Готовый перевод The Autobiography of Malcolm X / Автобиография Малкольма Икс: Chapter 1. Nightmare

Мне мать рассказывала, что однажды, когда она была беременна мной, ночью группа всадников в капюшонах Ку-клус-клана прискакала к нашему дому в Омахе, Небраска.

Окружив наш дом и угрожая своими дробовиками и винтовками, они кричали требуя, чтобы мой отец вышел на улицу.

Моя мать подошла к передней двери и открыла её.

Стоя так, что они могли видеть, что она беремена, она сказала им, что осталась одна с тремя маленькими детьми и что мой отец далеко, проповедует, в Милуоки.

Куклусклановцы выкрикивали угрозы и предупреждения в её адрес, что нам лучше убраться из города потому что "добропорядочные христиане" не станут терпеть то, что мой отец "сеет смуту" среди "хороших" Чернокожих Омахи, проповедями идей Маркуса Гарвея призывающими к "возвращению в Африку".

Мой отец, преподобный Эрл Литтл, был Баптиским священником, посвятившим себя ряботе в организации Марка Аврелия Гарвея U.N.I.A..

(Universal Negro Improvement Association - Всемирной Ассоциации по Улучшению Положения Негров)

C помощью таких учеников, как мой отец, Гарви, из своей штаб-квартиры в Гарлеме, город Нью-Йорк, поднимал знамя чистоты черной расы и призывал Чернокожие массы возвращаться на их потомственную Африканскую родину - это были причины, которые сделали Гарвея самым спорным черным человеком на Земле.

Все еще выкрикивая угрозы, Куклуслановцы в итоге пришпорили своих лошадей и ускакали прочь от дома, сокрушив каждое оконное стекло стрельбой своих пистолетов.

Затем они скрылись в ночи со своими горящими факелами, так же быстро как и появились.

Мой отец был разъярен, когда вернулся.

Он решил подождать до моего рождения, что и произошло в ближайшее время, а затем семья должна была переехать.

Я не уверен, почему он принял это решение, он не был напуган, как многие негры тогда и какими многие все еще являются сегодня.

Мой отец был большой, шесть фунтов и четыре дюйма, очень черный человек.

У него был только один глаз.

Как он потерял другой глаз я никогда не узнал.

Он был из Рейнолдса, штат Джорджия, где он бросил школу после трех или, может быть, четырех классов.

Он считает, как и Маркус Гарвей, что свобода, независимость и самоуважение ни когда не могли быть достигнуты Чернокожими в Америке и что поэтому Чернокожие должны оставить Америку белым людям и вернуться на свою Африканскую землю откуда они произошли.

Среди причин моего отца принять решение пойти на риск и посвятить свою жизнь помощи распространения этой философии среди своего народа было то, что он видел как четыре из его шести братьев умерли от насилия, три из них были убиты белым людьми, включая одного, над которым был произведен самосуд.

Мой отец не мог тогда знать, что из оставшихся трех, включая его самого, только один, мой дядя Джим, умрет в кровати от естественных причин.

Белые полицейские северяне позже застрелили моего дядю Оскара.

И моему отцу, в конце концов суждено было умереть от рук белого человека.

Я всегда был убежден, что я тоже умру от насилия.

Я сделал все, что мог, чтобы подготовиться.

Я был седьмым ребенком моего отца.

У него было трое детей от первого брака - Элла, Эрл и Мэри, которые жили в Бостоне.

Он встретился и женился на моей маме в Филадельфии, где родился их первый ребенок, мой старший брат Вилфред.

Затем они перехали из Филадельфии в Омаху, где родилась Хильда, а затем и Филберт.

Я был следующим в очереди.

Моей маме было 28 лет, когда я родился 19 мая 1925 года, в госпитале в Омахе.

Затем мы переехали в Милуоки, где родился Реджинальд.

С младенчества, у него было что-то вроде грыжи, что делало его физически неполноценным до конца его дней.

Луиза Литтл, моя мать, которая родилась в Гренаде, в Британской Вест-Индии, была похожа на белую женщину.

Её отец был белый.

У неё были прямые черные волосы, а её голос не звучал, как у Чернокожей.

О её белом отце я незнаю ничего, кроме того, что она стыдилась его.

Я помню, услышал, как она сказала, что она была рада, что никогда его не видела.

Конечно, из-за него я получил мой красно-коричневый "каштановый" цвет кожи и волосы такого же цвета.

Я был самым светлым ребенком в нашей семье.

(Позже будучи вне моей семьи, в Бостоне и Нью-Йорке, я был среди миллионов Чернокожих, которые были настолько безумны, что считали, наличие светлой кожи является счастливым знамением - что, на самом деле, это везение родиться таким.

Но еще позже, я научился ненавидеть каждую каплю крови белого насильника, что была во мне.)

Наша семья пребывала в Милуоки недолго, мой отец хотел найти место, где он мог бы вести свое подсобное хозяйство и может быть построить бизнес.

Учение Маркуса Гарвея делало упор на том, что нужно стать независимыми от белого человека.

Затем мы уехали по какой-то причине в Лансинг, Мичиган.

Мой отец купил дом и вскоре, что было свойственно ему, он занялся независимой христианской проповедью в местных негритянских бабтистских церквях,так в течении недели он ходил из одной церкви в другую, распространяя слово Маркуса Гарвея.

Он начал откладывать сбережения для магазина, он всегда хотел иметь свой собственный, когда, как всегда, некоторые местные Чернокожие Дяди Томы начали распространять слухи о его революционных убеждениях, среди местного населения.

В это время, начали поступать угрозы, чтобы мы убирались вон, от местного разъяренного общества, называемого Черный Легион.

Они носили черные балахоны вместо белых.

Вскоре, всюду, куда бы не пошёл мой отец , Черные Легионеры ославили его как "наглого негра" за то, что он хотел иметь собственный магазин, за то что не жил в негритянском квартале Лансинга, за то что распространял беспорядки и рознь среди "добропорядочных негров".

Так в Омахе, моя мать была снова беременна, на это раз моей младшей сестрой.

Вскоре после того, как родилась Ивонна, ночью 1929 года случился кошмар, это были мои первые самые яркие воспоминания.

Я помню внезапно проснулся в пугающем смятении от пистолетных выстрелов, крика, дыма и огня.

Мой отец кричал и стрелял в двух белых людей, которые подожгли дом и убегали прочь.

Наш дом горел вокруг нас.

Мы бегали , толкались, натыкаясь друг на друга , пытаясь выбежать.

Моя мать с ребенком на руках едва успела выбежать во двор, перед тем ка дом рухнул .

Я помню, как мы стояли на улице в нижнем белье, плачущие и причитающие с поникшими головами.

Белый полицейский и пожарник пришли и стояли не подалеку наблюдая, как дом сгорал до тла.

Мой отец уговорил некоторых друзей помочь нам с одеждой и жильем временно; затем он перевез нас в другой дом на окраине Восточного Лансинга.

В те дни Чернокожим не позволялось находиться в темное время суток на территории Восточного Лансинга.

Там, где располагается Мичиганский Университет, я рассказал это все аудитории студентов, когда выступал там в Январе 1963 (и встретился с моим младшим братом Робертом, впервые за долгое время, который обучался там в магистратуре на психолога).

Я рассказал им, как Восточный Лансинг преследовал нас, до такой степени, что нам пришлось снова переехать, на этот раз на две мили за город, в деревню.

Именно там мой отец построил для нас четырех комнатный дом своими руками.

Это было место, моих первых воспоминаний - этот дом был местом, где я начал взрослеть.

После пожара, я помню, что моего отца вызвали и допросили по поводу разрешения на пистолет, из которого он стрелял в белых людей, устроивших пожар.

Я помню что полиция проходя мимо нашего дом, всегда толкала вещи около дома, "просто для проверки" или "в поисках пистолета". Пистолет, который они искали и который не имел разрешения, был зашит в подушку, и они его так и не нашли.

Однако, 22ух миллимитровая винтовка и ружье моего отца, все же, были на виду; у каждого человека они были для охоты на птиц и кроликов и прочих развлечений.

После этого, в моей памяти сохранились разногласия между моими отцом и матерью.

Они, казалось, почти всегда были не в ладах.

Иногда мой отец бил её.

Возможно это имело отношение к тому факту, что у моей мамы было довольно хорошее образование.

Где она его получила я не знаю.

Но образованная женщина, я думаю, не может удержаться от соблазна поправить необразованного мужчину.

Время от времени, когда она умничала, он нападал на неё.

Мой отец был так же агрессивен по отношению ко всем детям, за исключением меня.

Старших он бил также беспощадно, если они нарушали какие-либо его правила, а у него было так много правил, что было трудно их все запомнить.

Почти все мои порки были от моей матери.

Я много думал о том, почему.

На самом деле, я полагаю, что настолько настроенный против белых людей, каким был моей отец, он так бессознательно страдал от постоянного промывания мозгов неграм белыми людьми, что был склонен благоволить светлокожим, а я был его самым светлым ребенком.

Большинство Черных родителей в те дни почти подсознательно обращались с более светлыми детьми лучше, чем с более темными детьми.

Это пришло непосредственно от рабской традиции, что "Мулат" был "лучше", поскольку он был визуально ближе к белому.

Мои два других образа отца оба за пределами дома.

Один был образом Баптистского проповедника.

Он ни когда не служил постоянным пастором в какой-либо церкви; он всегда был "выездным проповедником".

Особенно я помню его любимую проповедь: "Маленький черный поезд делает успехи ... ваши дела идут лучше!"

Я думаю это также соответствует его связям с движением возвращение в Африку, с "Черным поездом домой" Маркуса Гарвея.

Мой старший брат Филберт любил церковь, но меня она приводила в замешательство и изумление.

Я сидел и таращил глаза - смотрел, как мой отец прыгал и выкрикивал свои проповеди, его приход прыгал и кричал позади него, их души и тела были преданы пению и молитве.

Даже в таком юном возрасте, я просто не мог поверить в Христианскую концепцию Иисуса, как чего-то божественного.

И ни один религиозный человек, до моего двадцатилетия и затем во время заключения, ни мог меня убедить в этом.

У меня было очень мало уважения к большинству людей, представляющих религию.

Именно в качестве проповедника мой отец больше всего контактировал с неграми Лансинга.

Поверьте мне на слово, что те чернокожие были в плохом положении в то время.

Хотя они все еще в плохом положении, но по-другому.

Под этим я подразумеваю, что я не знаю города с более высоким процентом услужливых и введенных в заблуждение, так называемых чернокожих "среднего класса" - типичное положение чернокожих, ориентированных на интеграцию в обществе.

Недавно, я стоял в холле ООН с послом Африки и его женой, когда какой-то чернокожий подошел ко мне и сказал: "Вы меня знаете?". Я был немного смущен, потому что я подумал, что это кто-то кого я должен помнить.

Оказалось, что это был один из тех хвастливых, самоудовлетворенных негров "среднего класса" из Лансинга.

Я не заискивал.

Это был человек, такого типа, который никогда не ассоциировался с Африкой, пока наличие Африканских друзей не стало символом положения в обществе для чернокожих "среднего-класса".

В прошлом, когда я рос, такие "успешные" Лансингские негры были официантами и чистильщиками обуви.

Быть швейцаром в каком-нибудь магазине в центре города, было очень престижно.

Настоящая "элита", "шишки", "голоса расы" были официантами Лансингского Загородного Клуба и чистильщиками обуви в городской администрации.

Чернокожие, у которых действительно были деньги занимались наркотиками или управляли игорными домами или каким-либо другим способом жили за счет самых бедных, которых было больше всего.

На Лансингские заводы Олдсмобилей или Рио Чернокожих не брали на работу.

( В помните Рио? Его производили в Лансинге, и Р. Е. Олдс, в честь кого он был назван, тоже жил в Лансинге.

Когда пришла война, они наняли несколько Чернокожих уборщиков.)

Основная часть Чернокожих были на обеспечении социальной службы или голодали.

Позже настанет день, когда наша семья будет на столько бедна, что мы будем есть "дырку от бублика", но в то время, мы жили намного лучше чем большинство городских Чернокожих.

Причина была в том, что мы смогли выращивать много еды сами, проживая за городом.

Мы жили гораздо лучше, чем чернокожие в городе, которые молились на проповедях моего отца о рае на небе, в то время, как у белого человека был рай здесь, на земле.

Я знал, что накопления, которые мой отец получал от своих проповедей, были основным источником на который мы жили и одевались, он также брался за подработку, но все же то чем я больше всего гордился, было его участие и агитационная борьба за идеи Маркуса Гарвея.

Когда я был маленьким, я подслушал, как мой отец рассказал, что его сделало "стойким" человеком.

Я помню старую леди, которая ухмыляясь сказала моему отцу: "Вы пугаете этот белый народ до смерти!"

Мне помнится, что одной из причин, почему я всегда чувствовал благосклонность моего отца ко мне, это то, что я был единственный кого он иногда брал с собой на встречи U.N.I.A. Гарвея, которые он проводил в домах различных людей.

Там никогда не было больше нескольких человек одновременно - двадцать максимум.

Но и этого было много, для чьей нибудь гостиной.

Я заметил, как поведение их всех различалось, хотя иногда это были те же самые люди, которые прыгали и кричали в церкви.

Но на этих встречах и они и мой отец были более сильны, более умны и приближены к земле.

Это заставляло меня чувствовать так же.

Я слышал такие фразы, как "Адам вышел из садов рая в пещеры Европы","Африка для Африканцев","Жители Эфиопии проснитесь!". И моя отец рассказывал о том, что уже не долго осталось до того, как Африка будет полностью управляться чернокожими - "черными людьми", была фраза, которую он все время повторял.

"Ни кто не знает, когда придет час освобождения Африки. Это кажется невероятным. Это приближается. И однажды, как шторм это случится."

Я помню, как видел большие глянцевые фотографии Маркуса Гарвея, которые передавали из рук в руки.

Мой отец хранил их в большом конверте, который он всегда брал на эти встречи.

Фотографии отображали, как мне казалось толпу из миллионов Чернокожих, собравшихся позади Гарвея находившегося в красивой машине, это был большой черный человек одетый в ослепительную униформу с золотой тесьмой и носящий потрясающую шляпу с длинными перьями.

Я помню слышал, у него были черные последователей не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире, и я помню, что встречи всегда заканчивались словами моего отца, которые он произносил несколько раз, и люди после него скандировали: "Поднимайтесь, вы великая раса, вы можете выполнить то, что захотите!"

Я никогда не понимал, почему услышав, так много подобных высказываний, я, тем не менее, никогда не думал, о черных людях в Африке.

Мое представление об Африке в то время - голые дикари, каннибалы, обезьяны, тигры и тропические джунгли.

Мой отец ездил на старом черном пикапе и иногда брал меня на встречи по всей округе Лансинга.

Я помню только одно собрание, которое проходило днем(большинство из них проводились ночью) в сорока милях от Лансинга в городе Овоссо, который Чернокожие называли "Белый город".

(Овоссо знаменит, тем что является родным городом Томаса Э. Дьюи)

Как и в Восточном Лансинге, ни одному чернокожему не позволялось находиться на улице после темноты - таким образом встречи были дневными.

На самом деле, в те дни многие Мичиганские города были подобны этому.

Каждый город имел несколько чернокожих, которые проживали там постоянно.

Иногда это могла быть всего лишь одна семья, так например в соседнем городке, Мэйсон, где проживала единственная Чернокожая семья по фамилии Лайонс.

Мистер Лайонс был футбольной звездой в Мэйсонской Старшей школе, о нем сложилось хорошее мнение в городе, в следствии чего он занимался подсобными работами в городке.

Моя мать, казалось все время занималась, готовкой, стиркой, глажкой, уборкой и заботой восьмерых детях.

И она, кажется обычно, или не разговаривала, или спорила с моим отцом.

Одной из причин разногласий было, то что она была строгих идей о том, что она не ела, и не хотела, чтобы мы ели, например, свинину и крольчатину, что очень сильно любил мой отец.

Он был настоящим чернокожим Джорджии и он верил в еде в то, что мы сегодня в Гарлеме называем "негритянской кухней".

Я говорил, что моя мать была единственной кто меня порол - по крайней мере всякий раз когда она делала это, она не стыдилась, того, что соседи подумают, что она убивает меня.

Даже если она только собиралась поднять на меня руку, я открывал свой рот и позволял всему миру узнать об этом.

Если кто-нибудь проходил по дороге, она или вообще не были или только давала несколько подзатыльников.

Думая об этой теперь, я определенно ощущаю, что так же как мой отец любил меня за мой более светлый цвет кожи, чем у других детей, моя мать доставляла мне больше страданий по той же причине.

Она была очень светлая сама, но она любила только тех, кто был темнее.

Особенно Вилфред, я знаю, был её ангелом.

Я помню она сказала мне выйти из дома и "Пусть солнце светит на тебя, так ты можешь обрести некоторый цвет". Она из кожи вон лезла, чтобы я никогда не страдал от чувства цветового-превосходства.

Я уверен, что она относилась таким образом ко мне, частично, потому что она сама была светлая.

Я рано понял, что расплакавшись в знак протеста, можно добиться своих целей.

Когда мои старшие братья и сестра начали ходить в школу, временами, они приходили и спрашивали печенье с маслом или что-либо еще, а моя мать, с раздражением, говорила им нет.

Но я плакал и выражал протест, до тех пор, пока не получал то, что хотел.

Я хорошо помню, как моя мать спрашивала меня, почему я не могу быть хорошим мальчиком, как Вилфред; но я думал, что Вилфред часто оставался голодным, как раз из-за того, что был таким хорошим и спокойным.

Так, рано в своей жизни, я понял, что если ты хочешь чего-то, то лучше как-нибудь нашуметь.

Мы не только имели собственный большой сад, но так же мы разводили куриц.

Мой отец купил несколько цыплят, а моя мать их выращивала.

Мы все любили курицу.

Это было единственное блюдо, которое не вызывало споров с мои отцом.

Я особенно помню одни момент, который вызвал у меня чувство благодарности к моей матери, когда однажды я захотел и спросил её можно ли мне завести собственный сад и она позволила мне иметь свой небольшой участок.

Я любил его и хорошо о нем заботился.

Особенно я любил выращивать горох.

Я был горд, когда мы подали его на стол.

Я рвал траву в своем саду, когда появлялись первые маленькие листочки.

Я проверял грядки от червей и жучков на четвереньках и убивал и хоронил их.

Иногда, когда я заканчивал свою работу в огороде, я ложился на спину между грядками и смотрел в небо на бегущие облака и думал о разных вещах.

В пять, я, так же, начал ходить в школу, уходил из дома утром вместе с Вилфредом, Хилдой и Филбертом.

Это была школа Плезант Гроув , которую я посещал после детского сада на протяжении восьми классов.

Она располагалась на расстоянии двух миль за чертой города, и я думаю от нашего посещения её не было ни каких проблем, потому что мы были единственными чернокожими в районе.

В те дни белые люди на Севере обычно усыновляли несколько чернокожих; они не видели в них какой-либо угрозы.

Белые дети тоже не придавали нам большого значения.

Они называли нас "ниггер", "черномазый" и "Растус" так часто, что мы думали это наши настоящие имена.

Но они не думали о этом, как об оскорблении; это просто был способ их мышления о нас.

Однажды днем в 1931, когда Уилфред, Хильда, Филберт, и я пришли домой, у моей матери и отца произошел один из их скандалов.

В то время, в доме царило напряжение из-за угроз Черного Легиона.

Мой отец взял одного из кроликов, которого мы выращивали, и приказал моей матери приготовить его.

Мы держали кроликов, но продавали их белым.

Мой отец взял кролика за лапку.

Оторвал кроличью голову.

Он был на столько силен, что ему не нужен был нож, чтобы обезглавливать цыплят или кроликов.

Одним движением своих больших черных рук он просто оторвал голову и просил кровоточащее тело к ногам моей матери.

Моя мать плакала.

Она освежевала кролика, прежде чем приготовить его.

Но мой отец был на столько зол, что он хлопнул входной дверью и пошел по дороге в сторону города.

И тогда у моей мамы было это видение.

Она всегда была странной женщиной в этом смысле и всегда обладала сильной интуицией о том, что должно было произойти.

Я думаю, большинство её детей такие же.

Когда, что-то должно случиться, я чувству, ощущаю нечто.

Я никогда не чувствовал грядущих событий, так сильно, чтобы это совсем выбило меня из колеи - за исключением одного случая.

Это было, годами позже, когда я обнаружил факты о человеке, за которого, до этого открытия, я бы с радостью отдал жизнь.

Мой отец поднимался по дороге, когда моя мать крича выбежала на крыльцо.

"Эрли, Эрли" Кричала она его имя.

Она стиснула свой фартук на одной руке и побежала вниз через двор на дорогу.

Мой отец повернулся.

Он видел её.

По какой-то причине, учитывая какой злой он был когда вышел, он махнул на неё рукой.

Но она продолжала идти.

Она сказала мне позже, что делала этой, потому что, тогда она почувствовала смерть моего отца.

Весь остаток дня она была не в себе, плакала, нервничала и расстраивалась.

Она закончила готовить кролика и поставила все это блюдо в печь.

Когда мой отец не вернулся домой ко сну, моя мать обняла нас и прижала к себе, и нас охватило странное чувство, мы не знали, что делать, потому что она никогда так не поступала.

Я помню, как проснулся от того, что моя мать снова кричала.

Когда я выбрался из постели, я увидел полицию в гостиной; они пытались успокоить её.

Она натягивала на себя одежду, чтобы пойти с ними.

И все мы дети, наблюдая это, нам не нужно было говорить этого, знали, что что-то произошло с нашим отцом.

Полиция отвезла мою мать в госпиталь и отвели её в комнату, где мой отец был накрыт простынёй на кровати, она не взглянула на него, она побоялась посмотреть.

Вероятно, это было мудро с её стороны.

Череп моего отца был раздавлен, с одной стороны, как мне сказали позже.

Чернокожие в Лансинге всегда поговаривали, что на него напали, а затем положили на трамвайные рельсы, чтобы его переехало.

Его тело было разрезано почти на пополам.

В таком состоянии он прожил два с половиной часа.

Тогда чернокожие были сильнее, чем сейчас, особенно Чернокожие Джоджии.

Чернокожий родившийся в Джорджии должен был быть сильным просто, чтобы выжить.

Однажды утром мы, дети находившиеся дома получили известие о том, что он умер.

Мне было шесть.

Я могу вспомнить смутную суматоху, дом наполнился плачущими людьми, говорящими с горечью, что белые из Черного Легиона наконец-то добрались до него.

У моей матери была истерика.

В спальне, женщины держали у её носа нашатырь.

У неё еще была истерика на похоронах.

Я также не помню хорошо похорон.

Странно, главное, что я помню, это то что похороны не проходили в церкви, и это удивило меня, с тех пор как мой отец проповедовал, я был с ним там, где он проповедовал на похоронах людей в церквях.

Но его проходили в похоронном бюро.

И я помню, что во время службы большая черная муха прилетела и села на лицо моего отца, Вилфред спрыгнул со своего стула и прогнал муху прочь, вернулся на ощупь обратно в свое кресло - у нас были складные стулья - и слезы потекли по его лицу.

Когда я подошел к гробу, я помню, что это выглядело так, если бы черное сильное лицо моего отца было усыпано пудрой и я не хотел, чтобы они клали её так много.

Потом в большом четырехкомнатном доме, было много посетителей в течение следующей недели или около того.

Были хорошие друзья семьи, такие как Лайонсы из Мейсона, двенадцать миль от сюда, Уолкеры, МакГури, Лиско, Грины, Рендольфы, Тернеры и другие из Лансинга и много людей из других городов, которых я видел на собраниях Гарвея.

Мы, дети успокоились легче, чем наша мать.

Мы не могли так ясно как она видеть испытания, которые ждали нас впереди.

Когда количество посетителей сошло на нет, она занялась страховками, которыми так гордился мой отец.

Он всегда говорил, что семьи должны быть защищены на случай чьей-нибудь смерти.

Одну страховку , видимо оплатили без проблем, ту которая была на меньшую сумму.

Я не знаю величину выплат.

Я думаю, что это было не больше чем тысяча долларов, а может быть половина этого.

Но после получения денег, и после того, как моя мама потратила большую их часть на оплату похорон и других расходов, она стала ходить в город и возращяться оттуда расстроенной.

Компания, которая должна была выдать большую страховку, задерживала выплату.

Они утверждали, что мой отец совершил самоубийство.

Посетители стали приходить снова, велись печальные разговоры о белых людях: как мог мой отец стукнуть себя по голове, а затем броситься на трамвайные пути, чтобы его переехали?. Вот так мы и жили.

Моей матери было 34 года, теперь ни мужа, ни кормильца, ни защитника, чтобы позаботиться о восьми детях.

Но какая-то семейная жизрь снова наладилась.

И пока были ещё деньги за первую страховку, у нас всё было в порядке.

Вилфред, который был очень крепкий парень, стал вести себя по-взрослому.

Я думаю,он ощущал, а мы ,остальные, нет, то, что нас ожидало в переди.

Он спокойно оставил школу и отправился в город на поиски работы.

Он брался за любую работу, какую мог найти , приходил домой уставший, как собака, и отдавал всё, что заработал, матери.

Хильда, которая тоже была очень спокойной, заботилась о детях.

Филберт и я ничем не помогали.

Мы только все время дрались - дома друг с другом , а в школе объединялись и дрались с белыми детьми.

Иногда драки имели расовую природу, но они могли начинаться из-за чего угодно.

Реджинальд пришёл под моё крыло.

С тех пор как он подрос, мы стали очень близки.

Полагаю, мне нравилось опекать малыша, который восхищался мной.

Мама начала покупать вкредит.

Мой отец всегда был очень против кредитов.

Кредиты - это первый шаг в долги и назад к рабству", всегда говорил он.

Затем она сама начала работать.

Она ходила в Лансинг и бралась за различную работу по дому, или шитье для белых людей.

Они обычно не понимали,что она негритянка.

Многи белые люди в округе, не желали видеть негров в своих домах.

Всё было хорошо , пока каким-нибудь образом люди не узнавали, кто она, чьей вдовой она была.

И затем её выгоняли.

Я помню, как часто она приходила пытаясь скрыть слёзы, потому что она потеряла работу, в которой так нуждалась.

Однажды, когда кому-то из нас- Я не могу вспомнить кому именно - пришлось зачем-то пойти к ней на работу, и люди увидели нас и поняли , что она была негритянкой, её немедленно уволили, и она пришла домой плача и , на этот раз, не скрывая этого.

Когда люди из социальной службы стали приходить к нам в дом, мы приходили после школы иногда и обнаруживали их говорящих с матерью, задающих тысячи вопросов.

Они действовали и смотрели на неё и на нас, и на наш дом, так, как будто мы не люди. во всяком случае, у меня было такое чувство ,

В их глазах мы были всего лишь вещи, и это всё.

Моя мама стала получать два чека- чек из социальной службы и , я полагаю, пенсию вдовы.

Эти деньги помогали.

Но их было недостаточно, так как нас было слишком много.

Когда мы получали, примерно первого числа каждого месяца, один чек мы уже были должны его бакалейщику. полностью, если не более того,

И после этого, второго чека тоже на долго не хватало.

Мы стали катиться в пропасть.

Физически эта пропасть не ощущалась так быстро, как психологически.

Моя мать, кроме всего прочего, была ещё и гордой женщиной, и для неё было ударом то, что ей приходилось принимать подачки.

И её чувства отражались на нас.

Она грубо говорила с бакалейщиком, потому что он завысил счёт, объясняя ему, что она не была невежественной.

Она также грубо разговаривала с людьми из социальной службы, говоря, что она взрослая женщина, которая в состоянии позаботиться о своих детях, и им нет нужды постоянно ходить к нам и лезть в нашу жизнь.

И им это не нравилось.

Но ежемесячное социальное пособие было их выплатой.

Они вели себя так, будто мы были их частной собственностью.

Как бы моей матери не хотелось, она не могла избавиться от них.

Она приходила в ярость, когда они начали отводить нас, старших, в сторону по одному, на крыльцо или ещё куда-нибудь и задавать вопросы, или настраивать против матери или против друг друга.

Мы не могли понять почему, когда государство хотело выдать нам упаковки с мясом, сумки с картошкой и фруктами и всякие консервы, наша мама не любила принимать их.

Мы действительно не могли понять.

Я позже понял, что это было отчаянной попыткой моей матери сохранить свою и нашу гордость.

Гордость - это всё, что у нас оставалось, так как к 1934 году , мы начали по настоящему страдать.

Это был один из самых тяжёлых годов Депрессии, и ни у кого, кого я знаю, не было достаточно еды и не на что было жить.

Некоторые старые друзья семьи приходили к нам время от времени.

Сначала они приносили еду.

хоть это и была милостыня, моя мать принимала её.

Вилфред работал чтобы помочь.

Моя мать работала , когда могла найти какую-нибудь работу.

В Лансинге, была булочная, где за 5 центов, кто-нибудь из нас покупал пакет хлебобулочных изделий на день - черствый хлеб и печенье, и затем мы шли пешком две мили назад за город домой.

Мне кажется , наша мать знала дюжину способов, как приготовить что-нибудь с хлебом или без него.

Тушенные помидоры с хлебом, это могло быть обедом.

Что-то вроде французского тоста, если у нас были яйца.

Хлебный пуддинг , иногда с изюмом.

Если мы делали какой нибудь гамбургер к столу, там было больше хлеба чем мяса.

Печенье, которое всегда было в пакете с хлебом, его мы просто с жадностью съедали.

Но бывало, что не было даже пяти центов, и тогда мы чуть ли не падали в обморок от голода.

Моя мать тогда варила большую кастрюлю листьев одуванчика и мы их ели.

Я помню, что кто-то из глупых соседей высмеивал это, и дети дразнили нас, что мы еди "жаренную траву." Иногда, если нам везло, мы ели овсянную или кукурузную кашу три раза в день.

Или кашу утром и кукурузные лепёшки вечером.

Филберт и я были достаточно большими чтобы забросить драки и взять отцовскую винтовку 22 калибра и настрелять кроликов, которых покупали некоторые из белых соседей, живущие вверх или вниз по дороге..

Теперь я знаю, что они это делали просто , чтобы помочь, потому что они, как и все, охотились на кроликов сами.

Я помню, иногда Филберт и я брали с собой маленького Реджинальда.

Он был не очень силён, но очень гордился тем, что он с нами.

Он ставил ловушки на ондатр в небольшом ручейке за нашим домом.

И мы лежали тихонько и выжидали пока не появится ничего не подозревающие лягушки, и мы пронзали их бограми, отрезали их лапки и продавали за 5 центов парочке соседей , которые жили вверх и вниз по дороге.

Белые люди казалось были менее ограничены в своих гастрономических пристрастиях.

Затем, где-то в конце 1934 года, что-то стало происходить.

Какой-то психологический срыв, поразил нашу семью, и начал съедать нашу гордость.

Возможно это была постоянно ощущаемая очевидность того, что мы нуждались.

Мы знали раньше семьи, которые принимали помощь от государства.

Мы знали, и никому не надо было говорить это в нашем доме, что мы чувствовали себя достойно не ходя на склад, где раздавали бесплатноую еду.

И, теперь, мы были среди них.

В школе на нас сразу стали показывать пальцами , из-за того, что мы получали пособие, а иногда и говорили об этом вслух.

Казалось, что вся еда в доме имела пометку "Не Для Продажи".

Все благотворительные продукты несут на себе этот штамп, чтобы оградить получателей от их продажи.

Удивительно, что нам не приходила мысль о "Не Для Продажи", как о названии торговой марки.

Иногда, вместо того, чтобы идти домой из школы, я шел две мили вверх по дороге в Лансинг.

Я начинал "дрейфовать" он магазина к магазину, торча снаружи, где продукты, например яблоки, были выложены в коробках, бочках и корзинах, и я выискивал шанс украсть себе угощение.

Знаете, что для меня было удовольствием? Все что угодно! Или я начинал рассматривать в обеденное время дом какой-нибудь семьи, которую мы знали.

Я понимал, что они точно знали, почему я был там, но делали вид, что не знают, чтобы не смущать меня.

Они приглашали меня остаться на ужин и я жадно наедался.

В особенности, мне нравилось разглядывать и посещать дом Гоханнесов.

Они были хорошими, старыми людьми и замечательными прихожанами.

Я смотрел, как они больше всех прыгали и выкрикивали, когда мой отец проповедовал.

У них был племянник, который жил сними - они растили его, все называли его"Здоровяк", он и я хорошо ладили.

Так же с Гоханнесами проживала старая миссис Эдкок, которая ходила с ними в церковь.

Она всегда пыталась помочь всем кому могла,навещая и принося что-нибудь, если слышала, что кто-то болен.

Она была той, кто, годами позже, сказал мне то, что я запомнил на долгое время: "Малкольм, есть одна вещь, которую я люблю в тебе. Ты не хороший, но ты не пытаешься скрывать это. Ты не лицемер."

Чем больше я начинал держаться подальше от дома и посещать людей, красть из магазинов, тем более агрессивным я становился в своих наклонностях

Я никогда не хотел ничего ждать.

Я быстро рос, в большей степени физически, чем умственно.

Меня стали больше узнавать в городе, я начал осознавать особенное отношение белых людей ко мне.

Я чувствовал, что это было связано с моим отцом.

Существовала взрослая версия того, что несколько белых детей говорили в школе, намеками или, иногда, в открытую, которые действительно высказывали, то что их родители говорили - что Черный Легион или Клан убил моего отца и страховая компания обманула мою маму, отказываясь платить страховые деньги.

Когда меня стали уличать в воровстве, люди из социальной службы начали заострять своё внимание на мне, когда приходили в наш дом.

Я не могу вспомнить, как я впервые осознал, что они говорили о том, что забирают меня.

Но первое , что я помню из этой череды событий - это то, как моя мать подняла скандал по поводу того, что она в состоянии растить своих детей.

Она секла меня за воровство, а я пытался привлечь внимание соседей своими воплями.

Одна вещь, которой я всегда был горд, это то, что я ни разу не поднял руки на свою мать.

В летнее время , по ночам, в добавок к другим нашим проделкам, некоторые из нас, мальчиков, отправлялись вниз по дороге через пастбища "воровать" (прим. автор употребляет слово "coon" в значении воровать) арбузы.

Белые люди всегда ассоциировали арбузы с чернокожими и они иногда называли чернокожих "сoons' (амер. негр) среди других прозвищ, и так воровство арбузов стало обозначаться словом "cooning' .

Если белые мальчики делали это, то предполагалось, что они всего лишь поступают как Чернокожие.

Белые всегда скрывали или оправдывали всю свою вину тем, что они высмеивали или осуждали Чернокожих.

Одной Хеллоуиновской ночью, я помню, что наша группа, переворачивала старые деревенские уличные туалеты и один старый фермер - я догадываюсь, что его туалеты достаточно много раз опрокидывали в свое время - поставил ловушки на нас.

Всегда, вы подкрадываетесь сзади туалета, затем ваша команда вместе толкает его, чтобы перевернуть.

Этот фермер убрал свой туалет с ямы и поставил его непосредственно перед ямой.

И так, мы гуськом подкрались в темноте, и два белых мальчика впереди провалились в туалетную яму по шею.

Они так воняли, что мы едва могли вынести эту вонь, чтобы вытащить их оттуда, на этом Хэлоуин для нас всех закончился тогда.

Я сам едва избежал падения.

Белые так привыкли быть лидерами, но на этот раз это привело их в туалетную яму.

Таким образом, я учился различным вещам.

Я собирал клубнику, и хотя я не могу припомнить, сколько я получал за собранный ящик, но я помню что усердно поработав однажды, я заработал около доллара, это была целая куча денег в то время.

Я был так голоден, я не знал, что делать.

Я пошел к городу с мыслью купить что-нибудь хорошее поесть и один старший белый мальчик, я помню его звали Ричард Диксон, подошел и предложил сыграть в "орел или решка".

У него было много мелочи, чтобы разменять мой доллар.

Приблизительно через пол часа, вся мелочь вернулась к нему обратно, включая мой доллар и вместо того, чтобы пойти в город и купить что-нибудь, я пошел домой ни с чем, будучи огорченным.

Это все было ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, когда обнаружил, что я был обманут.

Есть способ, когда вы можете поймать и положить пятицентовик, так как вы хотите.

Это было моим первым уроком об азартных играх: если ты видишь, что кто-то все время выигрывает, он не играет в азартные игры, он жульничает.

Позже в жизни, если я продолжал проигрывать в какой-нибудь азартной игре, я замечал это очень быстро.

Это похоже на то как Негр в Америке всё время видит, как Белый человек выигрывает.

Он профессиональный игрок; он имел все карты на руках и шансы складывались в его пользу, он всегда имел дело с нашими людьми из низов.

В это время, моя мать начала посещать Адвентистов Седьмого Дня, которые переехали в дом не так далеко вниз по дороге от нас.

Они говорили с ней в течении нескольких часов за раз и оставляли буклеты, листовки и журналы ей почитать .

Она их читала и Вилфред, который вернулся в школу после того, как мы начали получать благотворительную еду, так же много читал.

Его голова всегда была погружена в какую-либо книгу.

В скором времени, моя мать стала проводить много времени с Адвентистами.

Мне кажется, что главным образом влияло на неё, было то, что у них были еще большие диетические ограничения, чем она всегда преподавала и практиковала с нами.

Как и мы, они были против поедания кролmxfnbys и свинины; они следовали законам диеты-мозаики.

Они не ели мясо непарнокопытных жывотных, или нетравоядных .

Мы начали ходить с моей матерью на встречи Адвентистов, которые проводились за пределами деревни.

Главное, что нас - детей привлекало, это то, что они подавали хорошую еду.

Но мы так же слушали.

Была горстка негров из малых городов района, но я скажу, что там было девяносто девять процентов белых людей.

Адвентисты чувствовали, что мы живем в конце времен, что скоро придет конец миру.

Но это были самые дружелюбные белые люди, которых я когда-либо видел.

В некоторой степени, тем не менее мы - дети замечали, и, когда возвращались домой, обсуждали, что они отличались от нас - так, например, недостаточное количество приправы в их еде и различие в том, как белые люди пахли.

Тем временем, люди из государственной социальной службы следили за моей матерью.

К настоящему времени, она не скрывала, что она ненавидит их и не хочет видеть их в своем доме.

Но они использовали свое право приходить и я много, много раз размышлял над тем, как они говорили с нами - детьми, как они сеяли семена раздора в наших умах.

Они спрашивали о таких вещах, как - кто был умнее других.

И они спрашивали меня почему я "так отличаюсь".

Я думаю они чувствовали, что передача детей в приемные семьи была законной нишей среди их функций и резултат будет менее неприятным, однако, они обходили это.

И когда моя мать боролась с ними, они пошли на неё через меня.

Я был их первой целью.

Я крал; это подразумевало, что я не забочусь о своей матери.

Все мы были вредными в какой-то момент, я в большей степени, чем другие.

Филберт и я сохраняли попытки борьбы.

И это было только одной из дюжины вещей, которые продолжали создавать давление на мою мать.

Я не уверен, как и когда рабочими социальной службы была впервые допущена идея того, что наша мать сходила с ума.

Но я отчетливо могу припомнить, как я услышал "сумасшедшая", в её адрес, когда они узнали, что Чернокожий, который жил в следующем доме вниз по дороге от нас, предложил дать нам немного забитой свинины - целую свинью, возможно даже две - а она отказалась.

Мы все слышали, как они назвали мою мать сумасшедшей прямо в лицо, из-за того, что она отзакалась взять хорошее мясо.

Это ни чего не значило для них, даже когда она объяснила, что мы никогда не ели свинину, что это противоречило её религиозным взглядам Адвентистов Седьмого Дня.

Они были жестоки, как хищники.

У них не было чувств, понимания, сострадания или уважения к моей матери.

Они сказали нам: "Она сумасшедшая, так как отказывается от еды". Прямо тогда, когда наш дом, наше единство, начали распадаться.

Нам приходилось нелегко, и я не помогал.

Но мы смогли сделать это, мы смогли остаться вместе.

Каким бы полохим я не был, как много проблем не причинял бы я моей матери, я любил её.

Мы узнали, что служащие социальной службы беседовали с Гоханнесами, и Гоханнесы сказали, что возьмут меня в свой дом.

Моя мать взбесилась, услышав это, и разрушители нашей семьи исчезли на какое-то время.

Это было примерно в то время, когда большой и темный мужчина из Лансинга начал приходить.

Я не помню, как и где он и моя мать встретились.

Возможно, через некоторых общих друзей.

Я не помню его профессию.

В 1935 году, в Лансинге, негры не имели ничего, что можно было бы назвать профессией.

Но мужчина, большой и черный, выглядел приблизительно так же как мой отец.

Я не могу вспомнить его имени, но нет ни какой необходимости упоминать его.

Он был одиноким мужчиной, а моя мать была вдовой всего лишь тридцати шести лет.

Мужчина был независимым, естественно она восхищалась этим.

Ей приходилось тяжело справляться с нами, а одно лишь присутствие крупного мужчины помогало.

Если у неё был бы мужчина, который мог бы обеспечить, люди из социальной службы ушли бы навсегда.

Мы все поняли даже без особых разговоров об этом.

Или, по крайней мере, у нас не было возражений.

Мы поняли это с ходу, даже с некоторым удовольствием для себя, что когда мужчина приходил, наша мать всегда одевалась в лучшее, что у неё было - она все еще была красивой женщиной - и она вела себя иначе, беззаботная и смеющаяся, какой мы не видели её годами.

Как я предполагаю, это продолжалось около года.

И затем, приблизительно в 1936 или в 1937, мужчина из Лансинга внезапно ушел от моей матери.

Он просто перестал приходить повидаться с ней.

Из того, что я понял позже, он наконец-то решил не брать на себя обязанность прокармливать восемь ртов.

Он боялся того, как нас много.

По сей день, я могу видеть ту западню, в которой была мать, будучи обремененной всеми нами.

И я могу также понять, почему он не взял такую огромную ответственность.

Но это был ужасный удар для нее.

Это было началом конца действительно для моей матери.

Когда она начала сидеть без дела и ходить говоря сама с собой - она почти, как будто, не сознавала, что мы были там - это становилось все более и более ужасающим.

Люди из социальной службы видели, что она слабела.

Именно тогда они начали предпринимаь шаги, к тому, чтобы забрать меня из дома.

Они начали говорить мне, как хорошо будет прийти в дом Гоханнесов, где Гоханнесы, Здоровяк и Миссис Эдкок - все сказали, как они любят меня и хотели бы, чтобы я жил с ними.

Я любил их всех тоже.

Но я не хотел покидать Вилфреда.

Я смотрел и восхищался моим большим братом.

Я не хотел покидать Хильду, которая была мне, как вторая мать.

Или Филберта, даже в наших драках, было чувство братского союза.

Или Реджиналда, в особенности, который был слаб из-за своей грыжи и,который смотрел на меня, как на своего большого брата, как я смотрел на Вилфреда.

И я ничего не имел, также, против младенцев Ивонны, Вэсли и Роберта.

Поскольку моя мать говорил сама с собой, все больше и больше, она постепенно становилась менее отзывчивой с нами.

И менее ответственной.

Дом становился менее опрятным.

Мы становились более неопрятными.

И теперь, обычно, готовила Хилда.

Мы дети наблюдали, как наш оплот рушится.

Это было, что-то ужасное, то что вы не могли бы исправить и все же от чего вы не могли бы убежать.

Было ощущение, что должно было произойти что-то плохое.

Мы, которые были младшими, полагались все больше и больше на относительную силу Вилфреда и Хилдьды, которые были старшими.

Когда наконец меня отправили в дом Гоханнесов, по крайней мере формально, я был рад.

Я помню, что когда я покидал дом с служащим социальной службы, моя мать сказала одну вещь: "Не позволяйте им кормить его свининой". У Гоханнесов было лучше, в большинстве случаев.

Здоровяк и я делили его комнату, и мы находили легко общий язык.

Он только не был таким же как мои родные братья.

Гоханнесы были очень религиозными людьми.

Здоровяк и я ходили в церковь с ними.

Они тогда ходили в церковь Holy Rollers.

Проповедники и прихожане прыгали еще выше и кричали еще громче, чем баптисты, которых я знал.

Они пели во всю мощь своих лёгких и качались взад и вперед, плакали и стонали, били в тамбурины и напевали.

Было жутко и казалось привидения и духи витали в воздухе, когда мы наконец-то выходили из церкви и шли домой.

Гоханнесы и Миссис Эдкок любили ходить ловить рыбу и в некоторые Субботы Здоровяк и я сопровождали их.

Я поменял школу тогда на Западную Младшую Высшую школу Лансинга.

Это был настоящий центр Негритянского сообщества, но и несколько белых ребят здесь тоже было, но Здоровяк особо ни с кем не сдружился из наших одноклассников, и я тоже .

И когда мы ходили ловить рыбу, ни ему, ни мне не нравилось просто сидеть и ждать, когда рыба дернет поплавок под водой - или заставит натянутую леску дрожать, когда мы поймали бы её.

Я понял, что должен быть некоторый умный способ получить рыбу, хотя мы никогда не обнаружили, что это за способ мог бы быть.

Мистер Гоханнес имел близких друзей среди некоторых мужчин, которые, иногда по субботам, брали меня и Здоровяка вместе с собой поохотиться на кроликов.

У меня было 22 калиберная винтовка отца; моя мать сказала, что будет правильно, если я взьму её с собой.

У стариков был "набор кролика" - стратегия, которую они всегда использовали.

Обычно, когда собака спугивает кролика и кролик начинает убегать, он так или иначе будет инстинктивно бежать по кругу и возвращаться на то место, где его изначально спугнули.

Ну, а старики просто сидели и ждали спрятавшись где-нибудь, пока кролик вернется обратно, и затем стреляли.

Я думал об этом и наконец-то я начал размышлять о плане.

Я отделюсь от них и Здоровяка и пойду в то место, где как я полагал, кролик, возвращаясь, попадется мне первому.

Это сработало, как по волшебству.

Я ловил трех и четырех кроликов, до того как они получали одного.

Удивительная вещь состояла в том, что ни один из стариков, ни разу не догадался почему так происходило.

Сами они восклицали, какой я был меткий стрелок .

Мне тогда было около 12.

Все, что я делал, должно было улучшить их стратегию, и это было началом очень важного урока в жизни - каждый раз, когда Вы находите кого-то более успешным, чем Вы, особенно когда Вы оба заняты одним и тем же делом - Вы знаете, что они делают что-то, что Вы не делаете.

Я посещал свой дом довольно часто.

Иногда Здоровяк или кто-то другой из Гоханнесов, или вдвоем, ходили со мной - иногда нет.

Я был счастлив, когда кто-то из них ходил со мной, потому что это делало испытание легче.

Вскоре люди из социальной службы планировали забрать всех детей моей матери.

Она говорила сама с собой теперь почти все время, и толпы новых белых людей, задающих вопросы, дополняли картину.

Они даже посещали меня у Гоханнесов.

Они задавали мне вопросы на крыльце или сажая в свои машины.

В конечном счете, моя мать перенесла полное нарушение сознания и постановления суда были наконец подписаны.

Они забрали её в Государственную Психиатрическую Больницу в Каламацо.

Приблизительно 70 миль от Лансинга, около полутора часов на автобусе.

У судьи МакКлелана в Лансинге была полная власть надо мной и всеми моими братьями и сестрами.

Мы были "детьми государства", суд опекал нас; он имел полную власть над нами.

Белый, отвечающий за детей чернокожего мужчины.

Ни что иное как узаконенное, современное рабство - хотя и из лучших побуждений.

Моя мать оставалась в той же самой больнице в Каламазу в течение приблизительно двадцати шести лет.

Позже, когда я все еще рос в Мичигане, я ходил посещать её время от времени.

Ничто, что я могу вообразить, не волновало меня так же глубоко, как наблюдение её жалкого состояния.

В 1963 мы вытащили мою мать из больницы, и она теперь живет в Лансинге с Филбертом и его семьей.

Это было намного хуже чем физическое заболевание, причина которого известна и от которого есть лекарство.

Каждый раз, когда я навещал её, когда наконец таки они завели на неё историю болезни, посидев с ней я чувствовал себя хуже.

Мое последнее посещение, когда я точно знал, что никогда снова не приеду навестить её, было в 1952.

Мне было 27.

Мой брат Филберт сказал мне, что во время его последнего посещения, она его немного признала.

"Местами", сказал он.

Но она не узнавала меня вообще.

Она пялилась на меня.

Она не знала кто я.

Её разум, когда я пытался говорить, чтобы достучаться до неё, был где-то в другом месте.

Я спросил, "Мама, ты знаешь какой сейчас день?" Она сказала, "Все люди ушли". Я не могу описать, что я чувствовал.

Женщина, которая произвела меня на свет, нянчила меня, наставляла, отчитывала меня и любила меня, не узнавала меня.

Это было так, как будто я пытался идти по поверхности горного хребта.

Я смотрел на неё.

Я слушал её "разговоры". Но ничего не мог сделать.

Я действительно верю, что если когда нибудь социальная государственная служба разрушила чью-то семью, то это была наша семья.

Мы хотели и попытались остаться вместе.

Наш дом не должен был быть разрушен.

Но социальная служба, суды и их доктора нанесли нам один два три удара.

И наш случай не был единственным случаем такого рода.

Я знал, что я не вернусь повидаться со своей матерью снова, потому что это моголо сделать меня очень порочным и опасным человеком - знающим, как они смотрели на нас как на числа, как на случай из их книги, не как на людей.

И знающим, что моя мать была статистической величиной, которая не должна была существовать, которая существовала из-за неудачи общества, лицемерия, жадности, нехватки милосердия и сострадания.

Следовательно, и во мне нет милосердия или сострадания для общества, которое сминает людей, а затем наказывает их, за то, что они не способны подняться под давящей тяжестью.

Я редко говорил с кем-либо о моей матери, поскольку я полагаю, что я способен убить без колебаний человека, который попытается сделать неверное замечание о моей матери.

Поэтому я намеренно не откровенничаю, чтобы какой-нибудь глупец не сделал этого.

Тогда, когда наша семья была разрушена, в 1937, Вилфред и Хилда, были достаточно взрослыми, чтобы государство позволило им остаться жить самостоятельно в большом четырех-комнатном доме, который построил мой отец.

Филберт был помещен в другую семью в Лансинге, к какой-то Миссис Хэкетт, в то время как Реджиналд и Весли пошли жить в семью называвшуюся Вильямсы, которые были друзьями моей матери.

А Ивонна и Роберт отправились жить с Вест-Индийской семьей по имени МакГури.

Хотя мы и были разделены, все мы поддерживали довольно тесный контакт в Лансинге - и в школе и за её пределами - всякий раз, когда мы могли собраться.

Несмотря на искусственно созданное разделение и расстояние между нами, мы все еще оставались очень близки в наших чувствах друг к другу.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/52608/225842

Переводчики: Andersen1313, tati125