Готовый перевод Tom Cox - The Good, The Bad & The Furry / Том Кокс - Хороший, Плохой и Пушистый: Ch. 1 - Reynardine

Рейнардин

Моего кота Джанет рвало на заднем дворе. Или, как вам могло показаться, если вы никогда ранее не встречали Джанет и оказались на этом представлении, не зная о нем: большой грузовик со рвотой съехал с дороги и устремился в мой сад, разлив по пути весь свой груз, и сейчас Джанет изучал его содержимое. Ничего другого я и не ожидал. С тех самых пор, как он впервые бестактно проник в мою жизнь десятилетием раньше, Джанет - а это на самом деле был большой кот - показал себя мастером рвоты, истинным титаном отрыжки.

Это не имело никакого отношения к тому факту, что он был болен последние несколько лет. С ним всегда было так. Иногда, сидя в нескольких футах от него, я замечал, как он, по всей видимости, начинал воспроизводить движения из видеоклипа 1997 года на ремикс сингла Run DMC ""Это так". В таком случае, мне удавалось вовремя подскочить и подсунуть большую старую газету или картонную коробку ему под мордочку и предотвратить катастрофу. Но нельзя же полагать, чтобы кто-то вел наблюдение в ожидании рвотных порывов двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. На этот раз он хотя бы поступил тактично и срыгнул на улице.

- Не нужно за ним убирать, - сказала моя подруга Мэри, жестом указывая в сторону Джанет и следов его трудов. Она со своим парнем Уиллом гостила у меня с прошлого вечера и парочка, как и я, проснулась от того, что один из других моих котов, Ральф, в пять утра мяукал собственное имя. - Подожди пару дней, придет лиса и все съест.

-Правда? - спросил я. - Ты уверена?

- Определенно. Лисы всегда едят рвоту маминой собаки. Они это любят.

- Это правда, - сказал Уилл, одновременно и кивнув, и поморщившись, умудрившись выразить таким образом и согласие с мнением Мэри, и отвращение к поеданию рвоты.

- РАААЛЬФ, - сказал Ральф, который, несмотря на нашу преждевременную убежденность в обратном, очевидно еще не совсем закончил с ежеутренним сеансом мяукания собственного имени.

У меня много друзей, которые любят животных, но никто не знает о них больше, чем Уилл и Мэри. Когда я познакомился с ними на ярмарке поддержанных аудиозаписей, они рассказали мне, что провели немало времени предыдущим днем, наблюдая за тем, как оса лакомится скамейкой. Это-то и задало тон нашей дружбе, которая, грубо говоря, наполовину крутится вокруг восторженного обсуждения греческого прогрессивного рока ранних семидесятых, а наполовину вокруг разглядывания фотографий сов и зайцев, сопровождаемого комментариями вроде "Ага. Вот клевая". Когда я за городом, я относительно легко завожу дружбу с четвероногими или покрытыми мехом или перьями созданиями, но я довольно мало знаю о них.

Уилл и Мэри другие. Когда я планирую прогулку на природе с ними, мне приходится увеличивать ее продолжительность на сорок два процента из-за того времени, что они проводят, отмечая редкие грибы и птичьи повадки. Меня это вполне устраивает, так как я получаю привычный кайф от свежего воздуха и физической нагрузки, а также шанс узнать много нового. Вчера, например, во время холодной прогулки по северо-западной по опушке Тетфордского Леса, я выяснил, как выглядит вальдшнеп, наблюдая, как Мэри подошла к нему и сказала: "Смотрите! Это чертов вальдшнеп!".

Уилл и Мэри были олицетворением того, что, к самому моему великому удивлению, обернулось хорошим годом для меня. За восемнадцать месяцев до этого, весной две тысячи девятого, я расстался с девушкой, с которой встречался почти девять лет. Спустя несколько недель после это от невыявленной опухоли мозга скончался один из моих друзей, к тому же я получил известия о том, что у моей бабули, единственной остающейся в живых из моих бабушек и дедушек, которая всегда была для меня второй матерью, выявили рак легких в последней стадии. Я оказался один, в доме, слишком большом для меня и где всё разваливалось на куски, с четырьмя из шести кошек, которых мы имели с моей бывшей, Ди, и в графстве Норфолк, где не жил никто из моей семьи и где, как я начал осознавать, я и близко не старался завести новых друзей.

Мы с Ди решили, что она заберет одну треть наших кошек, а оставшиеся две трети останутся со мной. Решение было основано исключительно на том, что лучше для самих кошек с точки зрения окружающей обстановки и уровней стресса. Иначе говоря, она забрала с собой двух молоденьких и любящих друг друга животных, тогда как мне достались четыре старых сварливых кота, каждый из которых считал других гигантскими занозами в заднице. Во-первых, был Ральф, кот-задавака, который любил мяукать собственное имя за окном моей спальни каждое утро в пять часов, жил в постоянном страхе моей металлической сушилки для белья, приходил в ярость от чисто вымытых рук и имел привычку приносить в дом слизней у себя на спине.

Во-вторых, у меня был его сильный, крепкий брат Шипли, который воровал суп и постоянно на всех жаловался, но, как правило, расслаблялся, стоило вам взять его на руки и перевернуть вверх лапами. Еще был Джанет, неуклюжий кот, который частенько нечаянно поджигал свой хвост, гуляя поблизости от горящих свечей, любил приволакивать в дом старые упаковки от чипсов и страдал сердечной недостаточностью и сверхактивностью щитовидной железы, что вынуждало меня выискивать скрытные способы заставлять его глотать две маленькие пилюли каждый день, чтобы он жил.

И наконец, Медведь. Давно отпраздновавший пятнадцатилетие, он был тревожным, готическим и поэтически настроенным котом со склонностью к справлению малой нужды на занавески в спальне и мяуканьем, которое наталкивало на мысли о призраке какого-нибудь животного восемнадцатого века (я частенько менял мнение, на какое именно животное восемнадцатого века). Как и Джанет, Медведь остался у Ди от предыдущих отношений. Более того, на нем стояло клеймо любимчика ее предыдущего бойфренда. Несмотря на это, мы оба соглашались, что из нас двоих я ему нравился больше. Вот некоторые неоспоримые признаки этого: например, ему нравилось запрыгивать на колени, и, мурлыча, смотреть мне глубоко в глаза; еще он никогда не пробирался в мою корзину с выстиранным бельем, чтобы аккуратно отложить какашку в карман моего халата, и никогда не писал мне на ногу во время одной из наших ссор.

Все эти коты несколько месяцев, последовавших сразу за нашим разрывом, не давали мне забыть давно умершие отношения. Их истории были моими с Ди; их бесчисленные клички звучали бы, как я беспокоился, неправильно, будучи произнесенными в доме, который мы с ней делили, в присутствии кого-либо, кто ею не был. Они были четырьмя самыми близкими, самыми болезненными точками на моей личной карте Норфолка под названием "Мы", которая, нравилось мне или нет, определяла мое первое, отчасти потерянное лето в качестве холостяка.

Но затем произошло нечто неожиданное: я начал чувствовать себя вполне хорошо. Лучше, свободнее и просто более самим собой, чем это было в последние годы. Вместо того, чтобы суетиться и навещать старых друзей, живших в других частях страны, как делал раньше, я начал пробовать знакомиться с людьми поблизости, и это оказалось удивительно легко. Я познал Норфолк и влюбился в него, как никогда прежде. Я съедал по яблоку каждый день, забросил витамины в таблетках, которые принимал раньше, и как минимум раз в неделю совершал продолжительную прогулку на природе. Не успел я и заметить, как прошел первый год моей взрослой жизни без того, чтобы простудиться. В тридцать пять я был здоровее и стройнее, чем когда-либо с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Если у меня и были какие-то переживания, что все это превратило меня в один большой, девчачий, высоко одухотворенный, живущий моментом штамп, то простой факт того, что я стал намного счастливее давил их все на корню.

Сейчас, спустя полтора года после разрыва, моя жизнь в основном состояла из общения с хорошими друзьями, танцев, злоупотребления мною со стороны моих котов, неуклюжих попыток что-либо смастерить, все меньшего времени, проведенного перед телевизором и большего - на свежем воздухе. Я точно не рассматривал своих котов как детей, но мои отношения с домом стали похожими на отношения родителя-одиночки с гигантским, обожаемым проблемным ребенком с гниющими конечностями и окнами на месте лица. Это было первое принадлежащее мне здание, которое я любил, - слегка грубое сооружение начала шестидесятых, известное как Дом-Вверх-Дном, потому что кухня находилась на самом верхнем из трех его этажей. Но, казалось, в нем каждую неделю что-то ломалось.

Дни, когда я мог позволить себе покупку хорошей новой мебели или содержание дома в превосходном состоянии, казалось, были далеко-далеко в прошлом, но я обнаружил, что не скучаю по ним и даже задаюсь вопросом, имело ли что-нибудь из этого когда-либо настоящую важность для меня. Мои коты чувствовали себя счастливыми и защищенными, в то время как у меня было теплое, сухое место для сна и спокойное место для работы и чтения; именно это казалось наиважнейшими вещами на свете.

Я также все еще кайфовал от удивительного, головокружительного осознания возможностей, открывавшихся передо мной с каждым утром, что я просыпался в качестве холостяка. Но я понимал, что срок жизни этого чувства был ограничен и что как бы я ни был счастлив, некоторые купе оставались пустыми. До прошлого года я состоял в долговременных отношениях в общем-то всю свою взрослую жизнь, и это по-прежнему казалось мне естественным состоянием для человека. И, несмотря ни на что, я бы очень хотел снова быть в таких отношениях. По-крайней мере, так я говорил сам себе.

- Ну, - сказала Мэри. - Ты так и не рассказал нам, как все прошло на прошлой неделе.

- Все было нормально, - ответил я. - Нет, хорошо. Действительно славно.

- Так ты собираешься снова увидеться с ней?

- Возможно. Но, наверное, только в качестве друзей.

- Старик, - произнес Уилл. - Ты один из самых придирчивых ребят, что я знаю.

- Знаю, - сказал я. - Я сущий кошмар.

- РАААЛЬФ, - протянул Ральф.

В течение последних четырнадцати месяцев, у меня не было недостатка в людях, стремящихся устроить мне свидания, но из тех свиданий, на которые я согласился, мало что получилось. Чаще всего проблема заключалась в моем собственном душевном состоянии. Бет, ради встречи с которой в прошлую пятницу я сел на поезд, едущий в Лондон, являлась как раз таким случаем. Забавная, начитанная, темноволосая любительница животных с соблазнительной фигурой, любившая классическую рок-музыку семидесятых, в теории подходила мне как нельзя лучше. Пару недель назад мы с ней провели совершенно восхитительный денек у реки в Норидже, после чего немного побродили по Центру Изобразительных Искусств. "Я должна кое о чем тебя предупредить, если ты намерен встречаться со мной" - сказала она мне во второй половине вечера.

Я собрался с духом, готовясь услышать неизбежное. Мне было уже за тридцать, я был готов к этому. Пойдет ли речь о семерых детях, имеющих восемь разных папочек? Или она участвует в реалити-шоу на телевидении?

- Мой кот Нил - настоящее бедствие, - сказала она.

- Да? - ответил я. Я успокоился. Мне приходилось иметь дело со множеством подобных котов в свое время.

- Ага. Он вредный. Как-то на днях я сидела в гостиной со своим соседом по квартире и его подружкой, в комнату вошел Нил и казалось, что он чем-то подавился. Я бросилась к нему и вытащила это из его пасти. Это оказалось использованным презервативом моего соседа. В итоге у меня на руках было довольно много...вещества оттуда.

Что тут скажешь, это было довольно экстремально, но, говоря по правде, поведение Нила меня не волновало, - и даже тогда, когда Бет рассказала мне о несчастном случае, включавшем в себя сцену секса, внезапное, неожиданное появление Нила и весьма интимную деталь анатомии ее последнего парня. Я знал, что Бет - отличная девушка, и что теоретически я был дураком, не желая продолжать встречаться с ней. Даже если бы она была в три раза умнее и привлекательнее и жила с котом, который не имел привычки есть использованные презервативы и царапать мужские яички, скорее всего, я бы по-прежнему возвращался с наших свиданий с сомнением на лице; с видом того, кто лишь год с небольшим назад пережил разрыв самых серьезных и длительных отношений в своей жизни и, несмотря на попытки убедить себя в обратном, не был в настроении для еще одного подобного опыта.

Возможно даже, я изо всех сил старался не встречаться женщинами, которые слишком сильно любили кошек, - отчасти потому, что у меня такая привычка - все в жизни как можно больше усложнять, а частично потому, что мне приходилось иметь дело с несколькими слегка докучливыми инцидентами с участием половины процента сумасбродных любителей кошек, из-за которых остальные вполне уравновешенные и милые девяносто девять с половиной процентов имели дурную славу. Мне также никак не удавалось отделаться от мысли, что в прошлом, за исключением Ди, меня кажется привлекали только те женщины, которые либо по-настоящему не любили кошек, либо имели аллергию на них. Это было давно, и, возможно, являлось всего лишь чистым совпадением, но мало что из моего раннего опыта в качестве холостяка за тридцать указывало на обратное. Вот, например, беседа между мной и симпатичной ирландкой из программной телекомпании, с которой мне довелось поболтать во время перерыва между выступлениями групп на Свободном музыкальном фестивале в графстве Саффолк в две тысячи десятом году, после того, как она взяла краткое интервью у моего друга:

Я: "Чьи выступления тебе уже удалось посетить в эти выходные?"

Симпатичная ирландочка: "Блэк Маунтин. Они мне понравились больше всех".

Я: "И мне. Я был в восторге от них! Я ходил на их концерты уж три раза в этом году".

Симпатичная ирландочка: "И я! Нет, вру, четыре! Я обожаю весь этот стоунер-рок семидесятых. Симпатичные у тебя брюки, кстати. Ну, чем ты зарабатываешь на жизнь?"

Я: "Пишу книги и веду пару газетных колонок".

Симпатичная ирландочка: "О, в самом деле? Клево. А что за книги?"

Я: "Ну, разные. Хотя парочка последних была в основном о кошках".

Симпатичная ирландочка: "О кошках?"

Я: "Угу. И две о гольфе".

Симпатичная ирландочка: "О гольфе? Хм. Странно. Ненавижу кошек. Они все злые".

Кого я пытался обмануть? Конечно же, не стоило и надеяться на счастливую совместную жизнь с кем-то, кто по-настоящему не любил кошек или едва терпел их. Я встречал несколько необыкновенно очаровательных людей, относящихся к кошкам с прохладцей, но люди, ненавидящие кошек частенько бывали помешанными на контроле чудаками, считавшими, что жизнь в долгу перед ними. Людьми, ожидавшими ото всех старания и покладистости вне зависимости от того, как плохо они сами к ним относились. Черчилль и Рузвельт любили кошек. Гитлер и Наполеон их ненавидели. Это явно весьма упрощенный подход к вопросу, но он говорит о многом. Как бы я смог глядеть в глаза тому, кто сказал мне, что ему не нравится Медведь? Даже Кате, моей бывшей квартирантке, закоренелой собачнице, нравился Медведь.
- Мне симпатичен Ральф, но парень, которого я люблю - это Медведь, - сказала она незадолго до того, как съехала от меня. - А остальные - просто коты.

Я подвез Уилла с Мэри до вокзала, находящегося в паре миль от меня, и мы попрощались. Вернувшись домой, я застал Шипли развалившимся кверху лапами на пуфике, который, прежде чем навсегда покрыться его шерстью, когда-то принадлежал мне. Джанет лежал на полу слева от него, весьма тяжело дыша, как с ним частенько бывало в последнее время. Я решил не гладить его и не чесать ему за загривком, так как знал, что он наверняка еще не простил меня за то, что я напичкал его лекарством. Весь процесс занял добрые двадцать минут и, несмотря на то, что я ловко завернул пилюли в кусочки индейки, это в итоге привело к тому, что один из кусочков оказался выплюнутым и разлетелся в разные стороны, приклеившись к моей штанине, стулу и спинам двух других котов. Медведь расположился в той части дома, которая, когда я его покупал, описывалась в документах агента по продаже недвижимости как "балкон", но в последние годы больше играла роль собственной некрытой обслуживаемой квартиры Медведя.

Когда я присел на диван с книгой в руках, объявился Ральф. В этот день я не доставал металлическую сушилку для белья и не мыл руки уже более часа, так что он был в хорошем расположении духа. "РАААЛЬФ! Раальф!" - крикнул он, запрыгивая на меня и начиная массировать своими подушечками мою грудь. Хоть он и не прикреплял к ней флаг, украшенный словами "Коты рулят!", мы оба знали, что намерение было именно таковым.

С возрастом счастье становится взвесить все труднее. Даже если в общем оно довольно объемно, в нем обычно можно найти разрезы и трещины. Иногда волна печали накатывает на такую трещину и напоминает о своем присутствии. Для меня одной из таких трещин было отсутствие кого-либо, с кем я мог разделить этих котов. И в такие, как этот моменты, когда я был один дома, вскоре после общения с друзьями, я часто ощущал ее присутствие. В конце концов, четыре кота - это довольно много для одного человека, значительно больше, чем казались шесть котов на двоих человек. Катя очень точно это подметила. Жизнь с моими котами частенько казалась в меньшей степени жизнью с четырьмя котами, и в большей - жизнью с двумя котами и гламурной, излишне чувствительной рок-звездой и беспокойным, но преданным пожилым ученым, оба из которых лишь по стечению обстоятельств имеют фут в высоту и покрыты шерстью.

Медведь ежечасно разбивал мне сердце своими большими, влажными глазами и тихоньким мяуканьем. Это был намного более кроткий звук, чем обыкновенное мяуканье, но такой, какой по-прежнему мог взволновать до глубины души своим основным вопросом, который приблизительно переводился как "Пожалуйста, ответь мне, почему я кот?". Я купил ему кошачьей мяты и немного ломтей индейки на его (как я приблизительно считал) последний день рождения, но каким-то образом казалось, что этого недостаточно. В глубине души я чувствовал, что он, наверное, предпочел бы последний роман Джонатана Франзена или новый документальный фильм Вернера Херцога, о котором я слышал много хороших отзывов.

Не могу представить много откровений о моей каждодневной жизни, которые заставили бы меня чувствовать себя более сбитым с толку, чем если бы кто-то нашел способ измерять коэффициент умственного развития у кошек и в результате обнаружил, что Медведь - дурачок. Я был знаком с этим котом уже значительно больше десяти лет и пребывал в уверенности, что знаю его умственные возможности. Даже если проникновенность в его глазах ничего не значила, а его постоянные исчезновения во время подготовки к каждому переезду, что мне доводилось совершать в жизни объяснялись простым совпадением; или, например, эта его странная манера приближаться ко мне, когда я болен или грущу, пригнувшись к полу; все это говорило о том, что он имел самый совершенный набор кошачьих жизней: все девять стандартных, плюс семь или восемь дополнительных, которые, видимо, были дарованы ему в качестве особой благосклонности.

Если говорить о мимике, то Медведь и Ральф были полными противоположностями. Глаза-блюдца Медведя постоянно выражали беспокойство. Сначала его нашли в пакете на обочине автострады, вместе с несколькими братьями и сестрами. В детстве из-за аллергии на блох у него выпала шерсть, а затем снова выпала уже из-за аллергии на лекарство от блох. Он пережил отравление угарным газом, получил рваную рану в шее в драке с другим котом, заболел астмой, потерял кусочки обоих ушей, почти на шесть недель потерялся в южном Лондоне, более дюжины раз менял жилье, а также бессчетное число раз получал довольно грубый отказ от Печеньки, соседской кошки, по ком тосковало его сердце.

Несколько месяцев назад, я заказал оценку стоимости своего дома у нескольких агентов по продаже недвижимости, чтобы мы с Ди могли договориться о сумме, которую мне надо выплатить по ее ипотеке. Я отошел, чтобы сделать одному из агентов чашку чая, а когда вернулся в гостиную, то обнаружил, что он и Медведь напряженно глядят друг на друга, как два давних врага, которые не виделись много лет с тех пор, как один из них украл у другого работу мечты и детскую любовь.

"Ух ты, кто это?", - спросил агент.

"Это Медведь", - ответил я.

"Он удивительный. Будто бы там внутри человечек".

"Да, многие люди говорят так же".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/50191/208516

Переводчики: Inf, Kriana