Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Пролог

Эту книгу я посвящаю Джорджу Бэннону и всему его поколению, солдатам, вынесшим на своих плечах Вторую Мировою войну.

* * *
Христианство несколько смягчило жестовую немецкую жажду битвы, но не смогло уничтожить ее.

- Генрих Гейне, 1833

* * *
Если нашим уделом станет уничтожение, мы должны сами выбрать его и сами стать его творцами. Как нация свободных людей мы должны жить вечно или покончить самоубийством.

- Авраам Линкольн, 1858

* * *
ПРОЛОГ

Север Регенсбурга, Германия, апрель 1945

Переход от ночи ко дню прошел почти незаметно для выживших. Не было ни щебета птиц, ни снующих животных, ничего, что могло сказать им, что начался новый день. Единственным отличием стало то, что холодная гнетущая темнота ночи медленно, почти мучительно, сменилась свинцово-серым небом, не принесшим ни тепла, ни надежды людям, ютившимся по углам своего убежища. Даже мысль о том, что конец этого кошмара был близок, не принесла ни облегчения, ни конца их страданиям. Шесть лет войны и двенадцать лет национал-социализма выхолостили все эмоции, все надежды. Это утро встретили глаза, которые перестали видеть, уши, которые перестали слышать, и души, переставшие жить уже давным-давно. Это была подлинная гибель богов.

В углу одного из подвалов прижимались друг к другу женщина и ее пятилетняя дочь. Только случайное движение или отрывистый кашель, колыхавший тряпье, которыми они были укрыты, отличал мать и дочь от находившихся в том же помещении трупов. Мать не переставала помнить, что мало что отличало их от мертвых. Всякий раз, когда девочка дергалась, она прижимала ее к себе в отчаянной попытке не дать жизни ускользнуть из нее. Хотя она больше и не понимала, почему она пыталась бороться, выжить, сохранить свою дочь в тепле и безопасности, это было все, что занимало ее, все, что ей оставалось. Все, кого она знала и любила, за последние несколько лет постепенно уходили по мере того, как они погружались в царство смерти и ночных кошмаров. Теперь с ней остались только пятилетняя дочь и восьмилетний мальчик, который когда-то был ее сыном. Теперь, когда сознание мальчика было отравлено Гитлерюгендом, у нее оставалась только дочь. Всеми силами, которые у нее еще остались, она пыталась удержать свою дочь. Она не могла позволить жизни действительно закончиться.

На другой стороне темного, промораживающего до костей подвала находился восьмилетний мальчик. В отличие от матери и сестры, он был оживлен и желал продолжения. Зловоние разлагающихся тел и человеческих отходов, которые не могли быть вынесены, перемешивалось с вонью горелого дерева и застоявшейся воды. Но вонь не беспокоила его. Как и многого другое, это предстояло перетерпеть. Он знал, что это было легко, если верить в себя, Фатерлянд* и фюрера. Зловоние, как и смерть, были частью войны.

* Отечество, родина (нем.)

Он метался от одной стенки подвала к другой, и его пронзительные серые глаза не видели ни страданий матери, ни груды тел, которые, в соответствии с правилами и экстренно отданными приказами, были отделены от живых и присыпаны известью. Вместо этого его глаза смотрели куда-то вдаль, и, потускнев, видели солдат и оружие, танки и самолеты, средства войны, которые сделали Рейх великим и, в конце концов, раздавят врагов фюрера. Вскоре он и другие мальчики его подразделения получат шанс присоединиться к его отцу, командиру танка, который воевал с русскими, а теперь с американцами. Мысль о том, чтобы сражаться и умереть за фюрера лишь распаляла мальчика, заглушая гул приближающихся тяжелых машин.

* * *
Держась так близко к корме «Шермана», как он мог осмелиться, рядовой Джордж Козак держал винтовку наготове и смотрел в оба. Он ненавидел входить в города и села, ненавидел всей душой. Здесь было так много места, где враг мог укрыться, так много мест, где мог внезапно появиться снайпер или пулеметчик. В поле, которое было открыты, не приходилось волноваться о подвалах, канализации или смерти, пришедшей откуда-то сверху. В городе эти ублюдки могли быть повсюду и, как правило, были повсюду.

Одна мысль о перестрелке заставила Козак напрячься. Пот начал тонкими струйками стекать на лицо из-под шлема. На мгновение он хотел расстегнуть куртку, но решил этого не делать. Козак знал, что стоит ему остановиться, он потеряет защиту танка. Еще один солдат быстро броситься с более открытой позиции в хвосте отделения и займет место Козака рядом с танком, оставив его под открытым небом. Или, если он отвлечется от высматривания врага, чтобы возиться с курткой, враг может выбрать именно этот момент, чтобы открыть огонь. Нет, подумал Козак, лучше держать глаза открытыми и оставаться там, где я есть. Что-то должно было случиться, он чувствовал это. И когда это случиться, он хотел быть готов. Ему оставалось чуть больше месяца до двадцатого дня рождения, до которого дожили немногие из его друзей. Хотя он все равно будет слишком молод, чтобы легально покупать алкоголь или голосовать дома в Пенсильвании, его следующий день рождения почти совпадет с другой знаменательной датой, завершением года, проведенного в непрерывных боях. Из десяти солдат отделения, который сошли на пляж «Омаха» через три дня после дня «Д», Козак был одним из троих, которые могли похвастаться тем, что увидели много боев. Остальные уехали домой ногами вперед. И Козак был твердо намерен встретить свой двадцатый день рождения, свой первый юбилей, в бою, живым и целым.

То, что помимо двадцатого дня рождения у него больше не было никаких целей и даже осознанных мыслей, никогда не приходило ему в голову. В то время, как среди политиков и мечтателей было модно говорить о прекрасном новом мире, такие мысли были чужды для простого американского солдата в 1945. Как и для миллиона других солдат, мир Козака свелся к тому, что он видел, и приданному им «Шерману» впереди. А будущее, над которым никто не был властен, могло измениться в считанные минуты.

* * *
Услышав, наконец, скрежет гусениц и ощутив дрожь земли, мальчик бросился к окну:
- Папа, папа! Мама, папа вернулся!

Мать посмотрела на него из своего угла. Господи боже, подумала она, какой же он дурак. Какой он бедный богом забытый дурак. Неужели он по-прежнему верил, что его отец жив? Что нацисты смогут обратить врага в бегство?
- Иоганн, это не твой папа. Он погиб. Он был убит на прошлое рождество в Бельгии, вместе с твоим дядей. Это ами*. Американцы. Они пришли, чтобы положить конец этому кошмару.

* Игра слов: на немецком Amis может означать как «друзья» (мн.ч), так и быть жаргонным названием американца.

В одно мгновение мальчик повернулся к ней лицом:
- Нет! Ты лжешь! Лжешь! Это все пораженческая ложь! Папа не умер. Он вернется. Ты увидишь. Фюрер обещал, что мы выстоим! Ты увидишь!

Отвернувшись от матери, мальчик подтолкнул ящик под окно подвала и встал на него, подтянувшись в попытке увидеть танки. Шок, который он испытал, увидев танк М4А3 «Шерман», за которым следовали солдаты в небрежной растрепанной форме, был для мальчика слишком сильным. Американцы! Как это возможно? Как его отец мог это допустить? Сначала отец оставил их. Затем он, его мать и сестра перебрались с хутора близ Бреслау в грязь и мразь Регенсбурга. За тем пришли бомбардировщики. А теперь и американцы. Неужели, как и говорила мать, все было кончено? И если да, что ему оставалось делать? Фюрер призвал всех немцев бороться до последнего. Но что он мог сделать? Воевать с американским танком? Недолго думая, мальчик протянул руку и схватил нож, подаренный ему при вступлении в Гитлерюгенд. Он гордился этим ножом. Это был живой символ, непосредственно связывавший его с фюрером. Теперь это было его единственное оружие. И теперь сознание восьмилетнего мальчика занимал вопрос, как лучше всего использовать это оружие, чтобы выполнить свой долг перед Фатерляндом и фюрером.

* * *
Голова, дергавшаяся вверх-вниз в окне подавала не более чем в пяти метрах от него, привлекла внимание Козака. Твою мать! Недолго думая, Козак закричал «Снайпер справа!». Выбежав из-за танка, он одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от стены, в которой было это окно. Еще не достигнув относительной безопасности у стены здания, Козак вытащил с пояса ручную гранату. За его спиной, оставшееся отделение залегло на месте, направив винтовки на указанное Козаком окно. Танк, не обращая внимания на пехоту, продолжал с грохотом двигаться дальше по улице.

Достигнув окна, Козак зажал винтовку между колен, выдернул чеку гранаты и отпустил скобу. С резким щелчком боек ударил по капсюлю. Выдержав гранату три или четыре секунды, Козак наклонился и бросил ее в открытое окно. Бросив ее, он схватил винтовку ,выпрямился и начал ждать взрыва. Козак не был намерен дать любому, кто уцелеет после взрыва гранаты, второго шанса. Услышав приглушенный хлопок взрыва, он направил винтовку в окно и открыл огонь. Двигаясь боком мимо открытого окна, которое все еще было затянуты дымом, Козак держал винтовку направленной в подвал и делал выстрел за выстрелом. К тому моменту, как он достиг противоположной стороны окна, затвор его М1 «Гаранд» откатился в положение назад, выбросив израсходованную обойму.

На мгновение он замер, прижимаясь к стене здания с противоположной стороны окна. Отдышавшись, Козак наклонился и посмотрел в окно, в то время как пальцы правой руки шарили по патронажу в поисках новой обоймы. Дым от гранаты развеялся. Из подвала не доносилось никаких звуков, не было видно никакого движения.

- Эй, Козак! Есть там что?

Козак посмотрел на своего командира отделения, а затем снова вниз в окно. В темноте и бардаке подвала он мог видеть два тела. Они не двигались и не издавали никаких звуков. Тот, кто там двигался, уже не мог двигаться. Козак с облегчением расслабился, но лишь на мгновение. Танк, его надежда и опора, все еще грохотал дальше по улице, оставив отделение позади и без прикрытия.
- Ничего, сарж. Они все мертвы.

Поднявшись с тротуара, командир отделения Козака огляделся, чтобы убедиться, что все его люди были рядом, а затем крикнул:
- Ладно, второе отделение, давайте двигаться. Вперед!

Козаку не пришлось повторять дважды. Без всяких мыслей он закончил заталкивать новую обойму в винтовку, повернулся спиной к окну подвала и побежал по улице, догоняя танк. В тот момент, танк «Шерман» был для него единственной надеждой выжить и встретить свое двадцатилетие. И он не собирался позволить чему-либо встать между ним и собой.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197983

Переводчики: Zarevich