Готовый перевод The Autobiography of Malcolm X / Автобиография Малкольма Икс: Chapter 2. Mascot

27 июня 1937 года Джо Луис победил Джэймса Дж.Брэддока и стал чемпионом мира в тяжелом весе.

И все негры в Лансинге, как и чернокожие повсюду, безумно радовались этому величайшему торжеству расовой гордости, какое когда-либо знало наше поколение.

Каждый негритянский мальчик который мог ходить, мечтал стать следующим Коричневым Бомбордировщиком ( прим. прозвище Джо Луиса - Brown Bomber англ.)

И мой брат Филберт, который уже был неплохим боксером, не был исключением.

(Я же пытался играть в баскетбол.

Я был нескладным и долговязым, но не был хорошим баскетболистом - слишком неуклюжий.) К концу года, Филберт стал выступать в любительских боях, которые проводились в Лансинге в зале Пруден.( прим Prudden Auditorium).

Он успешно преодолевал все более жесткий отбор.

Я ходил в зал посмотреть как он тренируется.

Это было захватывающе.

Возможно бессознательно я стал тайно завидовать; одного я не смог бы вынести - это если бы хоть часть восхищения, с которым ко мне относился мой младший брат Реджинаьд, досталась Филберту.

Люди считали Филберта настоящим боксером.

Я полагал , что раз мы из одной семьи, то может и я мог бы стать боксером тоже.

Таким образом я пошел на ринг..

Думаю мне было тринадцать, когда я записался на свой первый бой, но мой вес и телосложение позволили мне заявить что мне было шестнадцать, минимальный возраст и вес около 128 фунтов определили меня в категорию боксеров легкого веса.

Меня поставили на бой с белым парнем, новичком как и я, которого звали Бил Питерсон.

Я никогда его не забуду.

Когда подошла наша очередь в следующих любительских боях, все мои братья и сестры были там и смотрели вместе с другими горожанами, которых я знал.

Они были там не столько из-за Филберта, у которого уже были к тому времени почитатели, они хотели увидеть, как справится его младший брат.

Я спустился по проходу, между рядами заполненными людьми, и вышел на ринг.

Билл Питерсон и меня представили, и затем рефери свел нас и начал бормотать всю эту чушь про честный бой.

После чего ударили в гонг и мы вышли из наших углов.

Я знал, что боюсь, но я не подозревал, что Билл, как он сказал мне позже, тоже боялся.

Он так боялся, что я причиню ему боль, что отправил меня в нокдаун пятьдесят раз, как если бы он сделал это один раз.

Он так поработал над моей репутацией в негритянской округе, что я практически стал скрываться.

Чернокожий не мог быть побит белым и вернуться в свой квартал с поднятой головой, особенно в те дни, когда спорт, и, в меньшей мере, шоу бизнес, были единственными областями открытыми для негров, и,когда ринг был единственным местом, где черный мог побить белого и его бы не линчевали.

Когда я наконец перестал прятаться,знакомые негры так издевались надо мной, я знал, что должен что-то сделать.

Но худшим из моих унижений стало отношение моего младшего брата Реджинальда: он просто не упоминал о бое.

Он как-будто смотрел на меня и в то же время избегал смотреть на меня.

Поэтому я отправился обратно в зал и много тренировался.

Я бил груши и скакал на скакалке, боролся и потел.

И наконец я записался на бой с Биллом Питерсоном снова.

В этот раз бои проводились в его родном городе Алма, Мичиган.

Единственной хорошей вещью в повторном бое было то, что едва ли кто-то кого я знал смотрел его, Я был практически благодарен, тому что Реджинальда там не было.

В момент когда прозвучал гонг, я увидел кулак, затем пол ринга перед собой, и десять секунд спустя, услышал как рефери говорит "Десять !" надо мной.

Это был, вероятно, самый короткий "бой" в истории.

Я лежал там слушая счет от начала до конца, но я не мог двигаться.

Честно говоря, я не уверен, что я хотел двигаться.

Этот белый парень был началом и концом моей боксерской карьеры.

Много раз в эти последние годы, после того как я стал Мусульманином, я мысленно возвращался назад к этому бою и думал что это именно Аллах остановил меня: я мог бы превратиться в заторможенного от постоянных травм старого боксера.

Вскоре после этого я вошел в класс в шляпе.

Я сделал это преднамеренно.

Учитель приказал мне остаться в шляпе и ходить вокруг класса,пока он не скажет мне остановиться.

"Так", сказал он, "чтобы все могли тебя видеть.

Тем временем, мы продолжим урок для тех, кто пришел сюда учиться." Я все еще ходил вокруг класса , когда он встал из-за стола и повернулся к доске, чтобы написать что-то на ней.

В то время как все в классной комнате смотрели, я прошел позади его стола, схватил чертежную кнопку и положил её на стул.

Когда он повернулся, чтобы сесть назад, я был далеко от места преступления, продолжая ходить по периметру классной комнаты.

Затем он напоролся на кнопку, и я услышал как он вскрикнул и, выбегая через входную дверь, мельком увидел как он вскочил.

Я на самом деле не был шокирован, когда пришло решение о моём исключении, на основании очета о моем поведении.

Должно быть я думал, что если бы мне не надо было ходить в школу, мне бы позволили остаться с семейством Гоханнес и бродить по городу, или возможно найти работу если бы я захотел карманных денег.

Но у меня задрожали коленки когда пришел государственный служащий, которого я не видел раньше и отвел меня в суд.

Мне сказали , что я отправляюсь в исправительную школу.

Мне всё еще было тринадцать лет.

Но сначала я отравился в исправительный центр.

Он находился в Мэйсоне, Мичиган, около двенадцати миль от Лансинга.

Исправительный центр - это место, где держали всех "плохих" мальчиков и девочек округа Ингхэм, пока они ждали слушания своих дел, перед отправкой в исправительную школу.

Белого чиновника звали Мистер Мэйнард Аллен.

Он относился ко мне лучше чем чиновники из социальной службы.

Он даже нашёл слова утешения для Гоханнесов и миссис Эдкок, и для Здоровяка; все они плакали.

Но я не плакал.

С коробкой, в которой лежали некоторые мои вещи, мы поехали на его машине в Мэйсон.

Он говорил, пока вел машину, что, судя по моим школьным оценкам, если я только исправлюсь, из меня может что-то получится.

Он сказал, что исправительная школа имела неправильную репутацию; он говорил о том, что слово "исправление" (прим. англ. reform) означало - изменяться и становиться лучше.

Он сказал, что школа была действительно местом, где у таких мальчиков, как я, было время, чтобы осознать свои ошибки и начать новую жизнь, и стать тем, кем каждый гордился бы.

И он сказал мне, что леди, отвечающая за исправительный центр, миссис Сверлин, и ее муж были очень хорошими людьми.

Они дейсвительно были хорошими людьми.

Госпожа Сверлин была крупнее чем ее муж, я помню, большую, приятную, крепкую, смеющуюся женщину, а мистер Сверлин был худощавый, с темными волосами, черными усами и красным лицом, спокойный и вежливый, даже со мной.

Они тоже сразу полюбили меня .

Миссис Сверлин проводила меня в мою комнату, моя собственная комната - первая в моей жизни.

Это было одно из тех огромных, похожих на общежитие зданий, в которых содержали детей, находящихся под арестом, в то время - да часто и сейчас.

Затем я обнаружил, с удивлением, что мне разрешалось есть с четой Сверлин.

Это был первый раз, когда я ел с белыми людьми по крайней мере со взрослыми белыми людьми - со времен собраний Адвентистов Седьмого Дня.

Конечно, это не было исключительно моей привилегией.

За исключением очень проблемных мальчиков и девочек , которых держали взаперти - тех, кто убегал и был пойман и возвращен назад, или делал что-то в этом роде - все мы ели со Сверлинами, которые сидели во главе длинных столов.

У них была белая помощница на кухне, помнится её звали Люсилль Лэтроп.

(Поразительно, как эти имена всплывают в памяти, со времен, о которых я не вспоминал более двадцати лет.) Люсилль тоже относилась ко мне хорошо.

Её мужа звали Дуан Лэтроп.

Он работал где-то в другом месте, но он оставался в исправительном центре с Люсилль на выходные.

Я заметил снова, что белые люди пахли не так как мы, и что их пища отличалась на вкус, не так много специй как в негритянской кухне.

Я стал подметать и мыть полы в доме Сверлинов, как раньше мы делали со Здоровяком у Гоханнесов.

Им всем нравилось моё отношение, но независимо от их симпатии ко мне, вскоре они стали воспринимать меня как Маскота ( прим. пер. Маскот oт фр. mascotte — «человек, животное или объект, приносящий удачу». Маскоты часто используются как персонажи, представляющие потребителям товары и услуги. Для уличной рекламы, как правило, нанимают человека и обряжают его в костюм маскота.), теперь я это понимаю.

Они могли говорить о чем угодно, когда я находился там слушая их, таким же образом люди свободно говорили бы в присутствии канарейки.

Они могли даже говорить обо мне или о "черномазых" (прим. пер. англ. nigers), как будто я не понимал, что означало это слово.

Сотни раз за день, они использовали слово "нигер". Я полагаю, что у них в мыслях не было обидеть, вероятно, даже наоборот.

Так же было с поварихой, Люсилль, и её мужем, Дуаном.

Я помню однажды, мистер Сверлин, милый как всегда, вернулся из Лансинга, где он побывал в негритянском районе, и сказал миссис Сверлин прямо в моём присутствии, "я только не могу понять, как эти черномазые могут быть настолько счастливыми будучи такими бедными." Он говорил о том, как они жили в лачугах, но имели большие, яркие автомобили у дома.

А миссис Сверлин ответила, я стоял прямо там, "Нигеры такие...."

Эта сцена навсегда осталась со мной.

Так же было и с другими белыми людьми, которые приходили к Сверлинам, большинство из них- это местные политические деятели, .

Одной из их любимых тем были разговоры о "черномазых". Один из них был судьей, который слушал мое дело в Лансинге.

Он был близким другом Сверлинов.

Он спрашивал обо мне, когда приезжал, и они звали меня, он оглядывал меня с головы до пят, с таким выражением лица, как будто он рассматривал прекрасного жеребенка, или породистого щенка.

Я знал, что они болжно быть рассказывали ему, как я себя вел и как работал.

Я пытаюсь сказать, - то, что им даже в голову никогда не приходило, что я мог понять, что я был человеком , а не домашним животным.

Они не полагали, что я могу обладать такой же чувствительностью, интеллектом, и пониманием, которые они были бы готовы и желали бы обнаружить в любом белом мальчике в моем положении.

Но среди белых людей исторически сложилось такое отношение к черным, что даже когда мы находились среди них, они нас не замечали.

Даже если казалось, что они открыли дверь, она всё еще оставалась закрытой.

И так, в действительности, они никогда меня не видели .

Эту доброжелательную снисходительность, я и пытаюсь показать сегодня, этим жаждущим интеграции Неграм, в их "либеральных" белых друзьях, так называемых "хороших белых людях" - какими большинство из них так или иначе являются.

Не важно, как хорошо кто-нибудь из них к вам относится; есть вещь, которую Вы должны всегда помнить, - то, что почти никогда в действительности он не относится к Вам, как к себе и себе подобным.

Он будет с вами частично, но никогда полностью,и, в один прекрасный момент, вы обнаружите, как глубоко укоренилась в нем, подчас бессознательная, уверенность в том что белый человек лучше любого черного.

Но я только смутно подозревал о чем-то подобном во время моего пребывания в исправительном доме.

Я выполнял небольшие хозяйственные поручения, и все было хорошо.

И каждые выходные они не возражали, чтобы я прокатился по Лансингу в послеобеденное или вечернее время.

Хоть я и был не достаточно взрослым, но я определенно был довольно крупным, к тому времени, и ни у кого никогда не возникало вопросов по поводу моих прогулок, даже ночью, на улицах негритянского района.

Я должен был вырасти еще больше чем Уилфред и Филберт, которые уже, встречались с девочками на школьных танцах, и в других местах, и познакомили меня с несколькими.

Но те которым казалось нравился я, не нравились мне, и наоборот.

В любом случае, я не мог позволить себе пойти на танцы, и потратить свои несколько монет на девочек.

Поэтому,в основном, я наслаждался этими субботними вечерами болтаясь по негритянским барам и ресторанам.

Из музыкальных автоматов раздавались "Tuxedo Junction" в исполнении Ерскина Хокингса, "Flatfoot Floogie" группы Slim and Slam и им подобные мелодии.

Иногда, гастролировавшие известные группы из Нью Йорка, останавливаясь на ночь в нашем захолустье, играли на больших танцах в Лансинге.

Каждый кто имел ноги, отправлялся посмотреть на любого артиста, который имел отношение к магическому слову "Нью Йорк". Именно так я впервые услышал Лаки Томпсона и Милта Джексона, их обоих я позже имел шанс хорошо узнать в Гарлеме.

Многие молодые люди из исправительного центра, уезжали в исправительную школу, когда приходил их срок , .

Но когда подходило моё время, два или три раза - это игнорировали.

Я видел новых подростков, которые приходили и уходили.

Я был рад и благодарен.

Я знал, что это было дело рук миссис Сверлин.

Я не хотел уезжать.

Наконец, однажды она сказала, что меня примут в неполную среднюю школу в Мэйсон.

Это была единственная школа в городке.

Ни один подопечный исправительного центра никогда не отправлялся в эту школу, по крайней мере, так было раньше.

И так, я поступил в седьмой класс.

Единственными другими негритянскими детьми там были дети Лайонсов, они были младше меня и учились в младших классах.

Так случилось, что Лайонсы и я были единственными неграми.в городе.

Они пользовались уважением, насколько это возможно по отношению к чернокожим.

Мистер Лайонс был умным, трудолюбивым мужчиной, а миссис Лайонс была очень хорошей женщиной.

Она и моя мать, со слов последней, были двое из четырех уроженцев Вест-Индии во всём Мичигане.

Некоторые из белых детей в школе, как я обнаружил, были даже дружелюбнее чем дети в Лансинге.

Хотя, некоторые, включая учителей, называли меня "черномазым", легко было понять что они не подразумевали ничего оскорбительного, не более, чем семейство Сверлин.

Как единственный "нигер" в своем классе, какое-то время я был чрезвычайно популярен - я полагаю, частично это было из-за того, что я был чем-то новым.

Я пользовылся спросом и имел преимущества.

Также я пользовался особым авторитетом , потому что имел одобрение этой Очень Важной Женщины в городке Мэйсон, миссис Сверлин.

Никто в Мэйсоне не хотел бы выступить против неё.

Едва ли какой-нибудь мой школьный день обходился без того, чтобы меня не попросили присоединится к этому, возглавить то - дискуссионый клуб, школьную баскетбольную команду, или какую-рибудь внеурочную деятельность.

Я никогда им не отказывал.

Я не долго пробыл в школе, когда миссис Сверлиг, зная, что мне нужны были карманные деньги, нашла мне работу после школы, мыть посуду в местном ресторане.

Начальником там был отец одного из моих белых одноклассников, с которым я проводил много времени.

Его семья жила над рестораном.

Было приятно работать там.

Каждую пятницу, когда я получал деньги, я был на седьмом небе.

Я не помню сколько я зарабатывал, но кажется много.

Впервые в жизни у меня были деньги, заслуживающие того чтобы о них сказать, мои собственные деньги.

Как только я смог позволить себе, я купил зелёный костюм и несколько пар обуви, и, в школе, я покупал угощение для одноклассников - по крайней мере столько же сколько они для меня.

Английский и история были моими любимыми предметами.

Мой учитель английского, как мне помнится - мистер Островский, всегда давал советы как стать кем-то в жизни.

Единственное, что мне не нравилось на уроках истории - это то, что учитель, мистер Вильямс, любил пошутить на тему "нигеров".

Однажды в мою первую неделю в школе,когда я вошел в класс он запел, это была шутка " Там внизу на хлопковом поле, кто-то сказал ,что негры не воруют". Очень смешно.

Я любил историю, но после этого я не испытывал особой симпатии к мистеру Вильямсу.

Позже, я помню, как мы дошли в учебнике до раздела Негритянской истории.

Она занимала ровно один параграф.

Мистер Вильямс смеялся практически на одном дыхании, пока читал вслух , как негры сначала были рабами, потом их освободили, и какие они были ленивые, тупые и бестолковые.

Помнится, он добавил собственное антропологическое примечание, рассказав нам прерываясь на смех, что ноги негров были "такими большими, что они не оставляли следов, они осталяли дыры в земле". Стыдно признаться, но предметом, который я не любил больше всего была математика.

Я размышлял над этим.

Я думаю, причина в том, что математика не оставляет места для спора.

Если ты ошибаешься, то ошибаешься.

Всё же, баскетбол был большой частью моей жизни.

Я был в команде; мы путешествовали по соседним городкам таким как Хауэлл и Шарлотт, и где бы я не появлялся, зрители в зале выкрикивали "нигер" и " черномазый" бесчисленное количество раз.

Или называли меня "Растусом". Это не беспокоило моих товарищей по команде или моего тренера, и, честно говоря, это доставляло мне только смутное беспокойство.

У меня была такая же психология, которая заставляет Негров даже сегодня, не смотря на то, что глубоко внутри их это задевает, продолжать позволять белым говорить им какого "успеха" они добились,

Они слышали это так часто, им так промыли мозги этим, что они сами верят в это - или по крайней мере принимают.

После баскетбольных матчей обычно проходили школьные танцы.

Всякий раз когда наша команда, приходила на танцы в зал другой школы, и я был среди них, я чуствовал холодок.

Это отношение смягчалось, когда они понимали, что я не стараюсь влится в их коллектив, а держусь поближе к кому-то из своей команды или особняком.

Кажется, я изобрел способы как сделать это практически незаметно.

Даже в своей собственной школе, я чуствствовал это практически как физический барьер, что несмотря на все улыбки, не предполагалось что безмолвный Маскот будет танцевать с какой-нибудь из белых девушек.

Это было сродни какому-то психическому сигналу, исходящему не только отних, но и от меня самого.

Я горжусь, что я могу, по крайней мере, признаться себе в этом.

Я просто стоял там и улыбался, разговаривал и пил пунш, и ел сэндвичи, потом я придумывал повод и шел домой рано.

Это были обычные школьные танцы в маленьком городке.

Иногда приезжала играть какая-нибудь белая группа из Лансинга.

Но чаще всего,играл проигрыватель, который устанавливался на столе,с громкостью на полную мощность,и пластинки - скрипучие, популярные мелодии такие как"Лунная Серенада" Гленна Миллера - его группа была тогда на подъёме - или Ink Spots, которые тоже были популярны со своей песней "If I didn't care". Я проводил время думая о своем..

Многие из белых парней в Мэйсоне, так же как в школе Лансинга - особенно если они знали меня хорошо, и если мы много выходили вместе. затаскивали меня в какой-нибудь угол и уговаривали пригласить какую-нибудь белую девушку, иногда даже сестру кого-нибудь из них.

Они говорили мне, что они уже встречались с девушками, в том числе и с сестрами друг друга - или что они пытались сделать это, но не смогли.

Позже я стал понимать, что происходило: если бы они смогли уличить девушек в нарушении ужасного табу, в том, что они пошли со мной куда-то, у них было бы оружие, чтобы заставить девушек уступить им.

Казалось, что белые парни чувствовали, что я, негр, по природе своей знал больше о "романтике", или сексе чем они - что я истинктивно знал лучше, что сказать и что сделать с их собственными девушками.

Я никогда никому не говорил, что на самом деле я ухаживал за некоторыми белыми девушками, а некоторым также нравился я.

Они давали это понять разными способами.

Но каждый раз, когда между нами происходили откровенные разговоры, или мы оказывались в близких к интимным ситуациях, всегда своего рода стена возникала между нами.

С кем мне действительно хотелось иметь отношения, так это с парой негритянских девушек, с которыми меня познакомили Вилфред или Филберт в Лансинге.

Но с этими девушками я почему-то робел.

Из того, что я слышал и видел бродя субботними вечерами по негритянскому кварталу, я знал, что в Лансинге происходило расовое смешение,

Но ,как ни странно, это ни как не отразилось на мне.

Каждый негр в Лансинге, я думаю, знал что белые мужчины ездили по определенным улицам черного квартала и знакомились с негритянками, которые бродили по улицам района.

И, с другой стороны, был мост который отделял негритянский район от благоустроенных соседей, проезжая или проходя через который, белые женщины заводили знакомства с чернокожими мужчинами, которые болтались неподалёку от моста, ожидая их.

Даже в те дни, белые женщины Лансинга славились своей слабостью к неграм.

Тогда я еще не ущутил, насколько большинство белых согласны с тем мнением, что негры обладали удивительными сексуальными способностями

Там, в Лансинге, я никогда не слышал о каких-нибудь проблемах из-за этого смешения, с какой либо из сторон.

Думаю, все принимали это как должное, и я в том числе.

Однако, опираясь на свой детский опыт, приобретенный в школе Лансинга, я стал сторонником того, чтобы не связываться с белыми девочками, по крайней мере еще на пару лет.

Затем, во втором полугодии седьмого класса , меня избрали президентом класса.

Что удивило меня даже больше, чем остальных.

Но сейчас я понимаю, почему класс сделал это.

Мои оценки были одними из лучших в школе.

Я был единственный в своём классе, как белая ворона.

И я был горд; не собираюсь говорить, что это не так.

На самом деле, к тому времени, я не испытывал особых чувств по поводу того, что я негр, потому что я очень старался любым способом быть белым.

Именно поэтому, сейчас я так много времени провожу объясняя чернокожим Американцам, что они тратят время впустую стараясь "интегрироваться". Я знаю это по собственному опыту.

Я довольно упорно пытался сделать это.

" Малкольм, мы так гордимся тобой" - воскликнула миссис Сверлин , когда узнала о моём избрании.

Меня радостно приветствовали в ресторане, где я работал.

Даже чиновник, Мэйнард Аллен, который все еще приезжал иногда повидаться со мной, похвалил меня.

Он сказал, что никогда не встречал человека, который бы лучше показал что такое " исправление".

Он мне действительно нравился, за исключением одного: и теперь и ранее он намекал на то, что моя мать каким-то образом подвела нас.

Очень часто, я навещал семью Лайонсов, и они вели себя так, как будто я был одним из их детей.

Такое же теплое чувство я испытывал, когда ездил в Лансинг, чтобы навестить своих братьев и сестер, и семейство Гоханнес.

Я помню одну вещь, которая омрачает мои воспоминания о том времени: фильм "Унесенные Ветром". Когда его показывали в Мэйсоне, я был единственным негром в кинотеатре, и когда Батерфлай МакКвин появилась на сцене, мне хотелось спрятаться под стулом.

Каждую Субботу, или почти каждую, я отправлялся в Лансинг.

Мне было четырнадцать.

Вилфред и Хильда по прежнему жили сами, в старом родительском доме.

Хильда содержала дом в чистоте.

Ей легче было с этим справиться, чем моей матери с восьмью детьми постоянно путающимися под ногами.

Вилфред работал везде где мог, и по прежнему читал каждую книгу, что попадалась ему в руки.

У Филберта была репутация одного из лучших боксеров любителей в этой части штата; все в действительности ожидали, что он станет профессионалом.

Реджинальд и я наконец наладили отношения после моего фиаско на ринге.

Я очень любил навещать его и Уэсли у миссис Уильямс.

Я давал каждому из них по паре долларов на карманные расходы.

У малышей Ивонн и Роберта тоже все было в порядке, в доме леди из Вес-Индии, миссис МакГир.

Я давал им по четверти доллара; мне доставляло удовольстве наблюдать как они росли.

Никто из нас не говорил много о матери.

И мы никогда не упоминали нашего отца.

Я думаю, никто из нас не знал, что сказать.

И, я думаю, нам не хотелось, чтобы кто-нибудь ещё вспоминал нашу мать.

Время от времени мы все, все таки, отправлялись в Каламазу навестить её.

Чаще всего старшие ездили поодиночке, так как бывают такие вещи, которые ты не хочешь переживать в чьём-либо присутствии, даже в присутствии твоего брата или сестры.

В это время, посещение матери, которое запомнилось мне больше всего, произошло в конце седьмого класса, когда взрослая дочь нашего отца от первого брака, Элла, приехала из Бостона повидать нас.

Вилфред и Хильда переписывались с Эллой, и я, по настоянию Хильды, написал ей от Сверлинов.

мы все были взволнованы и счастливы когда в своем письме, она сказала, что приезжает в Лансинг.

Я думаю наибольшим впечатлением от визита Эллы для меня стало то, что она была первой по настоящему гордой черной женщиной, которую я когда-либо встречал.

Она откровенно гордилась своей темной кожей.

Это было неслыханно среди негров в те дни, особенно в Лансинге.

Я не знал точно когда она приедет.

И тогда, однажды днем, я вернулся после школы домой и она была там.

Она обняла меня, отстранилась и оглядела с головы до пят.

Женщина внушительных размеров, наверное, даже крупнее миссис Сверлин.

Элла была не просто темнокожей, но как и наш отец, она была блестящего черного цвета

То как она сидела, двигалась, говорила, делала что-то, свидетельствовало о том, что этот человек делает именно то, что хочет.

Это была та женщина, которой часто хвастался мой отец, так как она увезла многих членов своей семьи из Джорджии в Бостон.

У неё была собственность, часто говорил он, и она была "в обществе". Она приехала на Север без ничего, она работала и накопила денег, которые инвестировала в недвижимость, которую построила в долине, а потом она начала высылать деньги в Джорджию своей сестре, брату, кузену, племяннице, племяннику, чтобы они могли приехать в Бостон.

Все что я слышал об Элле отражалось в её внешности и поведении.

Я никогда не был так впечатлен кем-то.

У неё был второй брак; её первый муж был врачом.

Элла распрашивала меня о моих делах; она уже слышала от Вилфреда и Хильды о моём избрании президентом класса.

Она особенно интересовалась моими оценками, и я побежал и принес мои табели успеваемости.

Тогда я был одним из трёх лучших учеников в классе.

Элла меня похвалила.

Я спросил её о её брате Эрле и сестре Мэри.

У неё были прекрасные новости, что Эрл пел в какой-то группе в Бостоне.

Он пел под псевдонимом Джимми Карлетон.

У Мэри тоже всё было хорошо.

Элла рассказала мне и о других радственниках по её линии.

О некоторых, кому она помогла выбраться из Джорджии, я даже не слышал.

Они, в свою очередь, помогли другим

"Нам Литтлам надо держаться вместе" сказала Элла.

Меня потрясло то, что она сказала, а ещё больше то, как она это сказала.

Я стал маскотом; наша семья распалась; я почти забыл о том , что я один из Литтлов.

Она рассказала, что разные члены семьи имели хорошую работу, а у некоторых даже был свой бизнес.

У большинства из них была частная собственность.

Когда она предложила всем нам, Литтлам из Лансинга, отправиться с ней к нашей матери, мы все были благодарны.

Мы все почувствовали, что если кто-то и мог что-то сделать, чтобы помочь нашей матери выкарабкаться и вернуться, то это была Элла.

Как бы то ни было, мы все впервые вместе поехали с Эллой в Каламазу.

Наша мать улыбалась, когда её привели.

Она очень удивилась, увидев Эллу.

Они представляли разительный контраст,обнимая друг друга, худая почти белая женщина и крупная чернокожая .

Я плохо помню остальную часть этого визита, за исключением того, что мы много говорили, и Элла держала все под контролем, и мы уехали все вместе, чувствуя себя лучше чем когда-либо в данных обстоятельствах.

Я знаю, что впервые, я чувствовал себя как будто навестил больного человека, который просто медленно шел на поправку.

Несколько дней спустя, побывав во всех домах, где каждый из нас жил, Элла покинула Лансинг и вернулась в Бостон.

Но перед отъездом она попросила меня писать ей регулярно.

И она предложила мне провести летние каникулы в Бостоне.

Я ухватился за эту возможность.

Тем Летом 1940, в Лансинге я сел на автобус компании Грэйхаунд до Бостона со своим картонным чемоданом, одетый в свой зеленый костюм.

Даже если кто-то повесил бы мне табличку "деревенщина" на шею , это не выглядело бы более очевидным.

В то время не было остановок; автобус останавливался, при появлении пассажира или стада коров.

С моего места- как вы можете догадаться- оно было в конце автобуса, я с глупым видом таращился в окно на проносящуюся мимо Америку белых людей, казалось прошел месяц, но на самом деле всего полтора дня.

Когда мы наконец приехали, Элла встретила меня на вокзале и отвезла домой.

Дом находился на Ваумбэк стрит в районе Шуга Хилл в Роксбери, Гарлем, Бостон.

Я познакомился со вторым мужем Эллы, Франком, который был военным, и с её братом Эрлом, певцом, который взял псевдоним Джимми Карлетон, он очень отличался от своей старшей сестры.

Забавно, что я считал Мэри сестрой Эллы, хотя она была всего лишь на половину сестра ей, так же как Элла мне.

Возможно это было потому что Элла и я были гораздо ближе по духу; мы были доминирующими людьми, а Мэри всегда была мягкой и спокойной, почти робкой.

Элла занималась дюжиной вещей.

Она состояла в даже не знаю скольких клубах.; она была лидером местного, так называемого, " черного сообщества". Я встретил и познакомился с сотней черных людей , их разговоры и манеры жителей большого города, поражали меня на столько, что я постоянно сидел с открытым от удивления ртом.

Я не мог притворятся безразличным, даже если бы попытался.

Люди мимоходом говорили о Чикаго, Детройте, Нью Йорке.

Я и не знал , что в мире столько Негров, сколько я видел в центре Роксбери вечером, особенно по Субботам.

Неоновые огни, ночные клубы, бильярдные, машины, в которых они ездили! Из ресторанов по улицам разносился запах богатой, жирной, домашней негритянской кухни! Из музыкальных автоматов доносились мелодии Нокинса, Эрскина, Дьюка Элингтона, Кути Вильямса и дюжины других.

Если бы кто-то сказал мне тогда, что однажды я узнаю их лично. Я навряд ли поверил бы.

Самые известные группы, такие как эти, выступали в концертном зале "Роузлэнд", и в бостоне на аваню Массачусетс, одну ночь для чернокожих, другую для белых

Впервые мне встречались черно-белые пары, гуляющие держась за руки.

А по Воскресеньям, когда Элла, Мэри или ещё кто-нибудь брали меня в церковь, я видел такие церкви для чернокожих, каких никогда не видел прежде.

Они были на много красивее, чем церковь для белых, которую я посещал в Мэйсоне, Мичиган.

Там, белые люди просто сидели и читали молитвы; но Бостонские Негры, как и любые другие чернокожие, которых я видел на службе, полностью отдавались молитве и душой и телом.

Я написал два или три письма Вилфреду, которые были адресованы всем в Лансинге.

Я сказал, что расскажу все им, когда вернусь.

Но я не смог.

Когда я вернулся и пошел в восьмой класс, меня стал раздражать Мэйсон, и, впервые в жизни, меня стало беспокоить то, что я нахожусь среди белых людей.

Я постоянно думал обо всём, что я увидел в Бостоне, и о том как я себя чувствовал там.

Я знаю сейчас, что тогда я впервые почувствовал, что действительно являюсь частью множества таких же как и я людей.

Мои белые одноклассники, семья Сверлин, люди в ресторане, где я работал, заметили эту перемену во мне.

Они говорили:"Ты ведёшь себя странно.

Ты сам на себя не похож, Малкольм.

В чём дело?" Не смотря на это, я был одним из лучших в классе..

Самые высокие школьные достижения, как мне помнится, распределялись между мной, девочкой по имени Одри Слоу и мальчиком, которого звали Джимми Коттон.

Так и продолжалос , что я становился всё более раздраженным и обеспокоенным в первом полугодии.

И затем, однажды, как раз когда те из нас, кто сдал экзамены успешно, должны были перейти на следующую ступень обучения ( 8-А), после которой мы преходили в старшие классы, произошло событие, которое стало первой главной поворотной точкой в моей жизни.

Так случилось, что я был один в классе с моим учителем английского мистером Островским.

Это был высокий румяный мужчина с густыми усами.

Под его руководством я заработал некоторые из своих самых высоких оценок, он всегда давал мне понять, что симпатизирует мне.

Он был, как я уже упоминал, прирожденным "советчиком", в том, что ты должен прочесть, сделать, о чём подумать и всё в таком роде.

Мы часто не по-доброму шутили над ним: почему он преподавал в Мэйсоне, а не где-то ещё, добиваясь успеха в своей жизни, как он всё время советовал нам? Я знаю, что, возможно, в тот день он не хотел ничего плохого, когда дал мне совет.

Не думаю, что он хотел навредить мне.

Это просто было в его природе белого Американца.

Я был одним из его лучших учеников, одним из лучших учеников в школе, но все что он мог видеть для меня - это какое-то будущее " на своем месте", которое практически все белые представляют возможным для негров.

Он сказал мне, "Малкольм, тебе надо подумать о карьере.

Ты когда-нибудь задумывался над этим?" Честно говоря, нет.

Я никогда не пытался понять, почему я ответил ему, "О, да, сэр, я думал, я хотел бы стать юристом. В Лансинге не было юристов - ни, тем более, докторов - негров, в те дни, которые соответствовали бы тому, что я себе представил.

То, что я дествительно знал наверняка, это то, что юристы не моют посуду, как я.

Мистер Островский выглядел удивлённым, я помню, как он откинулся на спинку стула, закинув руки за голову.

Он ухмыльнулся и сказал, "Малкольм, одна из главных потребностей в жизни - это быть реалистом."

Не пойми меня неправильно, сейчас.

Мы все здесь любим тебя, ты знаешь это.

Но ты должен реалистично подходить к тому, что ты чернокожий.

Юрист - это не реальная цель для нигера.

Тебе надо подумать о том, кем ты можешь быть.

Ты хорошо мастеришь что-то.

Все восхищаются твоими плотницкими работами.

Не хотел ли бы ты занятся плотничным делом? Люди любят тебя - ты бы имел много работы. Чем больше я думал о том, что он сказал, в последствии, тем больше это меня волновало.

Это засело у меня в голове.

Но действительно меня это начало тревожить, когда мистер Островский начал давать советы всем моим одноклассникам.

Большинство из них сказали, что планируют быть фермерами.

Но тех, кто хотел придумать что-то свое, попробовать что-то новое, их он поддерживал.

Некоторые, в основном девочки, хотели стать учителями.

Несколько человек хотели попробовать себя в других профессиях, так например, один парень хотел стать консультантом по сельскому хозяйству; другой - ветеринаром; ещё одна девочка хотела стать медсестрой.

Они все рассказали свои планы мистеру Островскому, и он поддержал их стремления.

Хотя, едва ли, кто-то из них имел такие оценки как у меня.

Удивительно, что я никогда не думал об этом раньше, но я осознал, что кем бы я ни был, я был умнее практически всех этих детей.

Но, видимо, я всё ещё был не достаточно умен в их глазах, чтобы стать тем, кем я хотел.

Именно тогда, я стал внутренне меняться .

Я оторвался от белых людей.

Я приходил на урок, отвечал, когда меня спрашивали.

Мне стало физически сложно даже просто сидеть на уроках мистера Островского.

Если раньше слово "нигер" прозвучавшее мне вслед не волновало меня, то теперь я всегда слышал его, я останавливался и смотрел на того, кто это сказал.

Их удивляло, что я это делал.

Я не слушал "ниггер" и "Что не так?" - что выглядело так, как будто бы я хотел чтобы мне это повторяли.

Никто, и учителя в том числе, не могли понять, что на меня нашло.

Я знал, что меня обсуждали.

Ещё несколько недель я вел себя так же в ресторане, где мыл посуду и у Сверлинов.

И вскоре, миссис Сверлин позвала меня в гостинную, там был чиновник Мэйнард Аллен.

Я понял по их лицам, что что-то должно случиться.

Она сказала, что никто не может понять почему, после того как я преуспел в школе и на работе и в жизни с ними, и после того, как все в Мэйсоне полюбили меня - я вдруг начал вести себя так, как будто не был счастлив здесь больше.

Она сказала, что, по её мнению, мне не следует оставаться дольше в исправительном центре, и что, всё улажено, чтобы я отправился жить в семью Лайонс, которые так меня любили.

Она встала и протянула мне руку.

" Полагаю, я спрашивала тебя сотни раз, Малкольм - не хочешь ли ты мне сказать, что случилось," Я пожал её руку, и сказал, "Ничего, миссис Сверлин". Потом я вышел, собрал свои вещи и спустился вниз.

В дверях гостинной я увидел, как она вытирала слёзы.

Я почувствовал себя плохо.

Я поблагодарил её и вышел в парадную дверь к мистеру Аллену, который сопроводил меня к Лайонсам.

Мистер и миссис Лайонс и их дети, в течении двух месяцев, пока я жил с ними, заканчивая восьмой класс,также пытались узнать что же было не так со мной.

Но и им я не смог сказать этого.

Каждую субботу я навещал своих братьев и сестер в Лансинге и почти через день писал Элле в Бостон.

Не объясняя причин, я сказал Элле, что хотел бы жить там.

Я не знаю, как ей удалось организовать, что официальное опекунство надо мной, было передано из Мичигана в Массачусетс, и в ту же неделю, как я окончил восьмой класс, я снова сел в автобус фирмы Грейхаунд направляющийся в Бостон.

Я думал об этом много раз с тех пор.

Ни один поступок в моей жизни не имел более кардинальных и глубоких последствий.

Если бы я остался в Мичигане, я, возможно, женился бы на одной из тех Негритянских девушек, которых я знал и,которые мне нравились, в Лансинге.

Я мог бы стать одним из чистильщиков обуви у здания законодательного собрания, или официантом в загородном клубе Лансинга, занимался каким-нибудь физическим трудом, который в те дни считался "успешным" среди Негров Лансинга, или даже стал плотником.

Что бы я ни делал с тех пор, я делал это так, чтобы добиться успеха.

Я часто думал, что, если бы мистер Островский поддержал меня в моём желании стать юристом, сегодня я, возможно, был бы одним из профессионалов городской буржуазии, потягивал бы коктейли и не стал бы представителем общественности и лидером угнетенных черных масс, пока старался бы схватить побольше крошек с богатого стола двуличных белых людей, в общество которых, они жаждут "интегрироваться".

Хвала Аллаху, что я отправился в Бостон именно тогда.

Если бы я этого не сделал, я, наверное, до сих пор был бы подвергающимся идеологической обработке черным Христианином.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/52608/225845

Переводчики: tati125, Andersen1313