Готовый перевод New Spring: The Novel by Robert Jordan (2004) / Роберт Джордан «Новая весна»: Chapter 1: The Hook

Для Харриет.
Ныне и навеки.

Глава 1. Крюк.

Порывистый холодный ветер дул всю ночь напролет по заснеженным землям, где последние три дня люди убивали друг друга. Воздух был бодрящим, хотя и не таким морозным, как Лан ожидал в это время года. По-прежнему было достаточно холодно, чтобы носить стальную кирасу: она выстуживала его верхнюю одежду насквозь, да и выдыхаемый воздух сгущался перед лицом в пар, если хлесткий ветер не уносил его тут же прочь. Мрак на небе только-только начал бледнеть, и тысячи звезд, рассеянных по небу, словно густой слой алмазной пыли, медленно меркли. Широкий серп луны висел низко: его света едва хватало, чтобы различать силуэты людей, охранявших затемненный лагерь среди беспорядочно растущих зарослей дубов и болотного мирта. Огни выдали бы их айильцам. Он воевал против айил задолго до начала этой войны, на шайнарских марках, возвращая долг друзьям. Айильцы были достаточно сильны и при дневном свете. Столкновение же с ними ночью было почти равносильно тому, чтобы поставить на кон свою жизнь, препоручив ее воле слепого жребия, как не имевшей особого значения. Разумеется, иногда они находили тебя и без всяких огней.

Положив ладонь в латной рукавице на рукоять меча, он снова закутался в плащ и продолжил обход часовых, утопая по колено в снегу. Меч у него был древний. Его сделали с помощью Единой Силы перед Разломом мира, в годину Войны Тени, когда Темный на время коснулся этого мира. Только легенды сохранились от той Эпохи, не считая, возможно, неких знаний, которыми могли владеть Айз Седай, и все же клинок был реальностью. Он никогда не ломался и не нуждался в заточке. В течение долгих столетий рукоятка клинка менялась бесчисленное количество раз, но даже тусклый налет не смог повредить лезвие. Когда-то это был меч малкирских королей.

Следующий часовой, к которому он подошел, оказался невысоким коренастым малым в длинном темном плаще, прислонившимся к стволу могучего развесистого дуба, его голова упала на грудь. Лан коснулся плеча часового, и солдат резко выпрямился, едва не выронив из облаченных в перчатки рук кавалерийский лук, составленный из рога и сухожилий. Капюшон его плаща соскользнул назад, обнажив на мгновение стальной конический шлем, прежде чем он поспешно снова натянул капюшон на себя. При слабом лунном свете Лан не мог разглядеть лицо человека, скрытого вертикальной решеткой забрала, но он знал его. Собственный шлем Лана был открытым, в стиле опустевшей страны Малкир, с нависающим надо лбом стальным полумесяцем.

― Я не спал, милорд,― поспешил сказать парень. ― Просто отдыхал минуту. ― Меднокожий доманиец, он казался смущенным, и это правильно. Это была не первая его битва, или, точнее говоря, не первая война.

― Айильцы разбудили бы тебя, перерезав твое горло или проткнув копьем твое сердце, Басрам,― произнес Лан тихим голосом. Люди с большим вниманием прислушиваются к спокойному тону, нежели к самым громким крикам, при условии, что это спокойствие подкрепляется твердостью и уверенностью. ― Возможно, было бы лучше без искушающего древа в такой близи. ― Лан воздержался и не добавил к сказанному, что, даже если его не убьют айильцы, он рискует отморозить себе конечности, стоя слишком долго на одном месте. Басрам знал об этом. В Арад Домане зимы были почти такими же холодными как в Порубежье.

Бормоча извинения, доманиец отдал честь, коснувшись рукой своего шлема, и отодвинулся от дерева на три шага. Он держался прямо, теперь, и всматривался в темноту. Более того, он переступал с ноги на ногу, предохраняя пальцы ног от почернения. Поговаривали, будто Айз Седай предлагали исцеление, ближе к реке: раны и болезни проходили, словно их никогда и не было; в противном случае ампутация была обычным способом остановить поражение ступни человека черной гнилью, а возможно также и всей ноги. В любом случае, лучше стараться не привлекать к участию Айз Седай без абсолютной на то надобности. Спустя годы можно было обнаружить, что одна из них все-таки привязала к тебе свои веревочки, на случай того, если ей ты понадобишься. Айз Седай заглядывали далеко вперед, и, по-видимому, редко беспокоились о том, кого и как они использовали в своих интригах. Это была одна из причин, почему Лан избегал их.

Надолго ли хватит Басрама с его новым порывом бдительности? Лан хотел бы знать ответ, но не было никакого смысла далее распекать доманийца. Все люди, которыми он командовал, смертельно устали. Вероятно, каждый солдат в армии, высокопарно именуемой Большой Коалицией, ― также иногда ее называли Великой Коалицией, или Великим Союзом, или полудюжиной других наименований, порою совсем нелестных, ― все до последнего человека находились на гране истощения. Битва была жаркой страдой, будь то снег или не снег, и утомительной. Мышцы могли скручиваться в узел от напряжения, даже когда они получали возможность остановиться на какое-то время, и последние несколько дней представили не много шансов, чтобы сделать паузу на очень большой срок.

В лагере разместились свыше трех сотен человек, добрая четверть из которых в определенное время стояла на страже – против Айил Лану требовалось столько глаз, сколько он мог контролировать – и прежде чем он отошел еще на двести шагов, ему пришлось разбудить еще троих; один спал вообще стоя, без опоры. Голова Джэйма была поднята, глаза открыты. Это был трюк, усвоенный некоторыми солдатами, особенно такими старыми, как Джэйм. Оборвав возражения седобородого солдата, что он не мог спать, стоя прямо, Лан обещал дать знать его друзьям, если еще раз обнаружит его спящим на посту.

Челюсть Джэйма на мгновение отвисла, но потом он с трудом сглотнул.
― Больше не повторится, милорд. Да испепелит Свет мою душу, если это произойдет! ― Звучало весьма искренне. Другие испугались бы, что друзья изобьют их палками до бесчувствия за то, что они подвергли остальных опасности, но, учитывая компанию, с которой водил дружбу Джэйм, вероятнее всего, он страшился оказаться в унизительном положении из-за того, что его поймали.

Когда Лан пошел дальше, он вдруг понял, что посмеивается. Смеялся он редко, а радоваться нечто подобному было и вовсе глупо, но уж лучше смеяться, чем переживать по поводу того, чего изменить нельзя, как например, усталость людей, дремлющих на своем посту. Это равносильно тому, что переживать из-за смерти. Если что-то нельзя изменить, с этим надо смириться.

Внезапно он остановился и повысил голос:
― Букама, почему ты шныряешь повсюду? Ты ходишь за мной с тех пор, как я проснулся. ― За спиной у него раздалось удивленное ворчание. Несомненно, Букама считал, что он двигается бесшумно, и, по правде говоря, очень немногие люди могли бы услышать слабый хруст его сапог на снегу, но ему-то как раз и полагалось знать, что Лан был одним из тех немногих. В конце концов, он был одним из учителей Лана, и один из первых своих уроков он посвятил тому, как быть в курсе всего, что происходит вокруг, даже во время ночного сна. Непростой урок для мальчика, но только мертвые могли позволить себе беспечность. В Запустении по ту сторону Пограничных Земель беспечные быстро становились мертвыми.

― Я прикрывал твою спину, ― грубо объявил Букама, широкими шагами подходя к нему. ― Один из этих черновуалевых айльских друзей Темного мог бы подкрасться и перерезать <i>твое</i> горло вопреки всем мерам предосторожности, которые ты тут проявляешь. Ты забыл все, чему я тебя учил? ― Грубовато добродушный Букама был почти таким же высоким, как и он, выше большинства мужчин, и носил Малкирский шлем без гребня, хотя право на этот гребень он имел. Он больше беспокоился о своих обязанностях, чем о правах, которые ему полагались, но Лану не хотелось, чтобы он полностью ими пренебрегал.

Когда народ Малкир погиб, двадцать солдат получили задание: перевезти младенца Лана Мэндрагорана в безопасное место. Только пятеро из них пережили то путешествие, чтобы с колыбели начать воспитывать Лана и обучать его, и Букама был последним, кто оставался живым. Теперь его волосы были совсем седые, и он носил их так, как того требовала традиция, обрезанными на уровне плеч, но спина его по-прежнему была прямая, руки крепкие, а голубые глаза – ясные и зоркие. Традиции наполняли Букаму жизнью. Тонкий плетеный кожаный шнурок удерживал его волосы, покоясь в своей неизменной ложбинке на лбу, протертой им за эти годы. Теперь мало кто носил <i>хадори</i>, но Лан носил. Он бы с ним и умер, и упокоился в земле, нося на себе только его и больше ничего. Если, конечно, там окажется кто-то, кто сможет похоронить его после смерти. Он бросил быстрый взгляд на север, в сторону своего далекого дома. Для большинства людей это место выглядело довольно странным, чтобы его можно было назвать домом, но его потянуло назад, как только он отправился на юг.

― Я запомнил достаточно, чтобы услышать тебя, ― ответил он. Было слишком мало света, чтобы разглядеть много повидавшее на своем веку лицо Букамы, и все же он знал, что оно хмурилось. Он не мог вспомнить, когда видел любое другое выражение лица его друга и учителя, даже когда тот говорил похвалу. Букама – это сталь, обернутая в плоть. Сталь – его воля, а долг – его душа. ― Ты все еще веришь, что айил присягнули Темному?

Его собеседник сотворил знак защиты от зла, как будто Лан произнес истинное имя Темного. Шайи'тан. Они оба видели неудачи, которые преследовали всякого, кто произносил это имя вслух, и Букама был один из тех, кто верил, что просто думать о нем – это привлекать к себе внимание Темного. «<i>Темный и все Отрекшиеся заключены в Шайол Гул»</i>, − повторял Лан про себя слова катехизиса, − «<i>заключены Создателем в момент творения. Да обретем мы под Светом надежный приют, в руке Создателя»</i>. Он не верил, что помышления об этом имени могли иметь такие последствия, но лучше проявить осторожность, чем сожалеть, когда такой помысел достигнет Тени.

― Если они не с ним, тогда почему мы здесь? ― спросил Букама раздраженно. И удивленно. Он любил поворчать, но всегда о чем-то не имеющем значения, либо о перспективах на будущее.
― Я дал слово, что останусь до конца, ― мягко ответил Лан.

Букама растер нос. На сей раз его ворчание могло быть пристыженным. Трудно было судить с полной уверенностью. Еще один свой урок он посвятил тому, что слово человека должно быть таким же надежным как клятва, данная под Светом, или оно являлось ненадежным во всех отношениях.

Айильцы действительно походили на орду друзей Темного, когда они неожиданно высыпали из-за громадной горной гряды, именуемой Хребтом Мира. Они сожгли огромный город Кайриэн, разграбили народ Кайриэна, и за два последующих года преодолели Тир, а затем Андор прежде, чем достигли этих полей смерти, с наружной стороны огромного города-острова Тар Валона. За все годы, прошедшие с тех пор, как от империи Артура Ястребиное Крыло были отколоты нынешние страны, Айил так ни разу и не покидали свою Айильскую пустыню. Возможно, они и раньше совершали набеги, но об этом наверняка не ведал никто, за исключением, быть может, Айз Седай в Тар Валоне, но, как это обычно бывает с женщинами из Белой Башни, они мнение свое не высказывали. Что Айз Седай знали, они держали при себе, и неохотно раздавали по слезинкам и дождинкам когда сами того хотели и если на то была их воля. Тем не менее, в миру, за пределами Тар Валона, многие люди утверждали, что в этом просматривается некий узор. Тысяча лет прошло между Разломом мира и Троллоковыми войнами, или около того ― так считало большинство историков. Те войны уничтожили существовавшие тогда народы, и никто не сомневался, что за ними стояла рука Темного, заперт он был тогда или нет, так же как она поддерживала Войну Тени, Разлом мира, и конец Эпохи легенд. Ястребиное Крыло спустя тысячу лет после Троллоковых войн построил империю, и она, тоже, была разрушена, после его смерти, в Столетней войне. Некоторые историки утверждали, что видели руку Темного в той войне, также. И вот теперь, когда после гибели империи Ястребиного Крыла минула без малого еще одна тысяча лет, пришли айильцы, сея пожары и смерть. Это <i>должен</i> быть узор. Несомненно, их направлял сам Темный. Лан никогда бы не отправился на юг, если бы не поверил в это. Он не верил больше. Но он дал слово.

Он пошевелил пальцами ног, обутых в сапоги с отворотами. Независимо от того, привык он к такому холоду или нет, ледяная стужа пробирала ступни ног, когда слишком долго стоишь в снегу на одном месте.
― Давай пройдемся, ― сказал он. ― Не сомневаюсь, что мне придется разбудить еще дюжину человек, а может быть и две. ― И сделать еще один круг, чтобы разбудить остальных.

Тем не менее, прежде чем они успели сделать хотя бы один шаг, шум заставил их внезапно остановиться, и сигнал тревоги: звук лошади, идущей по снегу. Рука Лана переместилась к рукояти меча, полу-осознанно ослабляя клинок в ножнах. Слабый скрежет стали по коже доносился и от Букамы, делающего то же самое. Ни тот, ни другой не боялись нападения: айильцы ездили верхом лишь в случае крайней нужды, и даже тогда с неохотой. Но одинокий всадник в этот час, скорее всего, являлся посыльным, а посыльные редко приносили хорошие новости, в эти дни. И уж точно не ночью.

Лошадь и всадник материализовался из темноты следом за худощавым пешим солдатом: одним из часовых, если судить по кавалерийскому луку, который он нес. Изогнутая шея лошади выдавала в ней хорошего тайренского чистокровного скакуна, наездник тоже был явно из Тира. Во-первых, прежде чем он появился сам, ветер принес с собой аромат розовых масел, блестевших на его остроконечной бородке, и только тайренцы были достаточно глупы, чтобы благоухать духами, словно у айил не было носов. Кроме того, никто кроме них не носил шлемы с высоким гребнем, расположенным поперек его купола, и полями, которые отбрасывали на узкое лицо человека тень. Одинокий короткий белый султан на шлеме отмечал в нем офицера. Странный выбор для посыльного, даже если он младший офицер по званию. Забившись в седло с высокими луками, он старался как можно плотнее закутаться в плащ. По-видимому, он дрожал. Все-таки Тир располагался намного южнее. За всю историю ни одной снежинки не выпало на побережье Тира. Чтобы он не читал, Лан никогда не верил этому до конца, пока не убедился лично.

― Вот он, милорд,― сказал хриплым голосом часовой: седой салдэйец по имени Раким. Голос у него таким стал год назад, тогда же у него появился и рваный шрам, которым он любил хвастать всякий раз, находясь в подпитии. Это следы от айильской стрелы в горле. Раким считал себя везунчиком, выжив после такого ранения, и здесь он был прав. К сожалению, он также полагал, что обманув смерть один раз, он будет продолжать делать это и впредь. Он рисковал, и даже, будучи трезвым, хвастался своей удачей, что было совсем глупо. Не было повода искушать судьбу.

― Лорд Мандрагоран? ― Всадник остановил лошадь перед Ланом и Букамой. Оставаясь в седле, он смотрел на них, без сомнения, неуверенно, потому что на их доспехах не было украшений, а верхняя одежда и плащи, несколько поношенные, были из обыкновенной шерсти. Немного вышивки – это прекрасно, но некоторые южане расфуфыривались так, словно они гобелены. Скорее всего, под плащом тайренец носил позолоченный нагрудник и шелковый атласный китель, раскрашенный в полоску цветами своего дома. Его сапоги, конечно же, были украшены орнаментальной вышивкой в виде завитков, которые сияли в лунном свете блеском серебра. Как бы там ни было, мужчина, выдержав едва заметную паузу, чтобы перевести дух, перешел сразу к делу. ― Да испепелит Свет мою душу, я был уверен, что вы находитесь от меня ближе всех, но потом начал подумывать, что никогда не найду вас. Лорд Имарес со своими шестью сотнями тяжеловооруженных всадников преследует приблизительно пять или шесть сотен айильцев. ― Он слегка покачал головой. ― Тут есть одна странность: они держат курс на восток. Прочь от реки. Во всяком случае, снег замедляет их точно так же, как замедляет нас, и лорд Имарес полагает, если бы вы смогли стать наковальней, расположившись на том горном хребте, который они называют Крюк, то он мог бы со своими людьми ударить по ним сзади, став молотом. Лорд Имарес сомневается, что они смогут добраться туда раньше, чем наступит рассвет.

Лан поджал губы. Некоторые из этих южан имели своеобразные понятия о вежливости: прежде чем заговорить, он не спешился, не представился. Как гость, он должен был сначала назвать свое имя. Теперь Лан не мог назвать свое, чтобы это не выглядело хвастовством. Этот тип не позаботился даже о том, чтобы передать приветствия или добрые пожелания от своего господина. По-видимому, он считал, что им не известно, в какой стороне от реки Эринин находится восток. Возможно, это – просто небрежная манера говорить, но все остальное было грубостью. Букама не шевелился, но Лан все равно положил ладонь на его правую руку на всякий случай. Его старый друг иногда бывал обидчивым.

Крюк лежал в доброй лиге от лагеря, и ночь была на исходе, но он кивнул.
― Доложи лорду Имаресу, что я буду там с рассветом, ― сказал он всаднику. Имя Имарес было незнакомо, но армия была настолько многочисленной: около двухсот тысяч солдат, представляющих больше чем дюжину стран, плюс Гвардия Башни из Тар Валона и даже контингент Детей Света. Невозможно было знать больше, чем горстку имен. ― Букама, поднимай людей.

Букама заворчал, на сей раз грубо, и жестом приказал Ракиму следовать за ним; его голос становился громче по мере того, как он удалялся в сторону лагеря
― Подъем и седлайте коней! Мы трогаемся! Подъем и седлайте коней!

― Скачите во весь опор, ― сказал анонимный тайренец, и в его голосе послышался, по меньшей мере, намек на команду. ― Лорд Имарес будет сожалеть, если наковальни не окажется на месте, когда он выступит против тех айильцев. ― По-видимому, он давал понять, тогда Лану придется сожалеть об этом сожалении Имареса.

Лан создал в своем уме образ пламени и скормил ему эмоции, не только гнев, но все – каждый клочок, пока ему не показалось, что он плавает в пустоте. После многих лет практики для достижения <i>ко'ди</i>, единения, времени уходило меньше, чем один удар сердца. Воображение и его собственное тело стали далекими, но в таком состоянии он оказался един с землей под ногами, един с ночью, с мечом, который он не будет использовать на этом дурно воспитанном глупце.
― Я же сказал, что буду там,― сказал он спокойно. ― Что я говорю, то я исполняю. ― Он больше не хотел знать имя этого человека.

Тайренец коротко поклонился со своего седла, развернул лошадь, и, пнув животное, пустил его быстрой рысью.

Лан удерживал <i>ко'ди</i> еще одну минуту, чтобы удостовериться, что его эмоции пребывают под твердым контролем. Вступать в бой раздраженным – более чем неблагоразумно. Гнев застилает глаза и заставляет сделать глупый выбор. Как тому типу удавалось так долго оставаться в живых? В Пограничных Землях он стал бы причиной дюжины поединков в день. Только когда Лан убедился, что он спокоен ― почти такой же хладнокровный, как если бы по-прежнему был окутан единением ― он повернул в обратную сторону. Вызванное из памяти затененное лица тайренца не повлекло за собой гнева. Хорошо.

К тому времени, когда он достиг центра лагеря посреди деревьев, тот выглядел как растревоженный муравейник – для большинства людей. Знающий же человек увидел бы в нем упорядоченную активность, и практически бесшумную. Ни одного лишнего движения или слова. Не было палаток, которые пришлось бы сворачивать, ибо вьючные животные стали бы помехой, когда дело дошло до драки. Некоторые солдаты уже сидели на своих лошадях: нагрудники скреплены пряжками в надлежащих местах, головы – в шлемах, в руках – копья со стальными наконечниками футом длиной, или более. Почти все остальные затягивали седельные подпруги или приторачивали кавалерийские луки в кожаных чехлах с полными колчанами к задним лукам своих высоких седел. Медленные погибли еще в первый год битвы с Айил. Большинство нынешних составляли салдэйцы и кандорцы, остальные были доманийцами. Некоторые малкирцы прибыли на юг, но Лан не повел бы их, во всяком случае, не здесь. Хотя Букама и ехал с ним, он не был его последователем.

Букама встретил его, неся копье и ведя в поводу своего золотисто-чалого мерина – Копье Солнца; их сопровождал безусый юноша по имени Каниэдрин, который осторожно вел в поводу Танцующего Кота Лана. Гнедой жеребец был только наполовину обучен, но Каниэдрин было хорошо осведомлен, как с ним следует обращаться. Даже наполовину дрессированный боевой конь являлся грозным оружием. Разумеется, кандорец не был столь уж невинным, как ассоциировалось с его свежим лицом. Квалифицированный и опытный солдат, лучник редкого умения, он был неунывающим убийцей, который часто смеялся, когда сражался. Он улыбался и сейчас, предвкушая предстоящую битву. Танцующий Кот вскинул свою голову, тоже нетерпеливо.

Не взирая на опытность Каниэдрина, Лан тщательно проверил седельные подпруги Танцующего Кота прежде, чем принял поводья. Ослабленная подпруга могла убить так же быстро как удар копья.

― Я им рассказал, что мы затеваем этим утром, ― проворчал Букама после того, как Каниэдрин отправился за своей собственной лошадью, ― но с этими айил, наковальня может превратиться в подушечку для иголок и булавок, если молот опоздает. ― Он никогда не жаловался в присутствии солдат, только Лану.

― И молот может стать подушечкой для иголок и булавок, если он ударит, а наковальни не окажется на месте,― ответил Лан, вскакивая в седло. Небо сейчас было однотонного серого цвета. Все еще темно-серое, но осталась на нем лишь разрозненная горсточка звезд. ― Нам нужно будет скакать во весь опор, чтобы достичь этого Крюка до рассвета. ― Он повысил голос. ― По коням!

Во весь опор они и помчались, полмили проскакав легким галопом, потом рысью, затем быстрой ходьбой, ведя животных в поводу, чтобы сесть на лошадей и начать заново. В рассказах люди носятся галопом по десять миль, по двадцать, но даже без снега скакать галопом целые четыре или пять миль – это покалечить половину лошадей и вызвать одышку у остальных задолго до того, как достигнуть Крюка. Тишина постепенно исчезающей ночи нарушалась лишь хрустом копыт или сапог по снежному насту, скрипом седельной кожи, и иногда невнятными проклятиями мужчин, цеплявшими носками скрытые камни. Никто попусту не тратил слова на жалобы или разговор. Они все часто так делали, и людям и лошадям нравился легкий ритм, с которым они быстро передвигались по местности.

Земли вокруг Тара Валона большей частью, представляли собой холмистую равнину, испещренную далеко стоящими друг от друга перелесками и чащами, редко когда большими, но заполненными темнотой. Лан тщательно рассматривал эти изолированные группы деревьев, большие или маленькие, по мере того как вел своих солдат мимо них, и сохраняя максимальный ход движения колонны. Айильцы были очень хороши в использовании любого укрытия, которое они могли найти – в местах, где, по мнению большинства людей, и собака не могла бы спрятаться − и очень хороши в организации засад. Однако ничего не шевелилось. Насколько он мог видеть, в отряде, который он возглавлял, возможно, находились единственные живые люди в этом царстве. Крик совы был единственным звуком, который он услышал, как бы сами они не шумели.

Тем временем серое небо на востоке стало намного светлее, когда в поле зрения появился невысокий горный кряж, именуемый Крюк. Итак, голый гребень менее мили в длину возвышался над окружающей местностью чуть более чем на сорок футов, но любая возвышенность давала некоторое преимущество в защите. Название произошло от направления, в котором северная оконечность изогнулась обратно на юг: особенность, ставшая отчетливо видимой, когда он расставил своих людей в длинную линию вдоль вершины горного хребта в обе стороны от него. День определенно набирал силу. Он полагал, что смог бы различить на западе бледный корпус самой Белой Башни, возвышающейся в центре Тара Валона на расстоянии около трех лиг от них.

Башня являлась самым высоким сооружением в известном мире, однако ее затеняла масса одинокой горы, выступающая из равнин за пределами города, на другой стороне реки. Это становилось достаточно заметно, когда было совсем светло. Самой глубокой ночью вы могли видеть, что она закрывает собой звезды. Драконова Гора была бы гигантом на Хребте Мира, но на равнине, она оставалась громадиной, пробивающей облака и поднимающейся еще выше. Высоко над облаками, значительно выше, чем большинство гор находилось ниже их, ее сломанный пик извергал длинную узкую ленту дыма. Символ надежды и отчаяния. Гора пророчества. Мельком взглянув на нее, Букама второй раз сделал знак защиты от зла. Никто не хотел, чтобы пророчество исполнилось. Но скорее всего, это случится, конечно же, в один прекрасный день.

От горного кряжа более чем на милю к западу отлого простиралась пересеченная местность: к одной из больших чащ, шириной в пол лиги. Три утоптанных тропы во всех направлениях пересекали снег между ними, где прошло большое количество лошадей или пеших людей. Без того, чтобы подойти поближе, нельзя было сказать, кто оставил их: айильцы или солдаты так называемой Коалиции, только вот сделаны они были после того, как прекратился снегопад, последние два дня назад.

Не было пока признаков Айил, но если они не изменили направления, что было вполне вероятным, они могли появиться из-за тех деревьев в любой момент. Не дожидаясь приказа от Лана, солдаты вбили свои копья в землю под снегом наконечниками вниз, откуда снова их можно было легко вырвать при необходимости. Расчехлив свои кавалерийские луки, они выдернули из колчанов стрелы и сделали на них зарубки для тетивы, но саму тетиву не стали натягивать. Только новички думали, что смогли бы подолгу держать лук натянутым. Один лишь Лан не имел при себе лука. Его обязанность состояла в том, чтобы управлять сражением, а не выбирать цели. Лук был предпочтительным оружием против айильцев, хотя многие южане пренебрегали им. Имарес и его тайренцы врезались бы прямиком в этих айильцев со своими копьями и мечами. Бывали времена, когда это был единственный путь, но глупо понапрасну терять солдат, прежде чем это становилось необходимым, и так же бесспорно, что персики являлись ядом, в ближнем бою с айил приходилось терять людей.

Он не боялся, что айильцы, увидев их, повернут в сторону. Они не были неистовыми воинами, кто бы что не говорил, и уклонялись от боя, когда численный перевес был слишком велик. Но шесть сотен айил нашли бы количество людей в его отряде как раз самым подходящим для себя: они смело встретились бы с группой менее чем из четырехсот человек, пусть и размещенных на взгорье. Они устремились бы вперед, чтобы атаковать и их встретил бы град стрел. Хороший кавалерийский лук мог убить человека с трехсот шагов и ранить – с четырехсот, если человек, натягивающий тетиву, владел бы этим искусством. Для айильцев это был бы длиннющий коридор из стальных наконечников, чтобы по нему бежать. К сожалению, они несли с собой луки, составленные из рогов и сухожилий, тоже столь же эффективных, как кавалерийские луки. Было бы хуже, если бы айильцы остановились и затеяли перестрелку, тогда бы обе стороны потеряли людей, как бы быстро не прибыл Имарес. Если бы айил решили войти в соприкосновение, это было бы лучше всего: бегущий человек не может стрелять из лука прицельно. Во всяком случае, лучше бы Имарес не опаздывал. Затем айильцы могли бы попробовать фланги, особенно если бы они знали, что их преследуют, и это разворошило бы осиное гнездо. Так или иначе, когда Имарес нападет на них с тыла, Лан вытащит из земли копья и навалится верхом.

В сущности, это и были молот с наковальней. Один вооруженный отряд – чтобы удерживать айил на месте, пока другой не ударит по ним, затем оба сближаются. Простая тактика, но эффективная: самые эффективные тактики были простыми. Даже упрямые кайриэнцы научились использовать ее. Очень многие алтаранцы и мурандийцы погибли, потому что отказались учиться.

Серость перелилась в дневной свет. Позади них над горизонтом скоро должно было выглянуть солнце, чтобы обрисовать их силуэты на горном хребте. Ветер дул порывами, цепляясь за плащ Лана, но он еще раз напустил на себя <i>ко'ди</i> и не замечал холод. Он мог услышать дыхание Букамы и других мужчин около него. Вдоль этого развернутого строя лошади нетерпеливо били копытами снег. Ястреб парил над открытой местностью, охотясь вдоль края широкой чащи.

Внезапно ястреб закружил прочь, и появилась колонна айильцев, выходившая из-за деревьев быстрой рысцой, по двадцать человек в ряд. Снег, казалось, особо сильно не мешал им. Поднимая высоко колени, они перемещались в том же быстром темпе, какой большинство мужчин смогли развить лишь на расчищенной земле. Лан вытащил свою подзорную трубу из кожаного футляра, притороченного к седлу. Это была хорошая подзорная труба, изготовленная кайриэнцами, и когда он поднес обшитую латунью трубу к глазам, показалось, что айил, все еще удаленные от них на милю, внезапно очутились ближе. Они были высокими людьми: большинство столь же высокие, как и он, и некоторые – немного выше, одетые в куртки и штаны коричневых и серых тонов, которые выделялось на фоне снега. Голова каждого была обернута тканью, и темной вуалью, закрывающей лицо до глаз. Некоторые из них могли оказаться женщинами – айильские женщины иногда сражались рядом с мужчинами – но большинство должны быть мужчинами. Каждый нес короткое копье с наконечником в одной руке, вместе с небольшим круглым щитом из бычьей шкуры и еще несколькими копьями, зажатыми в другой. Их луки находились в чехлах на спине. С этими копьями они умели проделывать смертельную работу. И c их луками тоже.

Айильцы должно быть ослепли, раз не замечали всадников, ожидающих их, но они надвигались непрерывно: их колонна толстой змеей выскальзывала из-за деревьев в сторону горного хребта. Далеко на западе раздался зов трубы: тонкий из-за большого расстояния, а затем другой; звук был слабый потому, что доносился он чуть ли не от реки, или даже с другой ее стороны. Айильцы продолжали прибывать. Позвала третья труба – издалека, и четвертая, и пятая, и еще и еще. Головы завертелись – среди айил, оглядываясь назад. Уж не звуки ли туб привлекли их внимание, или они знали, что за ними шел Имарес?

Айил все вытекали и вытекали из-за деревьев. Кто-то очень сильно просчитался, или же к первому отряду присоединилась еще более многочисленная группа айильцев. Свыше тысячи из них уже вывалились из-за деревьев на оперативный простор, на данный момент, и еще больше подходило. Полторы тысячи, и за ними еще. Он засунул подзорную трубу обратно в футляр.

― Так примем же смерть, ― пробормотал Букама голосом, звенящим как холодная сталь, и Лан услышал, как другие порубежники эхом повторили эти слова. Он просто произнес их про себя: этого было достаточно. Смерть приходила за каждым человеком, в конечном счете, и редко когда это случилось там, где он ожидал. Конечно, некоторые люди умирали в своих постелях, но Лан с детства знал, что это ему не грозит.

Он спокойно посмотрел направо и налево вдоль исходного рубежа своих солдат. Салдэйцы и кандорцы, конечно, твердо стояли на ногах, но он был рад видеть, что никто из доманийцев также не проявлял признаков нервозности. Никто не оглядывался через плечо в поисках пути к бегству. Не то, чтобы он ожидал чего-нибудь меньшего после двух лет сражений бок о бок с ними, но он всегда больше доверял мужчинам из Пограничных Земель, чем из других мест. Порубежники знали, что иногда приходится делать тяжелый выбор. Это было у них в кости.

Последние айильцы преодолели деревья, легко для двух тысяч человек – это количество меняло все, и ничего. Двух тысяч айил было достаточно, чтобы наголову разбить его людей и, расправиться помимо этого с Имаресом, если им только не сопутствовала удача самого Темного. Мысли о том, чтобы отступить, даже не возникало. Если Имарес ударит, а наковальни не окажется на месте, то тайренцев разобьют в пух и прах, но если он сможет продержаться до тех пор, пока не прибудет Имарес, то им обоим, может быть, удастся свести бой к логической ничье. Да к тому же он дал слово. Однако он не собирался погибать здесь понапрасну, да и никого из своих людей не заставлял умирать. Если Имарес не сумеет приехать к тому времени, когда айил подберутся к нему на расстояние двести шагов, то он полностью сменит позицию, уведя свою роту с горного хребта, и попытается обойти айил с фланга, чтобы присоединиться к тайренцам. Плавно вытащив меч из своих ножен, он держал обнаженный клинок рядом с собой. Сейчас это был всего лишь меч, и ничего в нем не было такого, что бросалось в глаза или делало его более привлекательным. Он никогда больше не будет ничем другим, кроме меча. Но он хранил в себе его прошлое, и его будущее. Трубы на западе звучали почти без перерыва.

Внезапно один из айил в передней части колонны поднял над головой копье, выставив его на обозрение в трех шагах от земли. Когда он резко опустил его вниз, колонна останавливалась. Добрых пятьсот шагов отделяло их от горного кряжа – это за пределами полета стрелы. Почему, во имя Света? Как только произошла остановка, хвостовая половина колонны развернулась лицом туда, откуда они пришли. Это что, просто меры предосторожности? Надежнее всего предположить, что они знали об Имаресе.

Вытащив еще раз свою подзорную трубу, левой рукой, он изучал айильцев. Люди в первых рядах прикрывали свои глаза рукой с копьем, рассматривая всадников на горном хребте. В этом не было никакого смысла. В лучшем случае они могли бы разглядеть темные фигуры на фоне восходящего солнца, может быть, гребень на шлеме. И не более того. Айил, кажется, разговаривали друг с другом. Внезапно один из мужчин во главе колонны поднял руку, сжимающую копье, над своей головой, и другие сделали то же самое. Лан опустил подзорную трубу. Все айильцы смотрели вперед, в этот момент, и каждый высоко над собой держал копье. Он никогда раньше не видел ничего подобного.

Все копья как одно опустились, и айильцы стали выкрикивать единственное слово, которое отчетливо гремело по всему пространству между ними, заглушая далекий зов труб.
― <i>Аан'эллайн</i>!

Лан обменялся с Букамой озадаченными взглядами. Это было Древние наречие: язык, на котором говорили в Эпоху легенд, и во время столетий, предшествующих Троллоковым Войнам. Лучший перевод, который Лан смог подобрать – это «единственный одинокий человек». Но что это <i>значит</i>? К чему бы айильцам кричать такое?

― Они двигаются,― пробормотал Букама, и айил зашевелились.
Но не к горному хребту. Развернувшись в сторону севера, колонна айильцев, покрытых вуалями, незамедлительно снова перешла на рысцу и, как только ее головная часть оказалась значительно дальше оконечности горного хребта, начала еще раз резко забирать на восток. Безумие наваливалось на безумие. Это не было фланговым маневром, только не с одного края.

― Возможно, они собираются вернуться в Пустыню,― прокричал Каниэдрин. Он казался разочарованным. Другие голоса громко высмеивали его. По общему мнению, айил никогда не оставят их, пока они все не будет убиты.

― Мы следуем за ними?― спокойно спросил Букама.
Спустя минуту Лан покачал головой.
―Мы найдем лорда Имареса и потолкуем – вежливо – о молоте и наковальне,― сказал он. Он хотел выяснить также, о чем возвещали все эти трубы. Этот день начинался странно, и у него было ощущение, что непонятностей будет еще больше прежде, чем он закончится.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/48848/200797

Переводчики: Flowerer