Готовый перевод An Abundance of Katherines / Слишком много Кэтрин: Три

- Поездка, - сказал Колин.
У его ног стоял набитый под завязку вещевой мешок и так же туго набитый рюкзак, в котором находились исключительно книги. Они с Хассаном сидели на черном кожаном диване. Родители Колина сидели напротив на точно таком же диване.

Мать Колина ритмично покачала головой, словно метроном, выражающий неодобрение.
-Куда? - спросила она. - И зачем?

- Не в обиду, миссис Синглтон, - сказал Хассан, положив ноги на кофейный столик (что вообще делать не позволялось), - но вы вроде бы не поняли сути. Не важно куда и зачем.

- Подумай обо всем, что ты мог бы сделать этим летом, Колин. Ты мог бы выучить санскрит, - сказал отец. - Я знаю, как тебе хотелось бы выучить санскрит. Принесет ли тебе счастье бесцельная езда по дороге? Это не похоже на тебя. Честно говоря, это похоже на побег.

- Побег от чего, пап?

Его отец сделал паузу. Он всегда делал паузу после вопроса, а потом, когда он начинал говорить, его предложения были четко сформулированными без "эмм" или "будто" или "ну", словно бы он выучил наизусть свой ответ.
- Мне больно говорить об этом, Колин, но если ты хочешь продолжать расти в интеллектуальном плане, то ты должен сейчас работать усерднее, чем когда-либо. В противном случае, ты рискуешь растерять свой потенциал.

- Формально, - ответил Колин, - я думаю, что уже почти растерял его.
Быть может, это потому что, Колин никогда в жизни не разочаровывал своих родителей. Он не пил, не употреблял наркотики, не курил, не пользовался черной подводкой для глаз, не гулял поздно, не получал плохих оценок, не делал пирсинг на языке, не имел на спине татуировку с надписью "КЭТРИН ЛАФКИ НАВСЕГДА". Или, быть может, родители почувствовали вину из-за того, что позволили ему дойти до этого. Или, быть может, им просто захотелось побыть несколько недель в одиночестве, чтобы возродить романтические отношения. Но спустя пять минут после слов о почти растраченном потенциале, Колин Синглтон был за рулем своего длинного серого Олдсмобиля, больше известного как Катафалк Сатаны.

Сев в машину, Хассан сказал:
- Ладно. Теперь поехали ко мне домой, чтобы забрать кое-какие вещи и чудесным образом уговорить родителей отпустить меня в поездку.

- Можно сказать, что это у тебя есть какая-то летняя работа. Например, как лагерь или что-то в этом роде, - предложил Колин.

- Хорошо, представь, что я не хочу лгать своей маме, потому что какой же надо быть сволочью, чтобы лгать собственной матери?

- Хмм...

- Хотя, знаешь, кто-то другой мог бы солгать ей. Я смогу жить с этим.

- Хорошо, - сказал Колин.
Пять минут спустя, они припарковались вторым рядом на улице в Рейвенсвуде, северных окрестностях Чикаго, и вместе выпрыгнули из машины. Хассан ворвался в дом вместе с Колином, следующим за ним.
Мама Хассана спала, сидя в мягком кресле в хорошо обставленной гостиной.

- Эй, мама, - позвал Хассан, - проснись.
Она встрепенулась, улыбнулась и поприветствовала обоих парней на арабском.
Колин отвечая также на арабском, сказал:
- Моя девушка бросила меня и я очень удручен этим, поэтому мы с Хассаном собираемся отправиться в...эмм...отдых, где вы водите машины. Не знаю слова для определения этого на арабском.

Миссис Харбиш покачала головой и поджала губы.
- Разве я не говорила тебе, - сказала она с английским акцентом, - что не нужно связываться с девушками? Хассан хороший мальчик, он не ходит на какие-то там свидания. И посмотри, как он счастлив. Тебе надо бы поучиться этому у него.

- Именно этому он и собирается учить меня в поездке, - сказал Колин, хотя не было утверждения, находящегося дальше от правды, чем это.
Хассан быстро сбегал в комнату и вышел оттуда, неся в руках наполовину застегнутую сумку, полную одежды.
- Ohiboke, мама, - сказал он, нагибаясь, чтобы поцеловать ее в щеку.

Неожиданно в комнату вошел облаченный в пижаму мистер Харбиш и на английском сказал:
- Ты никуда не поедешь.

- Ох, папа. Мы должны. Ты только посмотри на него. Ему совсем паршиво. - Колин посмотрел на мистера Харбиша, стараясь выглядеть настолько паршиво, насколько это возможно. - Он поедет со мной или без меня, но я, по крайней мере, смогу присматривать за ним.

- Колин хороший мальчик, - сказала миссис Харбиш, обращаясь к мужу.

- Я буду звонить тебе каждый день, - добавил Хассан. - К тому же, мы ведь не надолго. Только пока ему не станет лучше.

Колин, полностью положившись на импровизацию, решил добавить:
- Я найду для Хассана работы, - обратился он к мистеру Харбишу. - Думаю, для нас обоих будет не лишним узнать значимость тяжелой работы.

Мистер Харбиш хмыкнул в знак согласия и повернулся к Хассану.
- Для начала, тебе было бы неплохо узнать значимость отказа от просмотра этой ужасной "Судьи Джуд". Если через неделю, когда ты позвонишь мне, у тебя будет работа, то ты сможешь оставаться там, где хочешь, так долго, как тебя захочется.

Хассан, казалось, даже не заметил нанесенного ему оскорбления, а только кротко бормотал:
- Спасибо, пап.
Он поцеловал мать в обе щеки и поспешил к двери.

- Что за фигня! - сказал Хассан, когда они благополучно скрылись внутри Катафалка. - Одно дело - обвинять меня в том, что я лентяй. Но очернить доброе имя величайшей судьи американского телевидения - удар ниже пояса.

Утром Хассан заснул рядом с ним и Колин, полупьяный, но взбодрившийся после выпитого на заправке кофе и возбужденный от езды по ночному пустому шоссе, ехал на юг по шестьдесят пятому шоссе через Индианополис. Эта ночь была жаркой для начала июня, так что в Катафалке Сатаны, кондиционер которого в этом тысячелетии уже не работал, окна были приоткрыты. Вся прелесть езды в автомобиле заключалась в том, что это поглощало все его внимание, - машина припарковалась на обочине, возможно, полицейский, уже почти максимальная скорость, нужно обогнать этого подростка на велосипеде, включить поворотник, глянуть в зеркало заднего обзора, вытянуть шею, чтобы рассмотреть слепое пятно и да, ладно, левая полоса - отвлекая от ноющей дыры в животе.

Чтобы его ум оставался при деле, он думал о других дырах в других желудках. Он думал об эрцгерцоге Франце Фердинанде, убитом в 1914 году. Когда он посмотрел на кровавую дыру посреди своего тела, эрцгерцог сказал:
- Ничего страшного.
Он ошибался. Нет сомнений в том, что эрцгерцог Франц Фердинанд был значимым для мира, хотя он не был ни вундеркиндом, ни гением. Просто его убийство послужило началом Первой мировой войны и в итоге его смерть привела к смерти 8,528,831 других людей.

Колин скучал по ней. И ее отсутствие не позволяло ему заснуть куда лучше, чем весь выпитый кофе. И когда Хассан попросил остановиться на час, Колин отказал, потому что вождение помогало ему жить и занимало все его мысли - скорость под семьдесят; Боже, мое сердце бьется, словно сумасшедшее; я ненавижу вкус кофе; так, сцепление; ладно, нужно объехать грузовик; ладно, хорошо; правая полоса; и теперь только свет моих фар в темноте. Это удерживало его постепенно разрушающееся одиночество от полного разрушения. Вождение было чем-то вроде разновидности мышления, единственной его разновидностью, какой ему сейчас хотелось заниматься. Но тем не менее, мысль продолжала таиться глубоко внутри, в недосягаемости света от фар: он оказался брошен. Девушкой по имени Кэтрин. В девятнадцатый раз.

Когда дело касается девушек, (Колин всегда следует этому) у каждого есть типаж, который ему нравится. Типаж Колина Синглтона не был физическим, но лингвистическим: ему нравились Кэтрин. Не Кэти или Кэт или Китти или Катя или Ринн или Трина или Кэй или, Боже упаси, Катерина. К-Э-Т-Р-И-Н. Он встречался с девятнадцатью девушками. Каждая из них носила имя Кэтрин. И каждая из них - абсолютно каждая - в итоге его бросала.

Колин верил, что все люди в мире, делятся на два типа: Бросающих и Брошенных. Многие люди претендуют на обе эти роли, но эти люди упускают главное: вы предрасположены либо к одному, либо к другому. Бросающие не всегда являются сердцеедами, а Брошенные не всегда обладают разбитым сердцем. Но у всех есть склонность.

Может быть, Колину следовало бы привыкнуть к этому, привыкнуть к тому, что во всех отношениях есть взлеты и падения. В конце концов, все его отношения заканчивались одинаково: плохо. Если бы вы задумались над этим, что Колин часто делал, то поняли бы, что все романтические отношения заканчиваются либо 1) расставанием, либо 2) разводом, либо 3) смертью.
Но с Кэтрин XIX все было иначе, ну или, по крайней мере, создавалось такое впечатление. Она любила его и он неистово любил ее в ответ. И он до сих пор это делал - эти слова возникали в голове помимо его воли, пока он вел машину: "Я люблю тебя, Кэтрин". Имя звучало иначе, чем когда срывалось с его губ во время разговора с ней; теперь это не имя, которым он был так долго одержим, но слово, обозначающее ее одну, слово, которое пахнет сиренью и передает голубой цвет ее глаз и длину ее ресниц.

Пока ветер продолжал задувать в приоткрытые кона, Колин думал о Бросающих и Брошенных, а также об эрцгерцоге. На заднем сидении Хассан постанывал и сопел так, словно бы ему снилось, что он немецкая овчарка. А Колин, чувствуя беспрерывную жгучую боль в животе, думал.
"Это все так ПО-ДЕТСКИ. ЖАЛКО. ТЫ ОПОЗОРИЛСЯ. НЕ БЕРИ ЭТО В ГОЛОВУ НЕ БЕРИ ЭТО В ГОЛОВУ НЕ БЕРИ ЭТО В ГОЛОВУ".
Но он не знал, чем именно являлось это "ЭТО".

Кэтрин I: Начало (Начала)

Родители Колина отнюдь не считали, что он отличается в чем-то от остальных детей, вплоть до одного июньского утра. Двадцати-пяти-месячный Колин сидел на высоком стуле и поедал завтрак неопределенного растительного происхождения, пока его отец читал Чикаго Трибьюн, сидя напротив него за маленьким кухонным столом. Колин был тощим для своего возраста, но высоким, с жесткими каштановыми кудрями, торчащими на его голове во все стороны с поистине эйнштейновской непредсказуемостью.

- Три убийства в Вест-Сайде, - сказал Колин, проглотив кусочек. - Не хочу больше зелененького, - добавил он, обращаясь к своей еде.

- Что ты сказал, крошка?

- Три убийства в Вест-Сайде. Я хочу картошки фри, пожалуйста. Спасибо.

Папа Колина первернул газету и уставился на крупный заголовок в верхней части первой страницы. Это было первое воспоминание Колина: его папа, медленно опуская газету, улыбается ему. Глаза его папы были широко открыты и полны удивления и удовольствия. Он не смог сдержать улыбку.
- СИНДИ! МАЛЬЧИК ЧИТАЕТ ГАЗЕТУ! - закричал он.

Его родители были из тех родителей, которые действительно очень любят читать. Его мама преподавала французский в дорогой престижной школе Калман в центре города, а его отец был процессором социологии в Северо-Западном университете, находящемся к северу от города. Так что после трех убитых в Вест-Сайде, родители Колина начали читать вместе с ним - по большей части на английском, но иногда они читали и книги с картинками на французском.

Четыре месяца спустя родители решили отправить его в подготовительную школу для одаренных детей. Но из школы они получили отказ, мотивированный тем, что Колин слишком развит для их заведения и, в любом случае, они не берут детей, которые полностью не приучены к горшку. Они отправили Колина к психологу в Чикагском университете.

И таким образом, периодически писающийся вундеркинд оказался в маленьком офисе без окон в южной части города, разговаривающим с женщиной в роговых очках, которая просила Колина расставить в правильном порядке буквы или цифры. Она просила его переворачивать многоугольник. Она просила его указать, какая из картинок является лишней среди других. Она задавала Колину множество других замечательных вопросов, и Колин любил ее за это. Ведь до этого времени большинство вопросов, которые задавали Колину, вращались вокруг темы: обмочился он или нет, или может ли он, пожалуйста, съесть еще кусочек несчастных зелененьких.

После часа вопросов женщина сказала:
- Я хочу поблагодарить тебя за твое выдающееся терпения, Колин. Ты очень особенный человек.

Ты очень особенный человек. Колин слышал это много раз, но все же, так или иначе, ему всегда было недостаточно.

Женщина в очках с роговой оправой позвала его маму в офис. И, пока профессор рассказывала миссис Синглтон, что Колин замечательный, очень особенный мальчик, Колин играл с деревянными кубиками, на которых были написаны буквы алфавита. Он загнал себе занозу, переделывая п-о-с-т в с-т-о-п. Это была первая в его жизни анаграмма.

Профессор рассказала миссис Синглтон, что одаренность Колина необходимо поощрять, но не торопить его. И она предупредила:
- Вы не должны питать себя необоснованными надеждами или завышенными ожиданиями. Такие дети, как Колин, очень быстро усваивают информацию. Они демонстрируют замечательное умение концентрироваться на задачах. Но у него не больше шансов получить Нобелевскую премию, чем у любого другого смышленого ребенка.

Той ночью дома отец принес ему новую книгу - "Недостающий элемент" Шел Сильверстейн. Колин уселся на диване рядом с отцом и его маленькие маленькие ручки начали быстро переворачивать большие страницы. Он читал быстро, останавливаясь только чтобы спросить: означает ли "порог" то же самое, что и "порок". Когда Колин закончил читать, он решительным движением захлопнул книгу.

- Тебе понравилось? - спросил его отец.

- Ага, - сказал Колин. Ему нравились все книги, потому что ему нравился сам процесс чтения, магия превращения каракулей на странице в слова внутри его головы.

- О чем ты прочел? - спросил отец.

Колин положил книгу на колени отца и сказал:
- В этом круге не хватает куска. Недостающий элемент имеет форму пиццы.

- Пиццы или ломтика пиццы? - улыбаясь, его отец положил свою большую руку Колину на макушку.

- Правильно. папа. Ломтика. В общем, круг отправляется на поиски своего кусочка. Он находит много неправильных кусков. В итоге он находит правильный кусок. Но потом он оставляет его позади. Конец.

- Не чувствуешь ли ты себя иногда кругом, который потерял какую-то часть себя? - спросил его папа.

- Папа, я не круг. Я мальчик.

Улыбка отца слега померкла. Вундеркинд мог прочесть, но он не смог увидеть. И если бы Колин понял, что он являлся той самой потерянной частью, что его неспособность видеть самого себя в истории про круг было неисправимой проблемой, то он мог бы понять, что остальной мир сравняется с ним только спустя какое-то время. Как в другой истории, которую он знал, но никогда по-настоящему не понимал: если бы он только знал, что история о черепахе и зайце - это больше, чем просто черепаха и заяц, то он смог бы избежать многих проблем.

Тремя годами позже его зачислили в первый класс школы Калман, бесплатно, потому что его мама там преподавала. Он оказался младше на год почти всех своих одноклассников. Отец заставлял его учиться больше и усерднее, но он не относился к тем вундеркиндам, которые идут в колледж в одиннадцать. Оба родителя верили, что путь полу-нормального образования был верным выбором для него и его "социального благополучия", как они это называли.

Но его социальное благополучие не было особо благополучным. У Колина не было друзей. Он и его одноклассники просто были слишком разными и любили разные вещи. Его любимым занятием во время перемены, например, было изображать из себя робота. Он подходил к Роберту Кейзмэну ломанной походкой робота, резко двигая руками. И монотонным голосом Колин говорил:
- Я РОБОТ. Я МОГУ ОТВЕТИТЬ НА ЛЮБОЙ ВОПРОС. ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ УЗНАТЬ, КТО БУДЕТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ?

- Окей, - сказал Роберт. - Мой вопрос: почему ты такой тормоз, Колон Кансер?
Несмотря на то, что имя Колина произносилось как "call in" - вызов, любимой игрой Роберта Кейзмэна в первом классе было называть Колина "Колон Кансер" - рак толстой кишки, пока Колин не начинал плакать, чего обычно не нужно было долго ждать, потому что Колин, как говорила его мать, "был очень чувствительным мальчиком". Ради Бога, он просто хотел поиграть в робота! Разве это плохо?

Во втором классе Роберт Кейзмэн и ему подобные повзрослели. Поняв, что слова не могут повредить, но палки и камни почти точно способны сломать кости, они придумали Брюшного Снеговика. Они приказали ему лечь на землю (и по непонятным ему самому причинам он согласился), а затем четверо мальчишек должны были взять его за конечности и тянуть. Это было своего рода четвертование, но в исполнении семилетних мальчишек это не было смертельно, только неловко и глупо. Он чувствовал себя так, будто никто его не любил, по факту, так оно и было. Его единственным утешением было то, что однажды он станет значимым. Станет известным. Станет тем, кем ни один из них никогда не сможет стать. Мама сказала, что, в первую очередь, именно поэтому они и смеются над ним.
- Они просто завидуют, - сказала она.
Но Колин знал лучше. Они не завидовали. Он просто им не нравился. Иногда это очень просто.

Таким образом, Колин и его родители почувствовали удовлетворение и облегчение, когда сразу после начала учебы в третьем классе, Колин Синглтон доказал свое социальное благополучие тем, что (вкратце) покрил сердце самой красивой восьмилетней девочке во всем Чикаго.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/50944/213714

Переводчики: Lo_li_ta