессиональные трибуты, как правило, собираются за одним столом шумной компанией, будто акцентируя свое превосходство над всеми остальными. Друг с другом общаются, а на остальных им плевать. Большинство других трибутов сидят поодиночке, словно заблудившиеся овечки. С нами никто не общается. А мы едим вместе, как постоянно нам об этом повторяет Хеймитч, и пытаемся поддерживать дружескую беседу.

Не так легко найти тему для разговора. Говорить о доме - слишком болезненно. О происходящем сейчас - просто невыносимо. Однажды Пит вытащил хлеб из корзинки и стал показывать мне разные сорта, сложенные там помимо фирменного хлеба Капитолия. Буханки в форме рыбин, зеленоватые из-за добавленных в них водорослей - из Дистрикта 4. Маленькие полумесяцы, усеянные семенами - из Дистрикта 11. Так или иначе, они выглядят гораздо симпатичней, чем страшненькие, потресканные кругляшки у нас дома, хотя и сделаны из такого же теста.

— Вот так, - подтоживает Пит, складывая хлеб назад в корзину.

— Ты много знаешь, - отвечаю я.

— Только о хлебе, - улыбнулся он. - А теперь ты должна усмехнуться, как-будто я тебя рассмешил.

Мы смеемся некоторое время, игнорируя взгляды, направленные на нас.

— Отлично, а сейчас я продолжаю заискивающе улыбаться, а ты говори, - продолжает Пит.
Как же нас выматывает это поддержание так называемой дружбы. К тому же после того, как я хлопнула дверью, отношения между нами охладели. Но приказ Хеймитча мы все-таки соблюдаем.

— Я не рассказывала тебе, как однажды убегала от медведя? - спросила я.

— Нет, но звучит увлекательно, - ответил Пит.

Я начинаю рассказывать, приправляя историю мимикой и жестами, на самом деле, однажды, я по глупости решила поспорить с бурым медведем о правах на дупло с медом. Пит катается со смеху и сыпет вопросами. У него получается гораздо лучше, чем у меня.

На второй день, в тот момент, когда мы учимся метанию копья, Пит шепчет мне на ухо:
— Мне кажется, что у нас появилась тень.

Я метаю копье, если кидать с небольшого расстояния, то выходит не так уж плохо, и вижу, что чуть поодаль за нами наблюдает девочка из Дистрикта 11. Это та самая двенадцатилетняя малышка, которая так напоминает мне Прим. Вблизи она выглядит лет на десять. Блестящие темные глаза, атласная смуглая кожа, девочка стоит слегка наклонившись вперед на носочках и чуть-чуть отстранив локти, словно готовясь упорхнуть при любом звуке. Как-будто птица.

Пока очередь Пита, я подбираю другое копьё.
— Кажется, её зовут Рута, - тихо молвит он.

Я кусаю губу. Рута это маленький желтый цветок, растущий на Лугу. Рута. Прим. Ни одна из них не смогла бы склонить тридцатикилограммовую чашу весов, даже будучи в мокрой одежде.

— Ну и что будем делать? - спрашиваю я немного более резко, чем предполагала.

— Ничего, - отвечает он. - Просто поддерживаю разговор.

Теперь, когда я знаю, что она здесь, мне становится трудно игнорировать её. Она ходит следом за нами и учится в тех же секциях, что и мы. Она, как и я, неплохо разбирается в растениях, быстро лазает и неплохо стреляет. Стреляя из рогатки, она раз за разом попадает в мишень. Но что такое рогатка против парня громилы с мечом?

Когда мы возвращаемся на этаж Дистрикта 12, Хеймитч и Эффи выспрашивают нас о каждой мелочи тренировки, каждый завтрак и обед. О том, что мы делали, кто за нами наблюдал, какое впечатление на нас производят другие трибуты. Цинна и Порция не присутствуют на наших приемах пищи, поэтому некому напомнить о здравомыслии. Нет, Эффи больше не цапается с Хеймитчем. Вместо этого они единодушно переключились на нас. Нескончаемые советы и указания - что и как мы должны делать на тренировках. Пит еще терпит, но лично я уже сыта ими по горло.

Когда во второй вечер нам удается от них избавиться, Пит ворчит:
— Кто-то уже должен напоить Хеймитча.

Я издаю звук, похожий одновременно на фырканье и смех. Затем беру себя в руки. Я уже запуталась, когда мы изображаем друзей, а когда - нет. По крайней мере, когда мы будем на арене, я буду это знать точно.
— Не надо. Нам не нужно притворяться наедине.

— Ладно, Китнисс, - отвечает Пит усталым голосом. После этой фразы мы разговаривали только на людях.

На третий день тренировок, после перекуса, нас начинают вызывать на индивидуальные показы к Распорядителям Игр. Дистрикт за дистриктом, сначала юношу, затем девушку. Дистрикт-12 последний как обычно. Мы сидим в столовой, не зная, куда деться. Из тех, кто уходит, никто не возвращается обратно. Комната пустеет, и необходимость болтать на публике отпадает. Через какое-то время вызывают Руту, и мы с Питом остаемся одни. Мы сидим молча, вызывают Пита. Он встает.

— Помни, что Хеймитч настаивал на том, что ты должен выложиться по полной, - невольно вырываются мои слова.

— Спасибо. Обязательно, - ответил он. - Ты... стреляй метко.

Киваю. Зачем я вообще открыла рот? Хотя, если мне я проиграю, то пусть выиграет Пит. Будет лучше для нашего дистрикта, лучше для мамы и Прим.

Минут через пятнадцать называют мое имя. Я поправляю волосы, расправляю плечи и иду в зал. Я мгновенно понимаю, что у меня проблемы: распорядители игр слишком долго здесь просидели. Они посмотрели слишком много демонстраций. И многие уже выпили слишком много вина. Больше всего им сейчас хочется просто пойти домой.

Мне не остается ничего, кроме как выполнить мой план. Я иду к секции стрельбы из лука. Да, оружие! В течение всех дней я просто жаждала взять их в руки. Луки из дерева, пластика, металла и еще из каких-то мне материалов, названий которых я не знаю. Стрелы с идеально ровным оперением. Я выбираю лук, накидываю тетиву и набрасываю подходящий колчан со стрелами себе на плечо. Тут есть тир, но он слишком ограничен. Обычные круглые мишени и силуэты людей. Я возвращаюсь в центр зала и выбираю целью манекен для метания ножей. В тот момент, когда я стала натягивать тетиву, я поняла, что что-то не так. Эта тетива плотнее, чем та, которой я пользовалась дома. А стрела неподатлива. Я промахиваюсь на несколько сантиметров, и теряю последнюю толику внимания, предназначенную мне. На мгновение я чувствую себя униженной, и возвращаюсь к круглой мишени. Я стреляю снова и снова, пока не привыкаю к новому оружию.

Опять возвращаюсь к центру зала, занимаю позицию и поражаю манекен прямо в сердце. Следующей стрелой разрываю веревку, на которой висит мешок с песком для боксеров. Он падает на пол и лопается с громким треском. Не останавливаясь делаю кувырок, выпад на колено и сбиваю стрелой светильник высоко под потолком. От прибора летит сноп искр.

Безупречная стрельба. Я оборачиваюсь к распорядителям игр. Несколько человек одобрительно кивают, но преобладающее большинство увлечено жареным поросенком, поданным на банкетный стол.

Внезапно меня охватывает ярость, на кону, возможно, моя жизнь, а они даже не удостаивают меня вниманием. К мертвой свинье больше уважения, чем ко мне. Моё сердце начинает бешено колотиться, а в голову ударяет кровь. Машинально я вытягиваю стрелу из колчана и посылаю её в сторону стола. Я слышу вскрики, они шарахаются в стороны. Стрела пробивает яблоко во рту поросенка и намертво втыкает его к стене позади. Все до одного таращатся на меня в недоумении.

— Благодарю за внимание, - произношу я. Делаю легкий поклон, и, не дожидаясь разрешения, иду прямо к выходу.

Глава 8

По пути к лифту я бросаю лук и колчан в разные стороны. Прошмыгиваю мимо изумленных Avoxes, дежурящих у дверей лифта, и бью кулаком по кнопке с номером 12. Двери закрываются, и лифт едет вверх. Я успеваю доехать до своего этажа, до того момента, как первые слёзы начинают катиться по щекам. Я слышу, что меня зовут из гостиной, но стремглав несусь по коридору в свою комнату, захлопываю дверь и бросаюсь на кровать. И затем, я действительно начинаю рыдать.

Наконец я смогла сделать это! Разрушить всё, что только можно! Если бы у меня и был крохотный шанс, то он исчез в тот момент, когда я пустила стрелу в сторону распорядителей. Что они теперь сделают со мной? Арестуют? Казнят? Отрежут язык, превратят в Avox и заставят прислуживать трибутам Панема? Да о чём я вообще думала, стреляя в них? Конечно, не в них, я стреляла в яблоко, потому что я разозлилась, что меня игнорируют. Я не хотела убить кого-то из них. Если бы я правда этого хотела, он уже был бы мертв.

Хотя какое это имело значение? В любом случае это бы не помогло мне выиграть. кого волнует то, что они со мной сделают? Что действительно меня пугает - мысли о том, что они могут сделать с мамой и Прим, как они пострадают от моей взвинченности? Отберут ли их скудные пожитки? Или они отправят маму в тюрьму, а Прим - в приют, или убьют их? Неужели их могут убить? А почему нет? Разве они кого-то жалеют?

Я должна была остаться и извиниться. Или посмеяться, превратив всё это в шутку. Но вместо этого, я вышла оттуда самым дерзким образом.

Эффи и Хеймитч стучат в мою дверь. Я кричу им, чтобы они уходили, и через какое-то время они уходят. Порядка часа я вволю рыдаю. Когда я перестаю, я сворачиваюсь калачиком на кровати, глажу ладонью шелковые простыни и наблюдаю за ярким, словно фальшивым, закатом в Капитолии.

Сначала я жду, что за мной придут охранники. Но проходит время, и я постепенно успокаиваюсь. Им ведь по-прежнему нужна девушка трибут из Дистрикта-12, правда? Если распорядители захотят меня наказать, то они будут делать это публично. Подождут, когда я окажусь на арене, и спустят на меня голодных диких зверей. И я могу быть абсолютно уверена, что у меня не будет лука и стрел, чтобы защититься.

Но до этого мне дадут настолько низкий балл, что никому в здравом уме не придет в голову стать моим спонсором. Баллы объявят сегодня вечером. Так как тренировки закрыты для зрителей, то распорядители сами оценивают шансы каждого трибута. Они дают ему определенное число от 1 до 12. Единица - самый низкий бал, а двенадцать - недостижимо высок и дает некоторое ощущение надежды. Данная оценка не является гарантией победы того или иного трибута. Она свидетельствует лишь о проявленном потенциале трибута во время обучения. Нередко те, кто получил высший балл гибнут на арене первыми. Несколько лет назад, мальчик, получивший три балла, стал победителем Игр. Тем не менее, эти баллы могут помочь или навредить трибуту в отношении спонсорства. Я надеялась, что смогу получить за свои навыки стрельбы хотя бы шесть или семь баллов, даже, если не буду особо напрягаться. Но сейчас я абсолютно уверена, что мой балл будет самым низким из всех двадцати четырех. А если у меня не будет спонсора, то мои шансы на выживание стремительно падают до нуля.

Когда Эффи стучит в дверь, чтобы позвать меня на ужин, я решаю, что мне стоит пойти. Оценки будут объявлены вечером. Это не игла в стоге сена. Результаты покажут по телевизору. Я иду в ванную умываюсь, но лицо все равно красноватое и опухшее.

Все ждут за столом, включая Цинну и Порцию. Я мечтаю, чтобы их здесь не было, потому что именно их я хочу разочаровать меньше всего. Все, что они сделали на церемонии уйдет как вода сквозь песок. Не смотря ни на кого я начинаю хлебать уху маленькими ложечками. Соленый суп напоминает мне о слезах.

Взрослые начинают болтать о прогнозе погоды, а я ловлю взгляд Пита. Он вопросительно поднимает брови. Что случилось? Я только мягко мотнула головой. В тот момент, когда нам подают основное блюдо, я слышу слова Хеймитча:
— Ладно, хватит болтать ни о чем, рассказывайте - как вы сегодня отличились?

Пит быстро подключается:
— Не знаю, был ли в этом смысл. К тому времени как я там оказался, им было не до меня. Они распевали какую-то застольную песню. Таким образом я покидал туда-сюда некоторые тяжелые предметы, пока мне не сообщили, что я могу идти.

От этого признания я начинаю себя чувствовать немного лучше. Пит, конечно, не нападал на распорядителей, но по крайней мере его они тоже провоцировали.

— А ты, сладенькая? - спросил Хеймитч.

Когда Хеймитч начинает глумиться надо мной, я злюсь и выпаливаю:
— Я запустила в них стрелой.

Все разом перестали жевать.
— Ты... что? - ужас в голосе Эффи подтвердил мои опасения.

— Я пустила в них стрелу. Ну не совсем в них. В их направлении. Сначала было примерно как у Пита, я стреляла, а им было плевать на меня, а я… я просто потеряла голову от обиды и выбила яблоко изо рта их дурацкого жареного поросенка! - выпалила я.

— И что они сказали? - аккуратно спрашивает Цинна.

— Ничего. Или... я не знаю. Я сбежала сразу после этого, - ответила я.

— Без разрешения? - ахнула Эффи.

— Я сама себе разрешила, - ответила я. Я помню, что обещала Прим попытаться выиграть, а сейчас я почувствовала, словно тонна скальной породы опустилась на меня.

— Ну что же, - произнес Хеймитч, намазывая маслом булочку.

— Они арестуют меня? - спросила я.

— Сомневаюсь в этом. Будет сложно найти тебе замену на данном этапе, - хмыкнул Хеймитч.

— А что с моей семьей? Их накажут?

— Не думаю. В этом нет никакого смысла. Смотри, они должны продемонстрировать то, что произошло в учебном центре, чтобы иметь какое-то воздействие на население. Люди должны знать, что ты сделала. Но они захотят сохранить это в секрете, - ответил Хеймитч. - Более вероятно то, что они превратят твою жизнь в ад там, на арене.

— Хорошо, но ведь они в любом случае устроят ад каждому из нас, - встревает Пит.

— Очень похоже на правду, - соглашается Хеймитч. И я понимаю, что случилось невозможное. Они действительно смогли меня развеселить. Хеймитч хватает пальцами свиную отбивную, что заставляет Эффи нахмуриться, и окунает мясо в его бокал с вином. После этого он раздирает кусок руками и с улыбкой спрашивает:
— На что же были похожи их лица?

Я чувствую как приподнимаются уголки моего рта.
— Они были в шоке. Напуганы. Некоторые из них были просто смешны, - картина увиденного проносится у меня перед глазами. - Один мужчина оступился и сел в чашу с пуншем.

Хеймитч громко и грубо хохочет, и мы все тоже начинаем смеяться, все, кроме Эффи, хотя и она, похоже, втайне давится смехом.
— Что же, это справедливо. Их работа - наблюдать за вами. А то, что вы из Дистрикта 12 - еще не причина пренебрегать вами. - Она наскоро оглядывается вокруг, будто сказала что-то крайне возмутительное. - Прощу прощения, но таково моё мнение, - продолжает она, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Я получу самый низкий балл, - признаю я.

— Баллы имеют значение, только когда они крайне высоки, никто не обращает внимания на плохие или посредственные. Откуда им знать, вдруг, ты нарочно притворилась, чтобы тебя оценили ниже. Некоторые выбирают подобную линию поведения, - отвечает Порция.

— Надеюсь, что мою четверку будут толковать именно подобным образом, - говорит Пит. – Если я, конечно, хоть столько получу. Действительно, что может быть менее впечатляющим, чем смотреть на парня, кидающегося тяжелыми шарами на пару метров. Одним я чуть не попал себе по ноге.

Я усмехаюсь над ним и понимаю, что просто умираю от голода. Отрезаю себе кусок свинины, обмакиваю его в картофельного пюре и начинаю есть. Всё хорошо. Моя семья в безопасности. А если они в безопасности, то им не нанесут никакого ущерба.

После обеда мы идем в гостиную смотреть церемонию объявления результатов. Вначале они показывают фотографию трибута, а затем, внизу вспыхивает его балл. Профессиональные трибуты, как и ожидалось, получают от восьми до десяти. Большинство других игроков - порядка пяти. Неожиданно, малютку Руту оценивают на семерку. Мне просто в голову не приходит - чем она могла так обворожить судей, но при её крохотных размерах все что угодно покажется невероятным.

Дистрикт 12, как всегда, последний. Пит получает восьмерку, похоже пара распорядителей все-таки наблюдали за ним. Я впиваюсь ногтями в ладони, и напряженно смотрю в телевизор, ожидая худшего. И тут на экране вспыхивает номер одиннадцать.

Одиннадцать!

Эффи Тринкет испускает пронзительный визг, все начинают хлопать меня по спине, хвалить и поздравлять. Но я не могу в это поверить.

— Наверное это какая-то ошибка. Как... как это могло произойти? - в панике я спрашиваю Хеймитча.

— Похоже на то, что им понравился твой темперамент, - ответил он. - Им нужно устроить настоящее шоу. Они и не отказались от некоторых игроков с огоньком.

— Китнисс, горящая в пламени, - произнес Цинна и обнял меня. – Хотя подожди, ты еще увидишь свое платье для интервью.

— Снова огонь? - ужаснулась я.

— Да-так... разновидность, - озорно ответил он.

Мы с Питом поздравляем друг друга, очередной неловкий момент. Мы оба получили хорошие результаты, но что это значит для другого? Как только мне удается, я убегаю в свой номер и закутываюсь в покрывало. Очень насыщенный стрессом день, а слёзы меня просто вымотали. Я плавно погружаюсь в сон, откладывая мысли о своём смертном приговоре, успокаиваюсь. Даже закрыв глаза, я вижу число одиннадцать.

На рассвете, я еще некоторое время валяюсь в постели, глядя за солнцем, предвещающим прекрасный день. Сегодня воскресенье. Дома выходной. Интересно, Гейл уже в лесу? Обычно по воскресеньям мы делаем запасы на всю неделю. Рано встаём, охотимся и собираем ягоды, а затем торгуем в Хобе. Как там Гейл без меня? Каждый из нас умеет охотиться в одиночку, но вдвоём то лучше. Особенно когда преследуем крупного зверя. С напарником как-то проще выполнять мою задачу - накрывание стола для семьи.

Я самостоятельно боролась с трудностями леса целых шесть месяцев, пока не столкнулась с Гейлом. Это было прохладное воскресенье октября, воздух был пронизан едкими запахами мертвеющих листьев. Я потратила целое утро,соревнуясь с белками в собирании орехов, а когда после полудня потеплело, и солнце согрело воду на мелководье, я выкапывала на мелководье клубни стрелолиста. Из мяса мне удалось подстрелить лишь одну белку - она была увлечена поиском орехов настолько, что фактически прибежала ко мне в руки. Но дичь то в лесу останется, после того как выпадет снег и похоронит мои остальные источники пищи. В тот день я забралась дальше обычного, и я спешила домой, таща свои мешки, и неожиданно наткнулась на мертвого кролика. Он был подвешен за шею на тонкой проволоке в паре метров от моей головы. Через несколько метров был подвешен другой. Я узнала эти петли-ловушки, потому что похожие ставил мой отец. Когда в неё попадает добыча, то петля затягивается и вздергивает его наверх, подальше от других животных. Я безуспешно пыталась изобразить что-то подобное всё лето, и теперь остановилась, чтобы поближе рассмотреть. Как только мои пальцы коснулись проволоки чуть выше кролика, раздался голос: «Аккуратней!»

Я отпрыгнула на несколько шагов назад, когда из-за дерева материализовался Гейл. Должно быть, он наблюдал за мной всё это время. Тогда ему было четырнадцать лет, но с его ростом в метр восемьдесят он показался мне взрослым. Я встречала его раньше и в Шраме, и в школе. И еще однажды. Он также потерял отца при взрыве в шахте. В январе, вместе с нашей семьей он получал медаль «За мужество» в Доме Правосудия, как еще один старший ребенок в семье, лишившейся кормильца. Я помню, как два его маленьких брата цеплялись за юбку матери. Матери, чей большой живот укрупнился настолько, что было ясно - со дня на день она родит.

— Как тебя зовут? - спросил он, подходя ближе и вытаскивая кролика из ловушки. Еще три тушки уже висели на его поясе.

— Китнисс, - едва слышно промолвила я.

— Что же, Кэтнип, воровство у нас наказывается смертью. Разве ты не слышала об этом? - ответил он.

— Китнисс, - произнесла я громче. - Я бы не украла его. Я только хотела посмотреть на то, как устроена ловушка. В мои никогда ничего не попадается.

Он хмуро взглянул на меня, явно не веря.
— А откуда же белка?

— Я подстрелила её.
Я стянула с плеча лук. Я всё еще пользовалась маленьким детским луком, который отец смастерил специально для меня, но я старалась учиться стрелять из крупного, когда находилось время. Весной я уже надеялась добыть первую крупную дичь.

Гейл уставился на лук.
— Можно взглянуть?

Я протянула ему лук.
— Только помни, воровство карается смертью.

В тот момент я впервые увидела улыбку на его лице. Из человека, несущего угрозу, он преобразился в того, с кем хочется подружиться. Но прошло несколько месяцев, прежде чем я улыбнулась ему в ответ.

Тогда мы разговаривали об охоте. Я сказала ему, что принесу ему лук, если он даст кое-что взамен. Нет, не еду. Мне были нужны знания. Я хотела научиться ставить такие же силки, чтобы каждый день мой пояс был обвешан жирными кроликами. Он согласился, что это заманчивое предложение. Со временем, мы с неохотой начали рассказывать друг другу о своих умениях, владении оружием, тайными местами с крупными дикими сливами или индейками. Гейл научил меня изготовлять силки и ловить рыбу. Я показала ему съедобные растения и, в итоге, отдала ему один из своих драгоценнейших луков. А затем пришел день, когда мы осознали, что стали командой. Мы делили и трудности, и добычу. Чтобы быть уверенными в том, что у наших семей всегда будет еда.

Гейл дарил мне чувство безопасности, чего мне так не хватало после смерти отца. Теперь в его компании я не была такой одинокой в блужданиях по лесу. Я стала лучше охотиться, не нужно постоянно оглядываться назад, когда кто-то прикрывает тебе спину. Он значил для меня больше, чем просто напарник на охоте. Я доверяла ему как никому больше, могла высказать все мысли, что тщательно скрывала внутри себя. И он отвечал мне тем же. В лесу, рядом с Гейлом... я иногда была счастлива.

Я называю его другом, но этот термин слишком незначителен, чтобы выразить, кем он стал мне в последний год. Острая боль тоски пронзает моё сердце. Если бы он был здесь сейчас! Нет, конечно, я не хочу этого деле. Не хочу, оказаться с ним на арене, где он погибнет через несколько дней. Просто… я просто скучаю по нему. И я ненавижу быть одна. Скучает ли он? Должно быть.

Я вспоминаю о вспыхнушем числе «11», под моим именем вчера вечером. Я точно знаю, что бы он сказал мне с улыбкой: «Тебе есть над чем работать». И теперь я бы улыбнулась ему в ответ.

Я не могу не сравнить то, насколько мне легко с Гейлом и насколько тяжело с Питом.
Я никогда не задавалась вопросами о мотивах действий Гейла. Хотя как можно это сравнивать. Мы с Гейлом сошлись только из-за необходимости выжить вместе. А с Питом - выживание одного означает смерть для другого. Как обойти это стороной?

Я слышу, как Эффи стучит в дверь, напоминая мне, что сегодня очередной «день, насыщенный событиями». Завтра вечером телевизионщики будут брать у нас интервью. Похоже, что сегодня вся наша команда будет работать не покладая рук.

Встаю с кровати и бегу под душ, чуть больше обращая внимание на кнопки, и спускаюсь в столовую. Пит, Эффи и Хеймитч сгрудились вокруг стола и говорят приглушенными голосами. Со стороны это выглядит достаточно странно, но голод побеждает моё любопытство, и я обильно нагружаю блюдо едой, прежде чем присоединиться к ним.

Сегодня тушеная баранина с черносливом. Идеальное сочетается с диким рисом на дне блюда. Я слопала не меньше половины, когда заметила, что никто не говорит. Я делаю большой глоток апельсинового сока и промакиваю губы.
— В чем дело? Сегодня вы должны натаскивать нас для интервью, верно?

— Всё так, - согласился Хеймитч.

— Не ждите пока я доем. Я вполне могу есть и слушать одновременно, - продолжила я.

— Видишь ли, у нас несколько изменились планы. Нашего текущего подхода, - ответил Хеймитч.

— И что же это за подход? - спрашиваю я. Я не уверена в том, что знаю о текущем подходе, разве что он состоит в том, чтобы не демонстрировать свои навыки прочим трибутам.

Хеймитч пожимает плечами:
— Пит попросил, чтобы его тренировали отдельно.

Глава 9

Предательство. Это первое, что я ощутила, какой абсурд. Хотя это нельзя назвать предательством, потому что не было никакого доверия. Между Питом и мной. И доверие не было частью нашего соглашения. Ведь мы трибуты. Но юноша, рискнувший быть избитым, чтобы дать мне хлеб, поддержавший меня в колеснице, замявший мою историю с рыжеволосой девушкой, хваливший мои навыки стрельбы Хеймитчу... неужели какая-то часть меня не смогла ему доверять?

В тоже время я рада, что можно не следовать соглашению и не притворяться друзьями. Разумеется, слабая, по-дурацки образованная привязанность была разорвана. Вовремя. Игры начнутся через два дня, и доверие к кому-то - только уязвимость. Независимо от решения Пита (подозреваю, что это связано с моим превосходством в обучении), я должна быть благодарна ему за это. Может, он, наконец, смирился с тем, что чем скорее мы открыто признаем, что мы - враги, тем лучше.

— Отлично, - цежу я. - Что у нас с расписанием?

— У каждого из вас будет четыре часа на занятия с Эффи, она покажет вам, как себя "подать", и четыре часа со мной, обсудим, что нужно говорить, - сказал Хеймитч. - Ты, начнешь с занятий Эффи, Китнисс.

Я не могла вообразить, чему меня будет учить Эффи целых четыре часа, но она заставила меня работать от первой до последней минуты. Мы пошли в мою комнату, и она заставила меня одеть платье в пол и туфли на высоченных каблуках, не те, которые я буду носить непосредственно на интервью, и рассказывала мне о том, как правильно двигаться. Самым худшим были туфли. Я никогда не носила каблуки и не могу привыкнуть к равномерному покачиванию на одних мысках ступней. Но Эффи же бегает так днями на пролёт, и я полна решимости - если она так может, то смогу и я. Платье представляет собой другую проблему. Подол запутывается в туфлях, разумеется, я задираю его, а затем, на меня, как ястреб пикирует Эффи, лупит меня по рукам и кричит: "Не выше лодыжек!". Когда, наконец, я покоряю походку, оказывается, что я не могу нормально сидеть - моя осанка (по-видимому, у меня склонность наклонять голову), зрительный контакт, жесты, улыбка. Улыбаться, в основном, больше улыбаться. Эффи заставляет меня произнести сотню банальных фраз, начинающихся с улыбки и заканчивающихся ею. К обеду мои щеки начинают дергаться от перенапряжения.

— Что же, я сделала всё, что только могла, - сказала Эффи со вздохом. - Просто помни, Китнисс: ты должна влюбить в себя всю аудиторию.

— Ты думаешь, что это реально? - скептически уточнила я.

— Нет, если ты будешь сжигать их взглядом. Почему бы тебе не припасти это для арены? Вместо всего этого, представь, что ты среди друзей, - сказала Эффи.

— Они будут делать ставки на то, как долго я проживу! - Взорвалась я, - они мне не друзья!

— Что же, не грех и притвориться! - Выпаливает Эффи. Затем, успокаивается и приветливо улыбается мне. - Смотри, каково это. Я улыбаюсь тебе, хотя ты меня раздражаешь.

— Мда, впечатляюще, - отвечаю я. - Я пойду есть.
Я сбрасываю туфли и топаю босиком вниз в столовую, задирая юбку до бедер.

Пит и Хеймитч в хорошем настроении, и у меня мелькает мысль, что вторая половина дня будет лучше первой. Как же я была не права. После обеда Хеймитч ведет меня в гостиную, указывает мне на диван, а потом просто некоторое время хмурится, глядя на меня.

— Что? - спрашиваю я в итоге.

— Пытаюсь выяснить, что с тобой делать, - ответил он. - Какой мы покажем тебя. Будешь обаятельной? Отчужденной затворницей? Неистово свирепой? До сих пор ты сияла подобно звезде. Ты стала добровольцем, чтобы спасти сестру. Цинна сделал тебя незабываемой. Ты получила наивысшую оценку в обучении. Люди заинтригованы, но никто не знает - какая ты на самом деле. От впечатления, которое ты произведешь завтра на публику, напрямую зависит сколько спонсоров я смогу привлечь.

Я всегда смотрела интервью с трибутами и понимаю, что он прав. Если ты производишь впечатление на публику - шутками, жестокостью или эксцентричностью - ты получаешь выгоду.

— А какая тактика у Пита? Или мне не разрешается знать? - спрашиваю я.

— Обаяние. Он мило умеет посмеяться над самим собой, - ответил Хеймитч. - В то время как стоит тебе открыть рот, и тут же сталкиваешься с угрюмой враждебностью.

— Ну уж нет, - отвергаю я.

— Я тебя умоляю. Не знаю откуда взялась та милая, волнующаяся девочка на колеснице, но я никогда не видел её ни прежде, ни потом.

— А у меня нет причин, чтобы радоваться, - гнула я.

— Тебе не надо радовать меня. Я не твой спонсор. Итак, представь, что я - публика, - остановился Хеймитч. - Восхити меня.

— Хорошо! - огрызаюсь я. Хеймитч берет на себя роль ведущего, а я пытаюсь давать ответы на его вопросы в заискивающей манере. Но я не могу. Я слишком злюсь на Хеймитча, за то, что он сказал и вообще из-за этих вопросов. Всё о чём я думаю это несправедливость Голодных Игр. Почему я должна прыгать как собачка, в попытках понравиться людям, которых я ненавижу? Чем дольше длится интервью, тем больше моей злости вырывается наружу, я уже буквально сплевываю ответы.

— Так, всё, - останавливается Хеймитч. - Будем искать другой подход. Ты только выплеснула всю свою ненависть, и не сказала ничего о себе. Я задал тебе штук пятьдесят вопросов, но до сих пор понятия не имею о твоей жизни, семье, о том, что тебя заботит. Они хотят знать о тебе, Китнисс.

— Но я не хочу, чтобы они знали! Они уже отобрали моё будущее! У них не будет знаний о моём прошлом! - отрезала я.

— Тогда ври! Придумай что-нибудь! - распаляется Хеймитч.

— Я не умею красиво врать, - отступаюсь я.

— Ну тогда тебе придется поскорее научиться. В тебе шарма как в дохлой гусенице, - подытожил он.

Да, такое ранит. Видимо, даже Хеймитч понял, что был слишком груб, поэтому он мягко добавляет:
— Есть идея. Попробуй быть робкой.

— Робкой? - повторяю я.

— Ты не можешь поверить, что тебе, маленькой девочке из Дистрикта 12 так повезло. Всё это - в сотни раз лучше, нежели ты могла мечтать. Говори о нарядах Цинны. Скажи, насколько тут прекрасны люди. Как изумителен город. Не хочешь говорить о себе - восхваляй публику. Крутись вокруг этих тем. Изливай эмоции.

Следующие часы были сплошным мучением. Выяснилось, что изливать эмоции я не могу. Мы пытались сделать меня нахальной, но во мне не оказалось заносчивости. Видимо, я слишком ранима для свирепости. Не остроумна. Не забавна. Не сексапильна. Не загадочна.

К концу консультации я выжата как лимон. Хеймитч начал выпивать где-то во время моего "остроумия", и в его голосе стали появляться более едкие ноты.
— Всё солнышко, я сдаюсь. Тупо отвечай на вопросы и постарайся не показывать зрителям, насколько ты их презираешь.

В ту ночь я ужинаю в своей комнате, заказав немыслимое количество деликатесов, ем до тошноты. Раскидываю посуду по комнате, вымещая в ней всю свою злость на Хеймитча, Голодные игры, на каждую живую душу Капитолия. Когда заходит рыжеволосая девушка, чтобы расстелить мою кровать, её глаза становятся огромными, при взгляде на весь этот погром.
— Оставь всё! - кричу я на неё. - Оставь меня одну!

Я ненавижу её, тоже. С её понимающим укорительным взглядом, который говорит мне, что я трусиха, монстр, марионетка Капитолия, как сейчас, так и тогда. Ради неё должна свершиться хоть какая-то справедливость. По крайней мере моя смерть поможет оплатить смерть того юноши в лесу.

Вместо того, чтобы выбежать из комнаты, девушка закрывает дверь и идет в ванную. Она возвращается с влажным полотенцем, заботливо вытирает моё лицо, стирает кровь с рук, разрезанных осколками тарелки. Почему она это делает? Почему я это позволяю?

— Я должна была попытаться спасти тебя, - прошептала я.

Она качает головой. Что она имеет в виду - мы были правы, когда просто стояли и смотрели на всё? Что она простила меня?

— Нет, это было моей ошибкой, - твердо сказала я.

Она касается пальцами губ и указывает на меня. Кажется, она имеет в виду, что для меня все закончилось бы тем же самым. Конечно, это вполне вероятно. Avox или мертвой.

Весь следующий час времени я трачу на то, чтобы помочь девушке убираться в комнате. Когда весь мусор выброшен в утилизатор, а еда убрана с пола, девушка расстилает мою кровать. Я заползаю под одеяло, а она подтыкает мне одеяло как пятилетней. Затем она уходит. Мне хочется, чтобы она осталась здесь, пока я не усну. Чтобы она была тут, когда я проснусь. Мне хочется защиты девушки, которой я не сумела ей дать.

Утром я вижу не девушку, а команду подготовки, нависшую надомной. Занятия с Эффи и Хеймитчем окончены. Этот день принадлежит Цинне. Он моя последняя надежда. Может, ему удастся сделать меня настолько изумительной, что никто не обратит внимания на мои речи.

Команда работает над моим образом до позднего вечера, превращают мою кожу в светящийся атлас, разрисовывают руки по трафарету, а все два десятка отполированных ноготков расписывают языками пламени. Затем Венья начинает работать над моими волосами, она вплетает огненно-красные пряди в косу, начинающуюся от моего левого уха, затем поверх моей головы вниз к правому плечу. Они стирают черты лица с помощью светлого тонального крема и рисуют их заново. Огромные темные глаза, яркие пухлые губы, ресницы, от взмаха которых разлетаются искры светотени. Наконец, все мое тело покрыли порошком, и я мерцаю словно в золотой пыльце.

Потом вошел Цинна с чем-то в руках, я предположила, что это моё платье, но не могла разглядеть из-за чехла.
— Закрой глаза, - велел он.

Вначале я ощущаю шелковую подкладку, скользящую по обнаженной коже, и, затем, тяжесть на плечах. Должно быть оно весит килограмм пятнадцать-двадцать. Я хватаюсь за руку Октавии и слепо сую ноги в туфли, с радостью обнаружив, что они сантиметров на пять ниже, чем те, в которых я ходила при Эффи. Что-то регулируют, суетятся. Затем тишина.

— Можно уже открыть? - спросила я.

— Да, - ответил он. - Открывай.

Существо, отражающееся передо мной в большом зеркале, явно появилось из другого мира. Оттуда, где кожа блестит, глаза сияют огнями, а одежда покрывается драгоценными камнями. Потому что мое платье целиком покрыто сверкающими драгоценными камнями - ярко-алыми, густо-желтыми, белыми, кое-где с вкраплениями голубых, создающими поток пламени. При малейшем движении меня словно охватывают языки огня.

Я не хорошенькая. Я не красивая. Я сияю словно солнце.

Некоторое время мы все рассматриваем меня.
— О, Цинна, - наконец шепчу я. - Спасибо.

— Покрутись для меня, - произносит он.
Я вытягиваю руки и начинаю крутиться. Моя команда вскрикивает в восхищении.

Цинна отпускает команду и просит меня пройтись в платье и туфлях, насколько же в них удобней, чем в тех, что приносила Эффи. Платье ни капельки не мешает при ходьбе, и мне не приходится его подбирать - хоть одной морокой меньше.

— Что же, готова к интервью? - спрашивает Цинна.
По выражению его лица я догадываюсь, что он говорил с Хеймитчем. Значит, он в курсе насколько всё плохо.

— Внушаю страх. Хеймитч обозвал меня дохлой гусеницей. Независимо от того, что мы перепробовали, у меня ничего не получалось. Просто не могу ощутить себя в любом из образов, которые он предложил мне, - ответила я.

Цинна задумался на мгновение.
— Почему бы тебе просто не быть собой?

— Собой? Это тоже глупо. Хеймитч говорит, что я замкнутая и враждебная, - говорю я в ответ.

— Ну да... если ты рядом с Хеймитчем, - с улыбкой отвечает Цинна. - Я такой тебя не считаю. Команда подготовки тебя просто обожает. Ты даже смогла привлечь симпатии распорядителей Игр. А обычные жители Капитолия, ну, они просто не прекращают говорить о тебе. Все только восхищаются твоей силой духа.

Сила духа. Что-то новенькое. Не знаю, что конкретно он имеет в виду, но, наверное, он считает меня борцом. В некоторой степени храброй. Это не так, раз я не могла дружить с кем-либо. Да, может я люблю всех и каждого, может, улыбка редко мелькает на моем лице, но есть люди, которые дороги мне, и которых я люблю.

Цинна берет мои ледяные руки в свои теплые ладони.
— Когда ты будешь отвечать на вопросы, то представь, что ты обращаешься к своему лучшему другу, там, дома. Кто твой лучший друг? - спрашивает Цинна.

— Гейл, – мгновенно отвечаю я. - Только это так глупо, Цинна. Я бы никогда не стала рассказывать Гейлу ничего о себе. Он и так всё это знает.

— А как насчет меня? Возможно, ты бы могла подумать обо мне, как о друге? - продолжил он.

Из всех людей, которых я встретила после отъезда из дома, Цинна, несомненно, мой фаворит. Он понравился мне с первого взгляда и до сих пор меня не разочаровал.
— Я думаю да, но…

— Я буду сидеть на основной платформе вместе с другими стилистами. Ты сможешь меня видеть. Когда тебе зададут вопрос, найди меня взглядом и говори так честно, как можешь.

— Даже если то, что я думаю, ужасно? - спрашиваю я, зная, что так и будет.

— В первую очередь, если ты думаешь, что это ужасно, - ответил он. - Постараешься?

Я киваю. Это план. Или хотя бы соломинка, за которую уже можно ухватиться.

Пришло время идти. Как скоро! Интервью проходят на сцене, сконструированной перед Тренировочным центром. Сейчас я покину комнату и уже через несколько минут окажусь перед толпой и камерами - перед всем Панемом.

Цинна поворачивает дверную ручку, я останавливаю его руку.
— Цинна… - Я совсем обессилена от страха сцены.

— Помни, они уже полюбили тебя, — мягко произнес он. — Просто будь собой.

С оставшейся частью группы Дистрикта-12 мы встречаемся у лифта. Порция и ее команда проделали классную работу. Пит, одетый в черный костюм, расшитый языками пламени, выглядит великолепно. Мы хорошо смотримся рядом, хотя в этот раз одежда у нас не одинаковая. Хеймитч и Эффи разоделись по случаю предстоящего события. Я избегаю Хеймитча, но вежливо принимаю комплименты от Эффи. Эффи может быть назойлива и глупа, но она не столь вредна, как Хеймитч.

Когда открылись двери лифта, другие трибуты уже поднимались на сцену друг за другом и рассаживались полукругом. Мое интервью будет последним, точнее, предпоследним, потому что девушки идут первыми. Как бы я хотела быть первой и поскорее закончить с этим! Нет, мне сначала предстоит увидеть, как остроумны, забавны, скромны, яростны и очаровательны все остальные. К тому же, пока до меня дойдет очередь, зрители устанут, как распорядители в прошлый раз. А мне даже нечем выстрелить, чтобы привлечь внимание толпы.

Прямо перед шествием на сцену, Хеймитч подошел сзади нас и прорычал:
— Помните, вы все еще радостная парочка; ведите себя соответственно.

Что? Я уж думала, что мы с этим покончили как только Пит попросил готовить его отдельно. Надо полагать, подготовка - одно, а игра на публику - другое. В любом случае, не требуется вести себя как-то особенно: мы просто должны пройти друг за другом и сесть на свое место.

Только ступив на сцену, я ощутила, что мое дыхание участилось, а кровь стучит в висках. Я с радостью опустилась на свой стул: у меня так дрожат ноги, что я боюсь упасть со своих каблуков. Несмотря на вечернее время, на Круглой площади светлее, чем в летний день. Для особых персон кресла установлены амфитеатром. Весь первый ряд занимают стилисты. Камеры будут поворачиваться к ним всякий раз, когда толпа начнет восторженно принимать результаты их труда. Большой балкон на здании справа занимают распорядители. Почти все остальные балконы оккупировали телевизионщики. Площадь и примыкающие улицы забиты народом. В каждом доме и каждом общественном здании по стране работают телевизоры. Не забыт ни один житель Панема. А отключений электричества сегодня не будет.

На сцену выскакивает Цезарь Фликенман, человек, проводящий интервью требутов более сорока лет. Это немного пугает, посколько его внешний вид практически не изменился за все это время. Неизменное лицо, безупречно покрытое белым гримом. Та же прическа, меняющая лишь цвет волос. Тот же строгий костюм, испещренный тысячами крошечных лампочек, мерцающих словно звездочки.
Хирурги Капитолия охраняют людям молодость и делают их стройнее. В Дистрикте 12 почетно выглядеть старым, так как многие умирают молодыми. Встретив пожилого человека хочется поздравить его с долголетием и узнать секрет его выживания. А толстякам завидуют, потому что те не живут впроголодь, как большинство из нас. Но здесь все иначе. Морщины скрывают, а округлый живот не признак успеха.

В этом году волосы Цезаря зеленовато-голубые, а его веки и губы покрыты тем же оттенком. Он выглядит причудливо, но не настолько пугающе, как в прошлом году, когда он выбрал темно-красный цвет - казалось, что он истекает кровью. Цезарь отпустил пару шуток для разогрева аудитории и приступил к делу.

— Да ни в коем случае! - ободряюще сказал Цезарь.

Первую половину интервью Пита я все еще нахожусь в оцепенении. Очевидно, что ему сходу удалось завоевать зрительские симпатии - из толпы то и дело раздаются веселые крики и смех. На правах сына пекаря он сравнивает трибутов с хлебом из их дистриктов. Затем рассказывает забавный анекдот об угрозах, таящихся в ваннах Капитолия.
— Скажи, я все еще пахну как куст роз? - спрашивает он Цезаря, и они начинают дурачиться и обнюхивать друг друга, заставляя зрителей кататься со смеху.
Я прихожу в себя, когда Цезарь задает Питу вопрос, по поводу наличия у него девушки.

Пит медлит, затем неубедительно качает головой.

— Ты такой обаятельный юноша. Должна же быть, какая-то особенная девушка. Ну-ка, скажи нам, как её зовут! - продолжает Цезарь.

Пит вздыхает:
— Ну, на самом деле, есть одна девушка. Я влюблен в нее, сколько себя помню. Но я почти уверен, что она даже не подозревала о моем существовании до Жатвы.

Из толпы доносятся возгласы сочувствия. Неразделенная любовь - это так печально знакомо.

— Она встречается с другим? - картинно поинтересовался Цезарь.

— Не знаю, но в неё влюблено множество парней, - ответил Пит.

— Значит, всё, что от тебя требуется - победа. Победи и возвращайся домой. В таком случае она не сможет тебе отказать, верно? - ободряюще произнес Цезарь.

— Я боюсь, что это не сработает. Выигрыш… в моем случае не выход, - вздохнул Пит.

— И почему же нет? — нагнетая интригу, спросил Цезарь.

Пит покраснел как рак и, запинаясь, пробормотал:
— Потому что… она приехала сюда вместе со мной.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/47360/192227

Переводчики: Radistka_Cat, lext_2009, Dragoslava, eka_astony

Patch, dlz099, Aliya89