Готовый перевод Harold Coyle The Ten Thousand / Десять Тысяч: Глава 23

ГЛАВА 23

* * *
26 Января

Во всем была какая-то странность. Когда второй лейтенант Тим Эллерби смог, наконец, открыть глаза и удерживать их открытыми, он понял, что все изменилось. Свет раннего утра наполнял комнату, которая казалась такой яркой, такой белой. Глянув перед собой, он увидел потолок и подвешенную на нем лампу. Рядом с лампой стоял какой-то шест. Тем не менее, ничего не было понятно. Голова все еще была ватной от лекарств и обезболивающих, так что Эллерби не имел ни малейшего представления о том, где он находится. Он не был даже полностью уверен в том, в сознании ли он, или это какой-то мучительно реальный сон. С усилием, ощущая необходимость контролировать каждое движение, Эллерби наклонил голову. Но едва двинувшись, Эллерби ощутил мгновенную панику, ощутив, что не может остановить движение. Голова безвольно завалилась набок, пока лицо не уперлось в тонкую подушку.

В течение секунды он пытался оправиться, собираясь духом и собирая силы, чтобы продолжить изучать обстановку. Собравшись, он снова открыл глаза и заметил, что все было размыто. Все, что он видел, было нечетким и словно смазанным. Наконец, после того, как его затуманенное сознание смогло опознать объекты, которые он видел, Эллерби понял, что он видит больничную койку, на которой кто-то лежит. Осознав это, он в скором времени смог сделать вывод, что раз он видел больничную койку, значит, это госпиталь. Если это так, продолжала его затуманенная логика, то он тоже лежит на больничной койке. И раз это так, наконец, пришел он к выводу, значит, я ранен, и не умер. Сделав все эти выводы, Эллерби позволил себе расслабиться и отдохнуть. Он испытал определенное ощущение радости, но не потому, что он выжил - это было слишком сложно для его затуманенного сознания. Радовался он оттого, что смог понять, где он находится.

Ощутив готовность продолжить, Эллерби посмотрел на раненого на койке напротив. Его сосед по палате что-то деловито записывал на чем-то вроде больничной карты, лежавшей у него на коленях. Откашлявшись, Эллерби попытался заговорить, но не смог с первой попытки выдать что-то связное. Однако его усилия не пропали впустую, так как сосед услышал его хрипы и повернул голову в его сторону. То, что на него смотрели, заставило Эллерби удвоить усилия. Собравшись, он медленно выдавил из себя, практически по слогам:
- Вы амме-рикк-ка-ннец или ннем-м-мец?

Сосед без всякого выражения ответил:
- Я русский. А вы?

Будучи не уверен, не ослышался ли он, Эллерби еще раз подумал, что он спросил и что услышал в ответ. Моргнув, он решил попробовать еще раз:
- Тим Эл-ле-рби, втор-ой лей-те-нант Арм-ии С-Ш-А. А вы?

- Майор российской армии Николай Илванич. Добро пожаловать в Бремерхафен.

Сперва Эллерби не понял, что российский майор делал в Бремерхафене. Закрыв глаза, Эллерби попытался собраться и понять. Если этот майор был русским, на чьей стороне он был? В памяти медленно всплыло, что многие русские советники остались с американскими подразделениями, которым они были приданы, после операции на Украине. Решив эту задачу, Эллерби снова открыл глаза.

На этот раз все было по-другому. Лампы над головой были выключены. Майор напортив него не писал, и даже не сидел. Он лежал. Эллерби не понял, что прошло несколько часов. Стремясь понять как можно больше, Эллерби изо всех сил выдавил из себя:
- Ма-йор, вы не спп-пите?

Тот снова повернул голову в его сторону.
- Да, второй лейтенант Тим Эллерби. А вы?

- Да, я не сплю. Вы откуда?

- Рота «А» 1-го рейнджерского батальона 77-го пехотного полка.

Эллерби вздохнул. Недолго думая, он ответил:
- Пов-в-езло.

- Почему им повезло, второй лейтенант Тим Эллерби?

- Н-не жен-щина. Как моя ком-мандир роты. Пех-хотная каппитанша.

Немного подумав над словами Эллерби, Илвапнич ответил:
- Да, понимаю. Она не смогла довести роту.

Неожиданно для самого себя, Эллерби покачал головой. Было лучше, подумал он. Теперь я могу двигать головой и контролировать эти движения.
- Нет, ррота дошшла. Ввесь ппуть.

- Значит, она проигрывала все сражения, в которых вы участвовали и потеряла много солдат?

Эллерби снова покачал головой. Отвечая, он услышал оттенок гордости в своем голосе:
- Нет. Мы все делали хорошо. Не проиграли ни одного сражения. Выполнили все задачи.

- Так значит, она плохо обращалась с вами и вашими подчиненными. Не организовывала доставку еды и других припасов?

- Нет, у нас всегда было что поесть. Мы не голодали. Она просто постоянно орала на меня, когда я делал что... - Он собирался так и сказать, но потом поправился. - Что-то глупое.

- Хм. Быть может, ее методы приводили к ненужным потерям?

Думать тут был нечего. Все потери на их пути к морю, насколько помнил Эллерби, были неизбежны и не были сверхъестественны. По сравнению с уроном, который они наносили немцам, они всегда отделывались малой кровью.
- Нет. Мы потеряли, потеряли многих, но сполна отплатили за это немцам. Надрали им задницы.

- В таком случае, - воскликнул Илванич. - Чем она плохой командир роты? Я не понимаю. Вы здесь. Ваша рота сделал все, что могла. Выполнила все задачи. Выиграла все сражения. Понесла потери, но эти потери были неизбежны. И закончила марш. Похоже, кроме того, что она женщина и чем-то вам не нравится, она хороший командир.

Это оказалось слишком тяжело для сознания Эллерби, затуманенного побочными эффектами обезболивающих. Хотя слова российского майора были правильны, все и каждое, было что-то, что Эллерби и русский упустили из виду. Возможно, когда он немного отдохнет, он найдет то, что бы оправдывало его неприязнь к капитану Нэнси Козак. Закрыв глаза, Эллерби быстро провалился в сон.

* * *
Разбуженная после беспокойного сна в 3.05 ночи, Джан Филдс-Диксон оказалась не готова к встрече с нежданным гостем. Ее сознание было настолько затуманено, что она даже не задумалась о том, кто это пришел в столь поздний час. Не то, чтобы это было чем-то из ряда вон выходящим. Работая в такой конторе как World News Network, Джан поняла, что в ее жизни, даже в личной жизни не осталось места чему-то невероятному. Случиться могло все. И почти все, что с ней могло случиться, случилось, и порой не раз за те годы, что она была корреспондентом. Тем не менее, случалось и такое, что даже такой закаленный ветеран новостного фронта как Джан оказывалась застигнута врасплох. Добравшись до двери, она остановились, забросила сбившиеся на лице спутанные волосы назад и открыла дверь.

Даже в самом страшном сне Джан не смогла бы увидеть что-то, что напугало бы ее больше, чем стоявший за дверью армейский полковник. Мгновение они просто стояли, глядя друг на друга. Джан в старом махровом белом халате и полковник, стоявший навытяжку в пальто с зеленым шарфом, закрывавшем шею, и фуражке, надвинутой на глаза так низко, что те были почти что не видны.

Джан ощутила, что ее колени медленно, очень медленно начинают дрожать. Схватившись за дверную ручку левой рукой, она чуть не упала, подавшись вправо, чтобы опереться не дверь. Хотя ее рот приоткрылся, и она хотела закричать, она не могла. Она едва могла дышать. Словно все ее существо, все, чем она была, вдруг замерло, омертвело. Без всяких слов, без всяких объяснений, она все поняла. Скотт погиб. Мужчины, который проник в ее сердце и душу как никто другой, больше не было.

Увидев, как ее ошеломило его появление, полковник подался вперед, чтобы подхватить ее, но и решился. Наконец, он с сильным трепетом наклонил голову и сказал:
- Миссис Диксон, с вами все в порядке?

Джан посмотрела в его скрытые под козырьком фуражки глаза, кивнула и даже выдавила из себя слабое, стоическое «Да».

Услышав ответ, полковник сделал глубокий вдох и собрался начать выполнять поставленную ему задачу. Но прежде, чем он смог заговорить, Джан опередила его:
- Как... как это случилось? - Затем она замолчала. Какая глупость. Какая разница, как это случилось? Разве, черт побери, это имело значение? Разве ей еще было мало?

Полковник в недоумении посмотрел на Джан, которую явно расстроило его появление и начал снова. Хотя он подумал, что лучше бы зайти в дом и не понимал, почему эта женщина до сих пор не пригласила его войти, полковник решил просто сказать то, что ему было приказано:
- Миссис Диксон, я здесь по поручению президента Уилсон. Она направила меня к вам, чтобы лично сообщить, что вашего мужа нашли в Бремерхафене.

Снова воцарилось молчание, так как выражение лица Джан сменилось с боли на замешательство, отражая те мысли, которые бешено метались в ее голове. Она взглянула на полковника, и он оказался не готов к ее следующему вопросу:
- В таком случае, - сказала она с сильным трепетом, все еще пытаясь не дать коленям прогнуться. - Тело отправят сюда?

Теперь настала очередь полковника придти в замешательство. Склонив голову, он вполне невинно спросил:
- Простите, мэм, какое тело?

Взглянув на него широко раскрывшимися от такого тупого вопроса глазами, Джан крикнула:
- Скотта! Моего мужа!

До полковника, наконец, дошло. Покачав головой, словно чтобы прочистить ее, он едва не рассмеялся:
- О нет, боже мой, миссис Диксон, вы не поняли. Ваш муж не погиб. Он жив. Он добрался до своих с последними остатками своей бригады. Когда я сказал, что его нашли, я имел в виду...

Джан не дала ему закончить. В одно мгновение парализовавшее ее горе переросло в гнев:
- Сволочь! Скотина поганая! Ты будишь меня посреди ночи, гадишь мне в душу, а теперь еще и ржешь надо мной?! - Не дожидаясь ответа, Джан хлопнула дверью перед носом полковника и бросилась в спальню. Она упала на кровать и зашлась в слезах, вызванных лавиной эмоций, которые она больше была не в силах сдерживать.

Полковник простоял за дверью еще несколько секунд, не вполне понимая, что он сделал не так, и что нужно было делать дальше. Наконец, убедив себя, что выполнил поставленную задачу и не желая больше трогать эту сумасшедшую, он медленно повернулся и направился к «седану», который должен был доставить его обратно в Белый дом. Пока водитель выводил машину на дорогу, полковник еще раз посмотрел на дом и задумался, что он скажет, когда вернется. В конце концов, он решил, что лучше всего сказать так, как было. Приняв это решение, он опустил фуражку на лицо, сложил руки на груди, откинулся на сидении и заснул.

* * *
Хотя 13-й десантный корпус принял на себя ответственность за все военные операции в северной Германии и освободил от этого измотанный штаб десятого корпуса, пресса продолжила ошиваться около штаба десятого корпуса стаей голодных волков. Расположенный всего в нескольких километрах от песчаных пляжей на побережье Северного моря, офицеры штаба десятого корпуса ожидали того же, что и репортеры: прибытия генерал-лейтенант Элвина Малина, генерала-предателя. Репортеры, как и весь остальной мир ждали этого момента чтобы увидеть: останется ли Большой Эл, самый спорный американский военный со времен Макартура, верен своему слову и сдастся ли американским властям.

Хотя ходили слухи, что Малин вернулся на американскую сторону линии фронта уже накануне, никто за пределами штаба десятого корпуса не знал, где он был. Невозможность это выяснить, как и ожидалось, стало проблемой для президента, задерживая ей планирование переговоров с представителями немецкого Бундестага. Хотя обе стороны были озабочены тем, чтобы положить конец тому, что обе стороны в настоящее время называли прискорбным делом, вопрос с генералом Малином должен был быть решен прежде, чем будут предприняты какие-либо шаги на дипломатическом уровне. Неясность местоположения человека, который в разгар зимы довел десятый корпус от чешских гор до Северного моря, ложилась на всех тяжким бременем.

В конце дня, когда сизое зимнее солнце начало уходить за горизонт далеко на юго-западе, журналисты и операторы, расположившиеся в своих машинах под открытым небом через дорогу от главного командного пункта десятого корпуса, заметили, что персонал штаба пришел в движение. Офицеры и сержанты штаба начали выбираться из палаток и командно-штабных машин и выстраиваться вдоль дороги, между командным пунктом и журналистами. Пока те наблюдали за происходящим, офицеры и сержанты начали строиться под началом начальника штаба корпуса, который встал в стойке «Вольно, По-парадному», слегка разведя ноги и держа руки слегка заведенными за спину. Выражение его лица, на котором отчетливо читалась скорбь, ничем не отличалось от выражения лиц других офицеров и сержантов штаба, которые выстроились вдоль дороги. Не зная, что будет дальше, но понимая, что что-то будет, журналисты и операторы начали снимать и комментировать происходящее.

Некоторые впоследствии утверждали, что мрачная сцена была подготовлена для прессы, которая уловила каждый момент, каждого ее участника. Ничего не могло быть более далеким от истины. Даже если бы кто-то в штабе корпуса о таком бы и подумал, никто из солдат и офицеров, составлявших эскорт генерала Малина, не согласился бы на столь циничное мероприятие.

Когда движущиеся по дороге на север машины стали слышны, начальник штаба десятого корпуса, крикнул, словно на параде:
- Штаб! Смир-на!
С этим выкриком, каждый из стоявших напротив журналистов военных встал по стойке смирно. Когда машины, замеченные начальником штаба, оказались в непосредственной близости, он выкрикнул следующую команду:
- На кар-раул!
Как и в прошлый раз, они не заставили себя ждать.

Только мерный гул генераторов, приглушенные комментарии корреспондентов в свои диктофоны и заунывный вой дующего с Северного моря ветра нарушили тишину в штабе корпуса, который столько времени был эпицентром бури мирового уровня.

Возглавляла колонну боевая машина пехоты М2 «Брэдли», в люке которой стояла молодая женщина-капитан. Изможденное лицо делало Нэнси Козак на десять лет старше. Рядом с ней стоял ее наводчик сержант Вольф, с мрачным видом смотревший вперед. Его глаза, казалось, не мигали вовсе. Когда «Брэдли» Козак проследовала мимо начальника штаба корпуса, Козак слегка повернула голову, отдала начштаба честь, а затем без всякого выражения снова повернулась вперед.

Сразу за «Брэдли» Козак двигалась вторая «Брэдли», единственная помимо ее собственной боевая машина пехоты роты, которая пережила весь путь на север. Остальные одиннадцать «Брэдли» и четыре танка, а также слишком многие из их экипажей, остались на пути, который начался в Баварии и закончился здесь. Хотя брошенные остовы ее машин были всего лишь металлом, резиной и пластиком, каждый был чьей-то могилой, ознаменовывая места, где погибал кто-то из американских солдат, и где сердце капитана Нэнси Козак умирало еще на одну часть.

Следующей шла «Брэдли» командира батальона. Никто не знал, как стоявший высоко высунувшись из люка молодой майор оказался на этой должности. Не то, чтобы история майора Гарольда Серро сильно отличалась от истории сотен других офицеров и сержантов корпуса. Военная необходимость - термин, который начал применяться так часто - привела к внезапным появлениям офицеров и сержантов на должностях, покинутых теми, кто погиб в бою, сломался от напряжения или оказался неспособен справиться со своими обязанностями. Серро, как и многие другие офицеры, когда-то шутили, что война открывала профессиональным офицерам радужные перспективы. Когда такие перспективы открылись в реальности, а также пришло мрачное осознание, что продвижение оказалось оплачено гибелью друга или коллеги, продвижений стали бояться. Серро был жив, и у него не было никакой возможности избежать того, что его должность точно таким же образом могла перейти к другому. Когда его «Брэдли» медленно прокатилась мимо начальника штаба корпуса, он, как и Козак, отдал тому честь. Затем Серро посмотрел на север, на море, и снова погрузился в мрачные мысли и воспоминания.

Следом появился древний бронетранспортер М113, в люке которого стоял российский полковник. Надвинув козырек кепки на глаза, Воришнов не посмотрел ни налево, ни направо, когда его машина поравнялась с начальником штаба. Он отдал честь, а затем уставился вперед. Его глаза, не моргая, как и у сержанта Вольфа, смотрели куда-то вдаль, на все и ни на что.

Наконец, появился танк. Начальник штаба корпуса словно вытянулся еще сильнее, как и каждый стоявший рядом офицер и сержант. В люке заряжающего не было никого. Только полковник Скотт Диксон, командир 1-й бригады 4-й бронетанковой дивизии стоял в люке командира, настолько высоко, что были видны даже его ноги. Держась за поднятую крышку люка левой рукой и за пулемет правой, Диксон так и не отвел взгляда от некоей невидимой точки где-то на севере. Он не отдал честь начальнику штаба, и тот, как и остальные офицеры и сержанты, не мог отсалютовать ему. Для генерал-лейтенанта Элвина Малина, погибшего в бою 25 января, завернутое в накидку тело которого было привязано у люка заряжающего все, включая его самый великий военный подвиг, подходило к концу.

Только после того, как прошла вся колонна, кто-то смог объяснить журналистам, что произошло. Получив эти сведения, они немедленно поспешили за колонной на север. Эта отчаянная гонка завершилась у берега. Пять бронемашин похоронной процессии генерала Малина остановились на продуваемом ледяным ветром пустынном песчаном пляже. Заместитель командира корпуса и корпусной старшина ожидали тело своего бывшего командира. За их спинами стоял небольшой почетный караул со знаменем корпуса и государственным флагом. За ними расположились почетным караулом представители всех частей десятого корпуса со знаменами своих подразделений, подразделений, прошедших этот долгий путь на север. Как и прежде, когда колонна приблизилась к главному командному пункту, собравшиеся на берегу отдали честь.

Передовые машины колонны медленно и поочередно отъехали в стороны, освобождая место для танка Диксона. Когда все было готово, Диксон скомандовал механику-водителю двигаться вперед, пока танк не оказался всего в нескольких метрах от Северного моря. В этот момент Диксон скомандовал остановиться и выбрался из люка. Серро и Козак подошли к танку и забрались на его борт. Вместе они расстегнули ремни, удерживавшие тело генерала Малина на крыше башни. Диксон спешился и вместе с Воришновым, заместителем командующего и корпусным старшиной встал у левого борта танка. Когда четыре офицера были готовы, Серро и Козак осторожно опустили тело Малина им на плечи.

Подняв тело на плечи - заместитель командующего корпусов впереди справа, Диксон впереди слева и Воришнов и старшина сзади - они пронесли тело Большого Эла те несколько шагов, которые все еще отделяли его от моря. Достигнув прибоя, они разом опустили тело. Волны начали окатывать его. Исполнив последний долг, четыре офицера отступили на несколько шагов и, без всякого уставного порядка, отдали честь своему бывшему командиру.

Несколько мгновений, когда солнце начало опускаться за горизонт, они молча стояли, глядя на своего павшего командира, а затем, как один, подняли глаза и посмотрели в открытое море.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48376/198026

Переводчики: Zarevich