Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: Марш Малина к морю: Глава 10

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МАРШ МАЛИНА К МОРЮ*

Название представляет собой аллюзию на Марш Шермана к морю - поход армии Союза под руководством генерала Шермана к побережью Атлантики в ноябре-декабре 1864 года на западном театре гражданской войны в США

* * *
ГЛАВА 10

15 Января

Через три часа после того, как последние из платформенных грузовиков собрались и уехали, командиры рот 3-го механизированного батальона собрались у ожидавшего их «Хамви» командира батальона. За исключением них, маленькая станция, затянутая унылой синей дымкой, была пуста. На колее рядом с ними стоял состав теряющийся в темноте на юго-западе, на который была погружена техника батальона. Экипажи, находящиеся в машинах, закрепленных на бесчисленных платформах, молча сидели, как и их командиры, пытаясь защитится от холода и справиться с тягостным ожиданием. Все темы для разговоров были исчерпаны задолго до последнего приема горячей пищи, последнего на много дней вперед. Обсуждать было нечего. Все приказы касательно предстоящей операции были отданы. Подготовка на всех уровнях, от взвода до батальона, была завершена. Предбоевые проверки были проведены, последние напутственные слова сказаны. Каждый командир, оставшийся наедине с собственными мыслями, готовился вступить в бой, выскочив, словно чертик из табакерки, как только крепления, удерживающие машины на платформах, будут сняты.

Стоя рядом с деревянным столбом у железнодорожного переезда и ожидая, пока из молчащей рации в «Хамви» командира батальона раздаться приказ начать движение, капитан Нэнси Козак вытащила из кармана копию сообщения, переданного командующим корпусом всем своим подчиненным, вплоть до командиров рот, чтобы зачитать его перед своими подразделениями. Как и следовало ожидать от генерала Малина, сообщение было четким. В последнем слабом свете, Козак начала перечитывать сообщение, датированное 14 января.

«Обстоятельства поставили нас в трудное положение. Как вы все знаете, страна, которая до недавнего времени считалась одним из наших самых верных союзников, породила международный кризис, в котором мы, десятый армейский корпус, оказались разменной фигурой. Лидеры этой страны, люди, которые ничем не лучше своих нацистских предков, решили возложить на нас, Десятый корпус, коллективную ответственность за ошибки наших всенародно избранных политиков, политиков, которые сочли возможным капитулировать перед нацистским правительством в Берлине.

Хотя я присягал выполнять приказания командования, назначенного в соответствии с конституцией, присяга требует от меня защищать конституцию от любых врагов, внешних и внутренних. После тщательного рассмотрения вопроса, я не только не нашел возможным так или иначе сдать корпус немцам, но и нашел это решение в долгосрочной перспективе вредным для Соединенных Штатов, а также мира и стабильности в Центральной Европе.

Поэтому я принял решение проигнорировать приказ президента сложить оружие и позволить нацистской агрессии снова угрожать всему миру. Вместо этого, я принял решение двинуть вверенный мне корпус из Чехии через территорию нацистов к морю, где я смогу передать всю имеющуюся в моем распоряжении технику и личный состав в руки вышестоящего командования как организованную и боеспособную силу.

Я должен принять во внимание то, что моя позиция может не разделяться многими из вас. В конце концов, я отказался подчиниться президенту Соединенных Штатов. Я не могу просить вас слепо следовать за мной. Каждому из вас, от командира дивизии дол простого солдата предстоит сделать выбор. Я не могу обещать вам успеха. Я не могу обещать, что по возвращении в Соединенные Штаты вы будете встречены, как герои. В сущности, нас могут счесть преступниками. В этом походе нас ожидают лишения и возможная смерть. Но я обещаю вам, что мы встретим нацистскую агрессию гордо, как наши отцы и деды во Вторую Мировую войну. Если вы решите идти за мной, мы пойдем вперед как солдаты, хозяева своих судеб, готовые отстоять свою честь американского солдата и свободного человека.

Те из вас, кто в глубине души не сможет принять то, что я задумал, вольны остаться в Чехии, где вы будете разоружены и отправлены в Соединенные Штаты. Я, как и каждый офицер этого корпуса, буду уважать ваше решение. Вы, как и я, должны сами определить, в чем действительно состоит ваш долг.

Тем же, кто решит остаться под моим знаменем, я хочу напомнить слова, сказанные капитаном Чарльзом Мэем солдатам 2-го драгунского полка перед атакой на мексиканские позиции в битве при Ресака де ла Пальма в 1846 году: «Помните ваш полк и следуйте за своими офицерами». С божьей помощью, мастерством и решимостью, которые сделали американского солдата самым эффективным солдатом мира, мы не только преодолеем все испытания, но и напомним всему миру, что Соединенные Штаты были и остаются силой, с которой нельзя не считаться. Благослови нас всех бог.

Э.М.Малин,

Генерал-лейтенант армии США,

Командующий»

Обращение к корпусу было, подумала Козак, хорошо продумано и возымело желаемый эффект. Ни один солдат ее роты не сделал шаг вперед, чтобы остаться. Зачитывая это сообщение, они всеми силами пыталась заметить, не испытывал ли кто-либо давления со стороны сослуживцев или личной гордости. Хотя она и понимала, что что-то такое было, она убедила себя, что все солдаты ее подразделения были здесь по собственному желанию. Она была благодарна им за это.

Затолкав бумагу обратно в карман, где она в дальнейшем будет забыта и постепенно уничтожена другими вещами, запихиваемыми туда же, Козак сложила руки на груди и плотно прижала их к телу, словно пытаясь сохранить оставшееся в ней тепло. Небольшой снег, начавшийся во время приема пищи, стал сильнее. Хотя она понимала, что погода прикроет их бросок в Германию и повысит их шансы прорваться через немецкий городок, где находилась точка высадки, она имела и свои недостатки. Колесная техника «поездов»* батальона, которая двинется по дорогам после того, как будут захвачены пограничные посты, будет вынуждена бороться с завалами на горных дорогах, которые будут образованы тем же снегом, что прикроет выдвижение боевой техники. Силам второго эшелона, а также оставшимся подразделениям десятого корпуса, выстроившимся в готовности к движению в полях по краям дорог, непогода будет мешать настолько же, насколько она будет благоприятствовать ее роте. Вся операция, подумала Козак, напоминала гигантскую линию костяшек домино, выстроенную, чтобы посмотреть, сколько костяшек можно будет свалить, толкнув одну крайнюю. Она понимала, насколько эта операция, зависящая от тщательнейшего планирования и, порой, просто невероятного везения, была похожа на построение цепочки костяшек домино. Одна костяшка, поставленная не там, где надо или упавшая невовремя, могла оборвать весь процесс.

* Колонна грузовиков снабжения (жаргонизм американской армии)

Глядя куда-то вдаль, Нэнси Козак внезапно ощутила одиночество. Стоя в ночи, когда каждый звук заглушался падающим снегом, ей показалось, что весь мир был спокоен и спал, пока она ожидала приказа ринуться в бой. Приказ придет, она это знала, Но что это будет означать для нее, для ее роты, находилось за пределами ее понимания. Вся эта затея с самого начала и до конца была переполнена неизвестными. Смогут ли они прорваться через эти горы к назначенной позиции и беспрепятственно разгрузить свою технику? Окажут ли немцы сопротивление, и если да, то как именно? Как ее солдаты отреагируют на это сопротивление? Как отреагирует она сама?

Пока Козак задавалась вопросами, в восьмидесяти милях на юго-западе, в промежутке между горами, известном как Хебский проход, майор Илванич и рейнджеры роты «А» 1-го батальона 77-го пехотного полка готовились толкнуть первую костяшку в цепочке домино, задуманной генералом Малином.

* * *
Внезапное появление чешского лейтенанта-пограничника в сопровождении двоих солдат у немецкой пограничной заставы не удивило фельдфебеля немецкой таможни. Немец взглянул на часы. Отметив, что была почти полночь, он пожал плечами и приготовился встречать чехов. Для людей, охранявших границы своих стран, было неслыханно вот так вот ходить друг другу в гости, особенно ночью. Глянув из-за стола на то, как открылась дверь, отчего в помещение ворвался снежный занос и шквал холодного ветра, фельдфебель улыбнулся и кивнул чешскому офицеру, одновременно позвав фельдфебеля немецкой армии. Армейский фельдфебель наслаждался теплом в задней комнате, сидя вместе со своими солдатами перед телевизором. Нехотя поднявшись с койки, он натянул форменную куртку и побрел к двери в приемную.

Чешский офицер, стряхнув с себя снег и отряхнув ботинки на тонком коврике у входа, подошел к длинной стойке, за которой сидел дежурный фельдфебель. Дежурный, взмахнув правой рукой, предложил чешскому офицеру расположиться рядом с обогревателем за стойкой. В это время к ним подошел армейский фельдфебель. Никто из немцев не обратил внимания на оставшихся у дверей чешских пограничников, которые сняли с плеч автоматы и передернули затворы, дабы убедиться, что те не заклинили от холода. Звук передергиваемых затворов не вызвал беспокойство у людей, которым было привычно проверять оружие, приходя с холода. Чешский офицер, сев рядом с немцами, снял головной убор и прикрыл им руки, словно пытаясь быстрее согреться. Это не вызвало беспокойства у немцев, которые больше думали о тепле, чем о своих нежданных гостях. Поскольку американские войска в Чехии стали причиной международной напряженности, обе стороны усилили охрану границ. Чтобы эта охрана не вышла из-под контроля, официальные лица обеих стран призывали своих военных поддерживать тесное и дружественное взаимодействие в период кризиса.

Подождав несколько секунд, пока чешский лейтенант начнет разговор, армейский фельдфебель, наконец, заговорил сам:
- Мы уже готовились отправить группу на обход границы, когда вы вошли, херр лейтенант.
Чешский лейтенант глянул в дверь комнаты, в которой солдаты их отделения фельдфебеля, разведшись до маек, развалились на стульях или на койках вокруг телевизора. Если они в самом деле готовились к выходу, это был самый странный боевой порядок, который майор Николай Илванич когда-либо видел. Тем не менее, он ничего не сказал, просто хмыкая и кивая, пока немецкий фельдфебель продолжил:
- Я полагаю, вы уже были там и провели обход границы. Возможно, лейтенант, вы могли бы показать мне, где вы были, чтобы мы могли скоординировать наши усилия по охране границы?

Илванич улыбнулся, потому что понимал, чего в действительности хотел фельдфебель немецкой армии. Если бы он обнаружил, что участок границы, за который он отвечал, уже был проверен чехами, ему и его людям не придется вылезать на холод. Немецкий фельдфебель мог бы с чистой совестью доложить своему лейтенанту, что участок был проверен. Так было не потому, что он был ленивым и халатно относился к исполнению своих обязанностей. Просто так было эффективнее. Илванич, сам бывший военным, хорошо понимал, что глупо было делать что-либо дважды. Хотя его немецкий был безупречен, Илванич допустил немного русского акцента, полагая, что это еще больше расслабит немцев, которые будут не в состоянии отличить словацкий акцент от русского.
- Позвольте, пожалуйста, увидеть вашу карту, чтобы я мог показать вам, откуда мы только что пришли.

Довольный, что чешский офицер оказался готов пойти ему навстречу, немецкий фельдфебель встал и пошел в комнату, чтобы взять с койки свою карту, а фельдфебель таможни отошел, чтобы сделать Илваничу чашку кофе. Глянув на дверь, у которой все еще ждали двое его спутников, Илванич дал сержанту Аллену Расперу и специалисту Кевину Пэйпу знак легким кивком и улыбкой. Они оба, потея, как от напряжения, так и от тепла, будучи в шинелях чешской армии, скрывающих их форму, ответили ему кивками и начали ждать своего часа.

- Мы, - сказал с сияющим лицом фельдфебель, вернувшийся с картой, - больше всего обеспокоены тем, насколько тонкий заслон остался вдоль границы. - положив карту на колени Илваничу, он принялся показывать расположение застав его роты вдоль границы Германии и Чехии. - Танковые и панцергренадерские части отошли еще раньше, чем мы прибыли сюда. Они все на севере, у Хемница и Дрездена. А наша дивизия заняла тут оборону, тонкую, словно бумага, пытаясь прикрыть почти две сотни километров границы легковооруженными горными частями. Таким образом, херр лейтенант, нам важно сотрудничать там, где это возможно, чтобы наилучшим образом использовать наши силы.

Снова глянув на солдат, развалившихся в задней комнате и стоящее вдоль стены оружие, в котором не было магазинов, Илванич ощутил удовлетворение и некоторое отвращение. Хотя он был рад, что немцы были настолько неготовыми и в одно мгновение сдали ему расположение своих сил в этом районе, он был поражен тем, насколько этот фельдфебель своим отсутствием бдительности подвергал опасности своих солдат. Хотя он и его русские товарищи-офицеры прекрасно знали, что немецкие солдаты были, по всей видимости, не лучше и не хуже чем их собственные, немецкую военную систему всегда окружал мистический ореол беспощадной эффективности, который вызывал у них обеспокоенность. Впервые увидев этот ореол настолько близко и непосредственно, Илванич задумался, не завышало ли все эти годы его начальство своего противника. Хотя, по всей вероятности, так все и было, Илванич выбросил эту странную мысль из головы и начал внимательно слушать немецкого фельдфебеля, показывавшего ему отметки на карте, обозначающие боевые позиции, заставы и маршруты патрулирования немецкой роты, занимающей позиции в Хебском проходе. Фельдфебель, с ноткой обеспокоенности в голосе отметил, что помимо их роты, прикрывающей весь проход и местность за ним, между их нынешней позицией и Нюрнбергом отсутствовали организованные боевые подразделения.

Взяв карту и засунув ее под мышку, Илванич начал вставать. Как только он встал, его шерстяная шапка упала на пол, открыв 9-мм пистолет, который он держал в правой руке. Увидев дуло пистолета, направленное прямо на них, оба немецких фельдфебеля вскочили. Сначала один, затем второй бросили взгляд на двоих чешских солдат, которые стояли у дверей.

Оба, пока фельдфебель излагал обстановку Илваничу, подобрались ближе. Они стояли у стойки, вскинув автоматы и глядя на немецких фельдфебелей. На чистейшем хох-дойче*, Илванич спокойно начал отдавать им приказы:
- А теперь не нервничайте, и тогда вы оба и ваши люди доживут до рассвета. Во-первых, фельдфебель, вы соберете своих людей здесь, под присмотром моего сержанта. Затем, от вас потребуется вызвать своего командира взвода и командира роты и убедить их присоединиться к нам. Пожалуйста, соблюдайте при этом осторожность, потому что, хотя я действительно не хочу убивать кого-либо из вас, мои друзья - американские рейнджеры - очень расстроены тем, что ваш канцлер говорил и делал в последнее время. Никому из них ваше благополучие не интересно так, как мне. Они бы, как американцы любят выражаться, пристрелили бы вас, как только увидели.

* «верхненемецкий язык» - литературный немецкий

Убедившись, что армейский фельдфебель понял его, Илванич повернулся к фельдфебелю таможенному:
- А дальше, как только прибудет мой доверенный американский заместитель, молодой лейтенант, который очень стремиться совершенствовать свои солдатские навыки, и не особенно беспокоится, каким образом это делать, мы с вами пойдем в диспетчерскую станции и внесем некоторые коррективы в железнодорожное расписание. Я боюсь, это будет намного более интересная ночь, чем кто-либо из вас рассчитывал.

Хотя он видел, что оба фельдфебеля были сердиты из-за шутливой манеры, с которой он излагал им это все, Илванич видел и то, что они были сбиты с толку и ни в чем не уверены. Пока все будет идти так, они и остальные члены его роты рейнджеров будут иметь преимущество и, при небольшом везении, смогут открыть дверь в Германию для остальной части корпуса.

* * *
16 Января

Заступив в ночную смену, Юлиус Рёйш, сержант полиции небольшого городка Пегниц в южной Германии, не испытывал никаких проблем с бодрствованием. Его напарник, Эрнст Олендорф, недавно перешедший с дневной смены, давно отказался от попыток чем-то заняться и задремал. Ссутулившись в кресле напротив Рёйша, Олендорф почти не реагировал на то, как Рёйш ходил туда-сюда от своего стола к металлическому шкафу, разбираясь с рапортами и прочими документами, которые оставили после себя дневная и вечерняя смены. Даже когда вошел лейтенант и сказал Рёйшу, что ему и Олендорфу следует направиться к железнодорожной станции и проверить поступившее от старухи заявление о том, что она видит там танки, Олендорф не двинулся с места.

После долгих усилий, Рёйшу, наконец, удалось растолкать Олендорфа, хотя и едва-едва. Все его движения казались замедленными и затрудненными. Он все еще пребывал в полусне. Рёйш, привыкший к тому, как на людях, даже молодых, сказывается переход с дневной на ночную смену, был с ним терпелив. Время у них было. Лейтенант не выглядел страшно обеспокоенным звонком старухи. Она точно также звонила в декабре прошлого года, когда американские части перемещались в Чехию и несколько дней назад, когда немецкие танковые части, развернутые вдоль границы с Чехией, внезапно переместились на север. Лейтенант был несомненно прав, когда сказал, что, наверное, какому-то гению в Берлине пришло в голову, что Чехия граничит с Баварией точно так же, как с берлинским направлением, и было бы неплохо обеспечить какое-то ее прикрытие. Похоже, подумал Рёйш, что армия просто скоропалительным решением увела все силы на север, а потом решила вернуть их обратно. Убедившись, что Олендорф надел форму, взял кобуру с пистолетом и шапку перед тем, как выйти на мороз, Рёйш внезапно почувствовал себя гробовщиком, готовившим очередной труп. Наполовину свой, наполовину Олендорфа. Но, подумал он, по крайней мере, остались живые половины.

Аккуратно ведя машину по скользкой и покрытой снегом дороге, Рёйш огляделся. Он понимал, что нет никакого смысла делать это за рулем. Он вел машину к железнодорожной станции, мимо нескольких зданий и магазинов, которые полагалось регулярно проверять. Хотя было бы лучше, если бы Олендорф осматривал их, пока он пытался сохранять управление на скользкой дороге, тот снова провалился в глубокий сон. Так что Рёйш вел машину и осматривался самостоятельно, держа руль большую часть времени одной рукой.

Он внимательно осматривал фасад одного банка, когда некое транспортное средство с установленными высоко над землей включенными фарами появилось из переулка. Не поняв, что это была за машина и заметив ее только краем глаза, Рёйш увидел достаточно, чтобы понять, что если он не сделает чего-то в самые кратчайшие сроки, столкновения е избежать. Резко рванув руль у ту же сторону, куда он смотрел, Рёйш ударил по тормозам. Однако, несмотря на его усилия, полицейскую машину занесло на скользкой дороге и ударило правым боком в заднюю часть припаркованной машины. От удара Рёйша швырнуло вперед, а затем назад, когда полицейская машина от удара отскочила назад. Но вместо того, чтобы остановиться, она крутанулась и оказалась посередине дороги, прямо на пути надвигающейся на них машины.

Поняв, что он потерял управление и ему не оставалось ничего, кроме как молиться, Рёйш перестал крутить руль и, не обращая внимания на панические крики Олендорфа, повернулся лицом к машине, которая намеревалась переехать их. Шок от внезапной потери управления и столкновения, был не сравним с шоком, который Рёйш испытал, увидев на уровне своих глаз гусеницы надвигавшейся на них бронемашины всего в нескольких метрах от себя. Хотя командир американской М2 «Брэдли» видел его машину и пытался остановиться, скользкая дорога не позволила ему это сделать за те несколько метров, что остались до машины Рёйша. Рёйшу оставалось время только на то, чтобы закрыть глаза перед тем, как быть раздавленным.

* * *
Стоявшая в башне своей «Брэдли» номер С60, капитан Нэнси Козак затаила дыхание, увидев как бело-зеленая немецкая полицейская машина исчезает под носом ее «Брэдли». Смирившись с неизбежным, она опустилась в открытый люк и приготовилась к столкновению. Но вместо резкого и сокрушительного столкновения, Козак ощутила не более чем легкий удар. Ослабив хватку, она медленно высунулась из люка и очень осторожно наклонилась вперед, чтобы увидеть, что стало с немецкой машиной.

Но вместо искореженной машины и разорванных останков по всей улице, она увидела, что скользкая дорога фактически спасла немцев, так как полицейская машина откатилась обратно по улице, когда медленно двигавшаяся «Брэдли» врезалась в нее. Козак увидела, как водитель полицейской машины медленно открывает дверь и выбирается наружу.

* * *
Вместо того, чтобы обрадоваться, Рейш просто встал посреди улицы, посмотрел на свою машину, затем на американскую «Брэдли», которая едва не переехала его и его машину. Мгновение назад он каким-то образом выжил. Для него не было важно ничего, кроме того факта, что он каким-то образом спасся. Повернувшись к врагу, Рейш впервые понял, что перед и правая штанина его брюк были мокрыми. От шока он не понял, что теплая струя мочи бежала по ноге. Посмотрев на свои штаны, он снова посмотрел на «Брэдли» и ее командира, высунувшегося из открытого люка. Шок и смущение мгновенно сменились гневом. Рейш шагнул вперед, к «Брэдли». Идя, он машинально начал расстегивать кобуру с пистолетом.

* * *
Даже в бледном свете фонарей и за падающим снегом, Козак не могла не заметить, как шок немецкого полицейского в одно мгновение сменился гневом. То, что он неожиданно двинулся в ее сторону, расстегивая кобуру, вызвало у Козак желание снова оказаться в безопасности башни в тот же момент, как ее наводчик, сержант Дэнни Вольф высунулся, чтобы посмотреть, что происходит. Увидев разгневанного полицейского, который, нащупывая рукой пистолет, пер на С60, словно Гэри Купер из «Ровно в полдень», Вольф замер:
- Похоже, аборигены злятся, капитан.

Козак просто отмахнулась от него:
- Ну мы-то знали, что кто-то обязательно разозлиться. - Посмотрев на него, она добавила: - В конце концов, большинству немцев не слишком нравятся те, кто вторгается в их страну.

Вольф, глядя на полицейского, остановившегося у борта С60, усмехнулся:
- Не понимаю, чего они так психуют из-за такой мелочи. Разве кто-то не вторгался в Германию хотя бы раз?

Не в силах сдержаться оттого, что Вольф нашел место для шутки даже, сейчас, после долгой и напряженной переброски по железной дороге из Чехии в Германию, Козак рассмеялась:
- Точно, совершенно верно. Я полагаю, они просто не видят в этом юмора.

* * *
Словно того, что он едва не погиб и от этого обмочился было мало, американцы, которые чуть не убили его, смеялись, и это заставило Рёйша потерять самоконтроль. Выхватив пистолет, Рёйш навел его на командира «Брэдли» и заорал во все горло, требуя спешиться и сдаться. Он, конечно, не понимал ничего, кроме того, что командиром «Брэдли» была женщина, но как бы там ни было, она была врагом и относится к ней следовало соответствующе.

* * *
Видя, что ситуация выходит из-под контроля и понимая, что смех не поможет ее разрешить, Козак придала своему лицу выражение, которое Вольф именовал «Командир Нэнси» и, следя краем глаза за кричащим немцем, начала опускаться в безопасность башни. Поняв, что ее механик-водитель Терри Тиш услышит ее и без ВПУ, она скомандовала ей медленно двигаться вперед. Хотя она надеялась, что немецкий полицейский все поймет и уберет машину, Козак не слишком волновалась на этот счет. Колонна танков и «Брэдли» уже двигалась от сортировочной станции позади нее, чтобы выйти из Пегница и занять блокирующие позиции к западу от Графенвёра.

Глядя то на разгневанного немецкого полицейского, то на улицу впереди, Козак направила свою «Брэдли» вперед. Врезавшись в полицейскую машину, которая стояла поперек улицы, она заметила, как второй полицейский, голова которого была вся в крови, выпрыгнул с пассажирского места. Он остановился только тогда, когда оказался на расстоянии от брошенной машины и посмотрел, как «Брэдли» начала давить ее. Переводя взгляд от обреченной машины к колонне бронетехники, движущейся от железнодорожной станции, он решил, что врагов было столько, что им не справиться. Развернувшись, он бросился бежать по улице и скрылся из виду.

Радостный крик Вольфа, раздавшийся в тот момент, когда полицейская машина начала разваливаться под гусеницами «Брэдли» привлек внимание Козак. Глянув через плечо на разгневанного полицейского, который все еще кричал что-то, размахивая пистолетом, Козак заметила, что Вольф улыбался во всю ширь. Увидев, что командир смотрит на него, он улыбнулся еще шире:
- Всегда хотел это сделать, капитан. Жаль, что не получиться сделать несколько фотографий, чтобы отправить их домой.

Хотя она и хотела сказать, что думала по этому поводу, Козак этого не сделала. Сейчас было бесполезно пытаться объяснить Вольфу серьезность происходящего и то, что они будут счастливы, если сами смогут вернуться домой. Покачав головой, она обернулась и посмотрела на полицейского, который стоял у края дороги, глядя, как «Брэдли» под номером С60 превратила его машину в прессованный металлолом.

* * *
Хотя он и испытывал соблазн выстрелить в командира американской «Брэдли», Рёйш решил этого не делать. Он просто стоял и смотрел, как его машина превращается в груду искореженного металла. Не то, чтобы он испытывал к ней какую-то привязанность. Она ничем не отличалась от любой другой машины полицейского управления Пегница. То, что беспокоило Рёйша, это полное пренебрежение и вопиющее неуважение, которое американцы выразили к нему. Образ американки, садящей высоко над ним и смеющейся над ним, пытающимся выполнить свои служебные обязанности, более всего выводил Рёйша из себя. Осознав, что она смеялась над ним, Рёйш захотел в нее выстрелить. И он бы выстрелил, если бы смог совладать со своим гневом настолько, чтобы рука с пистолетом перестала дрожать.

То, что его самого застрелят в считанные секунды, в этот момент не имело для него значения. Его сознание, как и сознание многих немцев на следующий день, было не готово к осознанию перехода от мира к войне. На такое, как знал и на что рассчитывал Большой Ал, требовалось время. Даже Рёйш, стоя на улице Пегница и грозя кулаком проносящейся мимо колонне танков и «Брэдли», был не в состоянии понять смертельную серьезность намерений, с которыми воинственные американцы взялись за это дело. Замешательство Рёйша и его неспособность совладать с ситуацией, повториться еще множество раз, когда немцы, начинающие свой очередной обычный день, столкнуться с передовыми силами десятого корпуса, просочившегося через чешские горы и ворвавшимися в мирные заснеженные долины Баварии.

* * *
Караульный открыл ворота местного штаба Ландвера, словно это было самым обычным делом. Механик-водитель танка М1А1 Скотта Диксона, стоявшего в ряду машин, ожидающих въезда на территорию военной части, вывел танк с переполненной утренним движением улицы и завел его в ворота, слово машину приехавшего на работу начальника. Диксон, стоявший высунувшись из люка командира с тем уверенным видом, который военная техника, такая как танки М1А1 «Абрамс» обычно придают членам своих экипажей, отдал немцу честь, проходя мимо. Не обращая внимания на резервистов из немецкого Ландвера, снующих туда-сюда в предрассветных сумерках по аккуратной и хорошо спланированной части, Диксон направил механика на стоянку перед зданием штаба. Серро, высунувшийся из люка командно-штабной машины М577, следовал за танком Диксона. Вместе они оставляли передовой командный пункт 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии. Но важным было то, что они ехали по территории части, где дислоцировался немецкий ландвер, и им предстояло встретить первую официальную реакцию на начало похода десятого корпуса к морю.

Скотт Диксон и все офицеры его маленького передового командного пункта понимали значимость того, что они делали. Кто пойдет и куда, решение было принято заранее. Диксон был небольшой силой, но ему предстояла важная роль. Имея один танк, который по европейским стандартам не представлял существенное боевой силы, должен был передать, что они готовы к бою. Привести больше танков, подумал Диксон, было бы откровенной агрессией. Но если бы он прибыл в чем-то меньшем, нежели танк, немцы могли бы счесть его действия за блеф. Даже время было критически важно. Если бы они ворвались в Байрейт штурмом, и в штабе Ландвера поднялась бы тревога, никто из ключевых действующих лиц не оказалось бы на местах. Дав им время собраться и оценить ситуацию, Диксон рассчитывал сэкономить время и быть встреченным командованием противника, которое будет на ногах и, по крайней мере, будет полагать, что у них все под контролем.

Остановив танк перед главным входом в штаб, Диксон начал неторопливо выбираться из него, всем видом демонстрируя, что он никуда не спешил и никоим образом не опасался за свою жизнь. Вытянувшись на крыше башни, Диксон всем своим видом демонстрировал безразличие к тому, что мимо проходили немецкие резервисты, которые были призваны, чтобы остановить возглавляемое им вторжение в их страну. К тому моменту, как он стащил танковый шлем и заменил его на кевларовый, а также натянул разгрузку, он заметил, что Хэл Серро смиренно ожидает его, стоя рядом с капитаном немецкой армии.

Когда Диксон, наконец, спустился, Серро представил капитана как регионального адъютанта от регулярной армии. Обменявшись приветствиями и рукопожатиями, адъютант повел Диксона и Серро к начальнику военного округа. За их спинами, наводчик и заряжающий танка Диксона высунулись из люков и взялись за пулеметы командира и заряжающего. Оба пулемета, за которыми стояли двое солдат с лишенными выражения лицами, служили предупреждением всем, кто мог намереваться пойти на открытый конфликт.

Тем временем, оперативный центр, в который они вошли, не удивил Диксона и разочаровал Серро, который ожидал увидеть то, что его подчиненные отмечали на своих картах. В кабинете начальника округа они увидели начальника округа, мэра Байрейта, начальника городской и региональной государственной полиции, а также ряд других офицеров и чиновников, которые отстраненно стояли у задней стенки кабинета. Различия были абсолютны. Диксон, в полной боевой экипировке, выглядел и даже пах как настоящий боевой командир, пришедший с поля боя. Его зелено-коричнево-черная полевая форма, провонявшая дизельным топливом, резко контрастировала с аккуратной свежевыглаженной серой повседневной формой с галстуками на немецких офицерах и темными деловыми костюмами чиновников. После того, как все заняли места и принесли кофе, немецкий командующий, полковник Дитер Шталь, начал с вопроса, что именно американцы намеревались делать.

Диксон, надеясь, что Шталь уже сделал какие-то выводы, отхлебнул кофе из стоящей перед ним чашки и ответил:
- Вы, полковник, несомненно, слышали передачу, переданную этим утром из Пизена «Armed Forces Radio Network». - Когда Шталь кивнул, Диксон продолжил:
- Это, полковник, Федебриф* генерал-лейтенанта Малина немецкому народу.

* Письмо вражды (нем.)

Улыбка и кивок Шталя дали Диксону понять, что тот прекрасно понял, что это значит. Мэр Байрейта, однако, был не столь искушен в средневековых терминах и спросил Шталя, что Диксон имеет в виду под Федебриф. Извинившись, Шталь повернулся к мэру и начал объяснять по-немецки:
- Во времена Тридцатилетней войны и ранее, когда отряды мародеров свободно перемещались по территории Германии, командир отряда, которым был рыцарь, в соответствии с рыцарским кодексом чести, был обязан направить местному населению официальный вывоз или Федебриф, в котором излагал и объяснял свои действия. Если местные не принимали его требований и оказывали сопротивление, рыцарь, в соответствии с тем же кодексом чести, был волен вести жестокую и разрушительную войну против них. С другой стороны, если жители решали сотрудничать, рыцарь был обязан защищать всех людей и их имущество в районах, через которые шел его отряд. В нашем холодном жестоком мире обезличенной технологичной войны, я бы назвал Федебрифом ультиматум генерала Малина.

Повернувшись к Диксону, мэр, чей английский не соответствовал уровню Шталя, постарался убедиться, что он в полной мере понял намерения американского полковника:
- Вы, как я понял, нам угрожаете. Вы говорите, что если мы не сотрудничаем, и попытаемся защищать нашу страну от агрессии, вы будете опустошать нашу страну. Эта цель вашего Федебрифа?

Ожидавший такого Диксон уже подготовил ответ. Отвечая, он говорил спокойным и обыденным голосом:
- Поймите, в намерения генерала Малина не входит обрушить смерть и разрушения на Германию. Наша цель не наказание. Это было бы пустой тратой времени и ресурсов. Это вредно для нашей цели, перебросить десятый корпус к побережью, где наш флот эвакуирует его как организованную боевую силу. Вам нужно лишь спросить у полковника Шталя, вашего военного эксперта. Он скажет вам, что у генерала Малина нет ни сил ни средств, чтобы, продвигаясь к побережью, опустошать вашу страну. Нам пришлось сделать это только потому, что Германия поднялась, одержимая жаждой кровной мести в отношении нас. И даже если бы в намерения генерала Малина входило опустошать Германию просто ради опустошения, ни один солдат или офицер десятого корпуса не будет выполнять подобных приказов. Мы не звери. Мы не имеем ничего против немецких людей. До тех пор, пока они не попытаются помешать нашему походу к морю, мои солдаты не будут делать ничего, что могло бы нанести ущерб немцам и их имуществу. Мне было приказано генералом Малином использовать те же критерии определения понятия «ущерб» вы ходе операции, которые мы использовали в ходе учений.

Слушая Диксона и ожидая, пока до мэра дойдет смысл сказанного им, Шталь пристально смотрел на Диксона, пытаясь понять, о чем тот думал.
- Вы понимаете, полковник Диксон, что я имею приказ оказывать сопротивление вашему вторжению и делать это в меру своих возможностей до тех пор, пока не будут развернуты части Бундесвера. Будучи там же солдатом как и вы, я не могу не следовать этим приказам. Поступить иначе в условиях покушения на наш национальный суверенитет будет ничем иным как изменой.

Диксон опять был готов:
- Изменой кому, полковник Шталь?

Шталь недоуменно посмотрел на Диксона, прежде чем ответить:
- Неподчинение приказам будет изменой Германии.

Диксон сменил подход. Наклонившись вперед для пущего драматизма, он посмотрел Шталю в глаза и заговорил четким, резким голосом:
- Какой Германии, полковник Шталь? Германии канцлера Руффа, Германии из его фантазий и амбиций? Парламенту, который в эту самую минуту решает вопрос о наделении его чрезвычайными полномочиями? Германии вашего мэра, простых тружеников и их семей, которые не имели права голоса в эти недели провокационных действий и необоснованных требований вашего канцлера к моему правительству? Или вашей Германии, которая знает лишь слепое подчинение приказам и традициям? Кого, полковник, вы предадите, и, что еще более важно, чего это будет стоить Германии, если вы этого не сделаете?

Мэр посмотрел на Диксона, затем на Шталя. Все в кабинете ожидали, что тот ответит. Когда он ответил, была заметно, что Шталь был неуверен, как в своих словах, так и в мыслях.
- Как вы можете ожидать, что я могу сделать что-либо, кроме как выполнить приказы? Вы сами военный, полковник Диксон. Вы должны понимать, что мы должны выполнять приказы и делать то, что в наших силах. От лица наших народов. Мы не те люди, которые вольны принять те приказы, которые их устраивают, и отбросить те, что их не устраивают. Если бы мы были вольны так поступать, воцарилась бы анархия.

- Но мы не роботы, полковник Шталь. И не марионетки, неспособные мыслить и действовать самостоятельно. Мы люди, имеющие возможность думать, и имеющие совесть, которая направляет наше мышление. Именно ими мы, старшие офицеры наших армий, должны руководствоваться. Несмотря на то, что у нас есть обязательства, предписываемые нам присягами, уставами и распоряжениями, в категоричной форме написанными людьми в наших далеких столицах, от каждого из нас ожидается, что мы будем руководствоваться в их исполнении высокими морально-этическими нормами, которые внушило нам наше общество. - Диксон прервался, откинувшись на спинку кресла. - Я сам виновен в неподчинении приказам своего президента. Она приказала генералу Малину сложить оружие и покинуть Европу без него. Она ошибалась в своей оценке ситуации и ошибалась в том, что отдала такой приказ.

Двинувшись в кресле, Диксон наклонился вперед, оперся локтями на колени и поднял руки открытыми ладонями к Шталю:
- Хотя я легко мог спрятаться за приказами и винить во всем ее, я осознаю, что она была неправа, и следование ее приказам будет иметь ужасающие последствия для Соединенных Штатов в настоящем и будущем. Подобно тому, как Ксенофонт в 400 году до нашей эры осознал, что будет ошибкой разоружить свои десять тысяч и сдаться на милость персидского царя, каждый офицер десятого корпуса в душе понимает, что недопустимо позволить Соединенным Штатам капитулировать перед ядерным шантажом. Если мы последуем приказам президента и позволим Германии лишить Соединенные Штаты своей военной силы, другие страны проследуют ее примеру. Каждая страна будет пытаться всеми правдами и неправдами заполучить ядерное оружие, чтобы угрожать своим друзьям и врагам. Да, у меня есть приказы. Но, - добавил Диксон, вытягиваясь и кладя руки на подлокотники кресла, - у меня есть и долг перед моим командованием и теми, кого мы поклялись защищать. И я не могу с чистой совестью выполнить приказ, который нахожу неправильным. Я не прошу вас предать свой народ. Я прошу вас позволить вашей совести принять решение.

На несколько минут воцарилась тишина. Пока немецкие чиновники, знавшие английский язык, переводили речь Диксона для тех, кто его не знал, мэр посмотрел на Шталя, затем на Диксона, затем снова на Шталя. Наконец, он спросил Шталя, может ли тот, в сущности, отказаться действовать так, как было продиктовано им Берлином.

Шталь несколько секунд вглядывался в лицо Диксона, прежде, чем ответить. Он понимал, что речь американского полковника была хорошо продумана и проработана для достижения максимального эффекта. Но Шталь хорошо осознавал, что Диксон, хотя и не в тех же словах, намеренно задал ему вопрос, который терзал Бундесвер с момента его создания в 1955 году. Концепция, согласно которой для военного было честью беспрекословно подчиняться приказам, привела к тому, что немецкая армия помогла нацистам породить ужас, который в конечном итоге привел к гибели семи с половиной миллионов немцев и почти полному разрушению Германии. Возрожденная прусская традиция, гласящая, что офицер должен быть ответственен за свои действия и полагаться на свою совесть в определении правильного и неправильного, была краеугольным камнем Бундесвера с момента его образования, средством недопущения нового кошмара. Американский полковник тщательно продуманным образом навел его на мысль о страшных результатах войны, вызванной тем, что армия закрыла глаза на моральный долг перед народом, который она была обязана защищать. Не тыча его лицом в грехи его отцов, Диксон напомнил ему о тех ужасных последствиях.

Шталь, продолжая смотреть на Диксона, медленно покачал головой. Затем он повернулся к мэру:
- Правом каждого немецкого офицера является отказаться выполнять приказ, если он находит, что приказ неадекватен ситуации, с которой он столкнулся. Свобода действовать в соответствии с собственной оценкой ситуации, а не слепо повинуясь приказам, если истинная прусская военная традиция. - Бросив взгляд на Диксона, но все еще продолжая смотреть на мэра, Шталь продолжил: - Мне приказали сдерживать агрессию. Я намерен приказать своим подчиненным сохранять бдительность и готовность защищать немецких людей и их имущество от любых враждебных действий. Тем не менее, пока я не получал сообщений о враждебных действиях на вверенной мне территории. - Встав, Шталь посмотрел на мэра и улыбнулся: - Американцы, безусловно, виновны в использовании автомобильных и железных дорог без надлежащего разрешения. Это, тем не менее, является проблемой гражданской, а не военной администрации. Пока соответствующие органы наших правительств не решат этот вопрос, я буду призывать гражданские и полицейские службы сотрудничать с американцами и гарантировать, что ущерб людям и их имуществу будет сведен к минимуму.

Диксон также встал и, сохраняя самообладание. Закончив эту встречу, он предложил направить группу связи в штаб полковника Шталя в целях облегчения связи и разрешения любых «трудностей», которые могли возникнуть, пока десятый корпус будет проходить этот район. Шталь, пожав Диксону руку, согласился, развернулся и вышел из кабинета, не оставив мэру и другим гражданским чиновникам иного выбора, кроме как последовать примеру армии.

* * *
Осторожно достав последнюю запасную компьютерную плату из-под защитной оболочки, фельдфебель Мартин Хофер положил хрупкий набор микросхем на стенд для проверки офицером-ремонтником. Закончив, он бросил пластиковую упаковку на пол.
- Вот, хаутман Хаупт, - торжественно провозгласил Хофер. - Это последняя. Больше ни одной запасной не осталось на всю Баварию.

Глянув на принесенное для прикрытия оборудование для проверки, капитан Карл Хаупт посмотрел на стенд, где были разложены платы управления системой управления вооружением истребителей-бомбардировщиков «Торнадо» эскадрильи, каждая на своем месте и готовая к проверке.
- Спасибо, Мартин. Теперь идите и найдите чего-нибудь поесть.

Посмотрев на длинный ряд плат, а затем на Хаупта, Хофер запротестовал:
- Но если вы будете проверять их все сами, мы никогда не успеем установить их обратно вовремя. Я слышал, что командир эскадрильи хочет, чтобы самолеты были готовы к вылету на рассвете. Без работающей системы управления вооружением он будут бесполезны.

Хаупт спокойно поднял взгляд, продолжая возиться с индикаторами тестеров:
- То, что я должен сделать, займет немного времени. А вы в данный момент, ничем помочь не сможете. Так что идите и не переживайте за командира эскадрильи. Я объясню ему все, когда закончу.

Не понимая, почему капитан отказался от его помощи, Хофер, тем не менее, пожал плечами и вышел из комнаты. Выйдя из ангара технического обслуживания, Хофер отметил, что солнце еще не встало, а они уже сделали столько, сколько обычно делали за день. На то, чтобы по настоянию Хаупта извлечь все платы, ушло много времени. Сбор запасных плат из других эскадрилий и склада снабжения гешвадера* занял еще больше. Установка их обратно займет столько же времени. Тем не менее, он был простым фельдфебелем. Хотя он и не понимал, зачем нужно было извлекать совершенно нормальные платы из системы только для того, чтобы провести беглый визуальный осмотр и тест, на то, без сомнения, были основания. А если что-то пойдет не так, то это капитана, а не его задницу размажут по всей взлетной полосе.

* организационно-штатная структура Люфтваффе, аналогичная советскому авиаполку или западному авиакрылу

Когда Хофер вышел, Хаупт подошел к двери и запер ее. Обернувшись, он посмотрел на аккуратный ряд плат, установленных в небольшие гнезда и готовых к подключению тестера. Глубоко вздохнув, он напомнил себе о том, что он обязан был сделать и о том, что у него на это не так много времени.

Подойдя к столу, Хаупт открыл ящик с инструментами и достал молоток. Твердо взяв его в правую руку, он подошел к столку с платами и начал методично разбивать их молотком. Будучи убежден в том, что канцлер Руфф был не прав и его действия приведут лишь с новым страданиям немецкого народа, Хаупт решил сделать все от него зависящее, чтобы не дать Германии сползти в темную бездну. Хотя он понимал, что его действия не остановят тех, кто был полон решимости уничтожить свою родину, Хаупт надеялся, что его они заставят некоторых из его сослуживцев по Люфтваффе задуматься и переосмыслить то, что они делали. В глубине души Хаупт понимал, что был прав. Он действовал с чистой совестью исходя из своего понимания ситуации.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/197996

Переводчики: Zarevich