Готовый перевод Four: a Divergent collection / Четыре: Инициируемый | Initiate

Четыре: Инициируемый. Рассказ к Дивергенту.

В тренировочном зале пахнет тяжелыми тренировками, потом, пылью и обувью. Каждый раз, когда мой кулак с ударом встречает боксерскую грушу, костяшки пальцев пронзает острая боль. После недели бесстрашных боев они просто раскалываются.

- Ну, полагаю, ты видел списки на доске, - говорит Амар, прислонясь к дверному косяку. Он скрещивает руки.
- И понял, что завтра ты против Эрика. Иначе вместо этого ты пошел бы в комнату пейзажа страха.

- Сюда я тоже прихожу, - говорю я и отхожу от груши, встряхивая руками. Иногда я сжимаю руки так сильно, что кончики пальцев немеют.

Я почти провалил мой первый бой против дружелюбной девушки - Мии. Я не знал, как одержать победу, не ударив ее, и я не мог сделать ей больно. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока она не использовала удушающий захват и вид по краям начала застилать чернота. Инстинкты взяли вверх надо мной, и в результате один жесткий удар локтем в челюсть сбил ее с ног. Я до сих пор чувствую вину, нарастающую во мне, когда начинаю думать об этом.

Второй бой я тоже почти проиграл, он был против парня побольше, из Искренности, его звали Шон. Я изнурил его, вставая на ноги каждый раз, когда он думал, что уже покончил со мной. Он не знал, что идти, несмотря на боль - одна из моих старейших привычек, выученная мной еще маленьким, как грызть ноготь на большом пальце или держать вилку в левой руке вместо правой. Теперь мое лицо пестрит синяками и порезами, но я удостоверился в себе.

Завтра моим противником станет Эрик. Чтобы победить его, понадобится что то большее, чем продуманные движения или выносливость. Нужна будет техника, которую я не учил, сила, которой у меня нет.

- Да, я знаю, — смеётся Амар. — Видишь ли, я много времени трачу, чтобы понять, что ты задумал, поэтому я расспрашиваю людей. Оказывается, ты здесь каждое утро и в комнате пейзажа страха каждую ночь. Ты не общаешься с другими инициируемыми. Ты постоянно устаёшь и спишь, как убитый.

Капля пота скатывается за моим ухом. Я вытираю её обмотанными пальцами, потом провожу рукой по лбу.

- Вступить во фракцию — это не только пройти инициацию, понимаешь ли, — говорит Амар и цепляется пальцами за цепь, на которой висит груша, пробуя её на крепость. — Большинство бесстрашных находят своих лучших друзей во время инициации — включая возлюбленных, и так далее. Врагов тоже. Но ты, похоже, решил не заводить ни того, ни другого.

Я видел, как другие инициируемые вместе делают пирсинг, появляются на тренировках с красными носами, ушами и губами, в которых торчат украшения, или строят дворцы из объедков в столовой. Я и представить не мог, что я могу стать одним из них или должен стать.

Пожимаю плечами.
- Я привык быть один.

- В общем, мне кажется, ты скоро сорвёшься, и я не хотел бы присутствовать при этом, — говорит он. — Давай. Наша компания сегодня вечером играет. В игру для бесстрашных.

Я ковыряю ленту, покрывающую одну из моих костяшек пальцев. Я не должен выходить и играть в игры. Я должен оставаться здесь и тренироваться, а затем спать, чтобы завтра быть готовым.

Но этот голос, говорящий "должен", сейчас звучит для меня как голос отца, требующий вести себя хорошо, чтобы изолировать меня от общества. И я перешел сюда, потому что был готов перестать слушать этот голос.

- Я предлагаю тебе кое-какой Бесстрашный статус, без конкретных на то оснований, просто основанный на сочувствии к тебе, - говорит он. - Не будь глупцом, упуская эту возможность.

- Хорошо, - говорю я. - Что за игра?
Амар просто улыбается.

- Игра называется Слабо́. - Бесстрашная девушка, Лорен, держится за поручень на одной из стен вагона поезда, но продолжает раскачиваться и почти выпадает, затем хихикает и тянет себя назад внутрь, будто бы поезд не подвешен двумя этажами выше земли, будто она не сломала бы себе шею, если бы упала.

В ее свободной руке серебряная фляжка. Это многое объясняет.

Она наклоняет голову.
- Первый человек выбирает кого-то и бросает ему вызов, чтобы тот выполнил что-то. Затем этот человек выпивает, выполняет задание и поучает возможность бросить вызов кому-либо еще. И к моменту, когда все выполнили свои задания - или провалили их - мы, чуток поднабравшиеся, спотыкаясь, отправляемся домой.

- Как победить? - кричит один из бесстрашных с другой стороны вагона. Это ссутулившийся парень, сидящий напротив Амара, как будто они старые друзья или братья.

Я не единственный инициируемый в вагоне. Напротив меня Зик - первый прыгнувший - и девушка с каштановыми волосами, прямой челкой и пирсингом в губе. Все остальные постарше, все из Бесстрашия. Они ведут себя легко и свободно: опираются друг на друга, бьют в руку один другому, взлохмачивают волосы. Чувствуется дух товарищества, и дружба. И ничего из этого мне не знакомо. Я пытаюсь расслабиться, обхватывая колени руками.

Я действительно Стифф.

- Ты выигрываешь, если не будешь анютиными глазками, - говорит Лорен. - И да, по новым правилам, ты выигрываешь, если не задаешь глупых вопросов.

- Я буду первой, потому что алкоголь у меня, - добавляет она. - Амар, ты должен пойти в библиотеку Эрудитов, пока все Носы учатся, и прокричать что-нибудь непристойное.

Она завинчивает крышку фляги и бросает ему. Все дружески кричат, пока Амар открывает флягу и делает глоток неизвестной жидкости из неё.

- Скажешь мне, когда будет моя остановка! — перекрикивает он остальных. Зик машет мне рукой.
- Эй, ты ведь переходник, да? Четыре?

- Да, — говорю я. — Ты хорошо прыгнул первым.

Я осознаю, слишком поздно, что, возможно, для него это неприятное воспоминание — неудачно поставленная нога и потеря равновесия испортили момент его триумфа. Но он просто смеётся.

- Да, не самая удачная попытка, — говорит он.

- Зато никто другой не осмелился, — говорит девушка сбоку от него. — Кстати, я Шона. Это правда, что у тебя только четыре страха?

- Потому меня так и назвали, — отвечаю я.

- Ого. - Она кивает. Видно, что она поражена, и это заставляет меня сесть прямее.
- Наверное, ты родился бесстрашным.

Я дёргаю плечами, показывая, что сказанное ей, в принципе, может быть правдой, хотя я точно уверен, что это ложь. Она не знает, что я пришел сюда для того, чтобы вырваться из жизни, которая была мне приготовлена, что я тяжело борюсь, чтобы пройти инициацию, чтобы мне не пришлось признать, что я самозванец. Родился отречённым, результат был Отречением, а я - в пристанище Бесстрашных.

Уголки её рта опускаются, как будто она подумала о чём-то печальном, но я не спрашиваю об этом.
- Как проходят твои бои? — спрашивает меня Зик.

- Нормально, — говорю я и машу рукой перед своим лицом в шрамах. — Ты и сам прекрасно это видишь.

- Смотри-ка сюда, - Зик поворачивает голову и демонстрирует мне большой шрам на нижней стороне челюсти. - Это

подарочек от одной девушки.

Большим пальцем он показывает на Шону.

- Он побил меня, - говорит Шона. - Но и я один раз хорошенько ему врезала. Я продолжаю проигрывать.
- И тебя не беспокоит то, что он тебя ударил? - говорю я.

- С чего бы это? — спрашивает она.

- Не знаю, — говорю я. — Потому что… ты девушка?

Она поднимает брови.
- Что, ты думаешь, я не могу держаться, как все, потому что я отягощена женскими органами? - Она указывает на свою грудь, и я ловлю себя на том, что пялюсь где-то секунду, прежде чем вспоминаю, что надо отвести глаза, и моё лицо заливается краской.

- Извини, — говорю я. — Я не это имел в виду. Просто я не привык к этому. И остальному.

- Да, я поняла, — говорит она, и нельзя сказать, что сердито. — Но ты должен знать кое-что о Бесстрашии -

здесь не имеет значения, женщина ты, мужчина, кто угодно. Важна твоя отвага.

Потом Амар поднимается, принимает драматическую позу, положив руки на бёдра, и шагает к открытой двери. Поезд ныряет, но Амар вообще ни за что не держится, он просто двигается и наклоняется синхронно с качкой вагона. Все поднимаются, и Амару приходится прыгнуть первым. Он отправляет себя в ночь. Остальные устремляются за ним, и я даю людям за моей спиной нести меня к выходу. Я боюсь не скорости поезда, а высоты, но здесь поезд идёт близко к земле, поэтому я не боюсь прыжка. Я приземляюсь на обе ноги, пробежав несколько шагов перед полной остановкой.

- Ты смотри, уже натренировал ноги для поезда, — говорит Амар, хватая меня под локоть. — Давай, глотни. Вижу, тебе это нужно.

Он протягивает фляжку.

Я никогда не употреблял алкоголь. В Отречении его не пьют, поэтому достать его было невозможно. Но я вижу, как оно расслабляет людей, и мне отчаянно хочется избавиться от ощущения, что моя кожа обтягивает меня слишком туго, поэтому я не колеблюсь: беру флягу и пью.

Алкоголь жжет, а на вкус он как лекарство, но это быстро проходит, оставляя во мне тепло.

- Молодец, - говорит Амар, подходит к Зику, оборачивает руку вокруг его шеи и прижимает его голову к своей груди. - Вижу, ты познакомился с моим юным другом Иезекиилем.

- Если моя мать называет меня так, то это не значит, что и ты должен, - говорит Зик, отталкивая от себя Амара. Он смотрит на меня.
- Дедушка и бабушка Амара дружили с моими родителями.

- Дружили?

- Ну, мой отец умер, то же случилось с дедом и бабкой, - отвечает Зик.
- А с твоими родителями что? - спрашиваю я Амара.

Он пожимает плечами.
- Умерли, когда я был маленьким. Авария на поезде. Очень грустно. - Он скалится, как будто бы это не так. - А дед с бабкой прыгнули после того, как я стал полноценным членом Бесстрашия. - Он делает жест, напоминающий клин, иллюстрируя нырок.

- Прыгнули?

- О, не рассказывай ему, пока я здесь, - произносит Зик, тряся головой. - Не хочу увидеть его взгляд.

Амар не обращает внимания. - Пожилые Бесстрашные иногда прыгают в неизведанные части пропасти, когда достигают определенного возраста. Либо ты это делаешь, либо становишься афракционером, -рассказывает Амар. - А мой дед был действительно болен. Раком. Бабушка не хотела продолжать жить без него.

Он поднимает голову к небу, и его глаза отражают лунный свет. Ненадолго мне показалось, что он

показывает мне свою секретную сущность, бережно спрятанную под обаянием, юмором и бравадой Бесстрашных, и это пугает меня, потому что секретная сущность сурова, холодна и грустна.

- Мне очень жаль, - говорю я.

- В конце концов, я должен был попрощаться, - произносит Амар. - Чаще всего смерть приходит вне зависимости от того, сказал ты "прощай" или нет.

Скрытая личность исчезает вместе с тенью улыбки, и Амар догоняет остальных из группы с фляжкой в руке. Я остаюсь позади с Зиком. Он подпрыгивает, одновременно и неловко и грациозно, как дикая собака.

- А что насчет тебя? - спрашивает Зик. - У тебя есть родители?
- Один, - отвечаю я. - Моя мать умерла много лет назад.

Я помню похороны, на которые пришли все Отреченные, заполнившие наш дом тихой болтовней, оставаясь с нами в нашем горе. Они приносили нам еду в металлических лотках, накрытых фольгой, убирались на кухне и собрали всю ее одежду в коробки за нас, чтобы нигде в доме не осталось ни единого напоминания о ней. Я помню, как они шептались о том, что она умерла при родах другого ребенка. Но я помню ее несколькими месяцами раньше, стоящую рядом с комодом, застегивающую ее свободную рубаху поверх узкой футболки, ее живот был плоским. Я легонько трясу головой, очищая память. Она мертва. Это детские воспоминания, они ненадежные.

- А твой отец нормально отнёсся к твоему выбору? - спрашивает он. - Скоро День Посещений, ты же знаешь.
- Нет, - отвечаю я холодно. - Ему это всё не нравится.

Мой отец не придёт на День Посещений. Я в этом уверен. Он больше никогда не заговорит со мной.

Сектор Эрудитов чище любой другой части города, каждый клочок мусора или обломок убирается с тротуара, каждая трещина на улице замазана дёгтем. Я чувствую, что должен идти аккуратно, чтобы не испортить тротуар своими кроссовками. Другие бесстрашные идут беззаботно, подошвы их ботинок издают стучащие звуки, будто капли дождя.

В штаб-квартирах каждой из фракций разрешено оставлять освещенным в полночь лишь вестибюль, но в остальных местах должно быть темно. Здесь, в секторе Эрудитов, каждое здание, являющееся частью штаб-квартиры, больше напоминает столб света. В окнах, мимо которых мы проходим, видно эрудитов, они сидят за длинными столами, уткнув носы в книги или экраны или тихо разговаривают друг с другом. Молодёжь и старики сидят вместе за каждым столом, в своих безупречных синих одеждах, с приглаженными волосами и больше половины из них в блестящих очках. "Тщеславие", - так бы сказал отец. Они настолько озабочены тем, чтобы выглядеть умными, что становятся похожими на дураков.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на них. Они не кажутся мне тщеславными. Они выглядят как люди, которые стараются выглядеть настолько умными, насколько умными они являются. Если это подразумевает ношение очков без предписаний, то не мне их судить. Они могли бы стать приютом, который я выбрал. Вместо этого я нашел убежище, которое смеётся над ними из-за окон и которое посылает Амара в их вестибюль, чтобы тот вызвал переполох.

Амар достигает дверей центрального здания Эрудитов и проходит через них. Мы наблюдаем за ним снаружи, хихикая. Я разглядываю сквозь двери портрет Джанин Мэтьюс, висящий на стене напротив. Ее блондинистые волосы туго стянуты сзади, а голубая рубашка застегнута до горла. Она красива, но это не единственное, что я замечаю в ней. Я замечаю ее сметливость.

И кроме того - может, мне почудилось, но разве она не выглядела немного испуганной?

Амар вбегает в вестибюль, игнорируя протест Эрудитов за стойкой регистрации, и кричит:
- Эй, Носатые! Зацените!

Все Эрудиты в вестибюле отрывают взгляд от книг и экранов, а Бесстрашные разражаются

смехом, когда Амар поворачивается, показывая им голую пятую точку. Эрудиты, находившиеся за стойкой, обегают вокруг нее, чтобы его поймать, но Амар натягивает штаны и бежит к нам. Мы тоже начинаем бежать, улепетывая от дверей.

Я ничего не могу поделать с этим: смех просто разрывает меня, и я удивляюсь, как сильно живот начинает болеть от этого. Зик бежит возле моего плеча, и мы направляемся к рельсам, бежать-то больше некуда.

Амар добирается до аллеи последним, его руки подняты, и мы поздравляем его. Он протягивает фляжку, будто бы это трофей, и показывает на Шону.

- Мелкая, - говорит он. - Ты должна взобраться на скульптуру на здании Уровней. - Она ловит флягу, когда он кидает её, и делает глоток.

- Замётано, - отвечает она, ухмыляясь.

К моменту, когда очередь доходит до меня, почти все уже пьяные, идут пошатывающимися шагами и смеются над каждой шуткой, невзирая на степень ее глупости. Несмотря на холодный воздух, я чувствую тепло, но мой рассудок все еще ясен, принимая во внимание все ощутимое мною в ночи: насыщенный запах болота и пузырящийся смех, сине-черное небо и силуэт каждого здания на его фоне. Мои ноги болят от бега, ходьбы и лазанья, и я до сих пор не выполнил брошенного кем-нибудь вызова.

Сейчас мы находимся недалеко от штаб-квартиры Бесстрашия. Дома прогибают под собой землю.

- Кто остался? - спрашивает Лорен, ее глаза пробегаются по нашим лицам, пока не останавливаются на моем. - О, инициируемый из Отречения, названный, как номер. Четыре, верно?

- Да, - отвечаю я.

- Стифф?, - парень, который так уютно сидел возле Амара, смотрит на меня. Его речь нечленораздельна. Он тот, кто сейчас держит флажку, тот, кто будет бросать вызов следующему. Я так долго смотрел на то, как люди взбираются на высокие строения, видел, как они прыгают в темные отверстия и блуждают по пустым зданиям, чтобы отыскать водопроводный кран или кресло на колесах; они бегали по переулкам голыми и протыкали мочки уха иглами без обезболивающего. Если бы меня попросили придумать вызов, я бы не смог. Хорошо, что я последний.

Я чувствую тревогу в груди, нервозность. Что он скажет мне сделать?

- Стиффы замкнуты, - говорит парень так, будто бы это прописная истина. - Поэтому, чтобы доказать, что теперь ты и вправду Бесстрашный

...ты должен сделать тату.

Я вижу на них чернила, оборачивающиеся вокруг запястий, рук, плеч, шей. Металлические серьги в ушах, носах, губах и бровях. Моя кожа чистая, вылеченная, целая. Но она не показывает, кто я - я должен быть помечен, так же, как и они, не воспоминаниями о боли, а о том, что я выжил.

Я пожимаю плечами.
- Хорошо.

Он швыряет мне флягу и я осушаю ее, содержимое течет по горлу и губам, на вкус горькое, как яд. Мы идем к пропасти.

На Тори мужское белье и футболка, когда она открывает дверь, ее волосы уложены на левую сторону. Она поднимает бровь, глядя на меня. Мы разбудили ее, но она не выглядит злой - только немного заспанной.

- Пожалуйста, - говорит Амар. - Это игра в Слабо.

- Ты уверен, что хочешь, чтобы уставшая женщина сделала тебе тату, Четыре? Чернила не отмоются, - говорит она мне.

- Я верю тебе, - отвечаю я. Я не собираюсь отказываться от вызова, не после того, как все остальные справились.
- Ладно, - зевает Тори. - Я делаю это ради традиции бесстрашных. Я сейчас вернусь, только надену

штаны.

Она закрывает между нами дверь. По пути сюда я напрягал мозг, пытаясь придумать, какое тату я бы хотел и где. Я не мог решить: у меня в голове образовалась путаница. Мои мысли и сейчас в таком же состоянии.

Несколькими секундами позже Тори выходит в штанах, ее ноги до сих пор босые.
- Если я попадусь из-за включенного света в это время, я свалю всю вину на хулиганов и назову их имена.

- Понял, - отвечаю я.

- Есть черный выход. Пойдем, - говорит она, жестом указывая идти за ней. Я следую за ней через темную гостиную, которая выглядит опрятно, за исключением листов бумаги, разбросанных по кофейному столику, на каждом листе виднеются разные чертежи. Некоторые из них строгие и простые, как большинство тату, которые я видел. Другие же более замысловатые и утонченные. Тори, должно быть, является Бесстрашной версией художника.

Я останавливаюсь возле стола. На одном из листов изображены символы всех пяти фракций, хотя и без кругов, которыми они обычно окружены. В самом низу устроилось дерево Дружелюбия, формируя что-то вроде корневой системы и переходя в око Эрудитов, потом весы Искренности. Над ними расположились руки Отречения, как будто убаюкивающие Бесстрашный огонь. Кажется, будто символы перерастают один в другой.

Остальные прошли мимо меня. Я перехожу на легкий бег, чтобы догнать их, прохожу через кухню Тори, и хотя бытовая техника и устарела, кран поржавел, а дверца холодильника держится на большущем зажиме, кухня кажется такой же безупречной, как и гостиная. Черный ход открыт и ведет в короткий, сырой коридор, который переходит в тату-зал.

Прежде мне приходилось проходить мимо, но у меня никогда не возникало желания заглянуть внутрь. Неудивительно, ведь я не собирался находить повод штурмовать мое собственное тело иглами. Я полагаю, теперь я нашел один. Те иглы - это способ разделить меня и мое прошлое. И не только в глазах бесстрашных, я хочу находить это в собственном отражении в зеркале.

Стены комнаты покрыты изображениями. Входная стена всецело увешана бесстрашными символами, одни черные и простые, другие красочные и их едва можно понять. Тори включает свет над одним из кресел, раскладывает иглы для тату на подносе, прикрепленном к нему. Оставшиеся бесстрашные располагаются на скамейках и стульях вокруг, будто они собираются смотреть какое-то представление. Я чувствую жар на лице.

- Основной принцип нанесения тату, - говорит Тори, - Чем меньше тканей под кожей, или чем ты костлявей в определенном месте, тем болезненней будет татуировка. Для первого раза следует сделать ее на, я не знаю, твоей руке, или...

- На твоей заднице, - вставляет Зик, посмеиваясь. Тори вздыхает.
- Это будет не первый раз. И не последний.

Я смотрю на паренька, придумавшего задание. Он поднимает брови, глядя на меня. Я знаю, чего он ждет, чего все они ждут - что я сделаю что-нибудь маленькое, на руке или ноге, что можно легко спрятать. Я разглядываю стену с символами. Один рисунок привлекает мой взор, это изображение языков пламени.

- Вот этот, - говорю я, показывая на него.

- Хорошо, - отвечает Тори. - Придумал где?

У меня есть шрам - нечеткое пятно на колене, оставшееся после того, как я, еще ребенком, упал на тротуаре.

Мне всегда казалось глупым, что, даже при отсутствии боли, осталась такая яркая отметина; иногда, не пытаясь это доказать себе, я начинал сомневаться, что это вообще произошло, воспоминания с течением времени затуманиваются. Я хочу иметь некого рода напоминание, которое не исчезнет навсегда, пока раны заживают. Я буду всегда и везде носить их, это - закономерность вещей, закономерность шрамов.

Вот что будет значить это тату для меня: шрам. Кажется подходящим то, что я хочу зафиксировать самое худшее воспоминание о боли.

Я кладу руку на грудную клетку, вспоминая синяки и страх за мою собственую жизнь. У отца было несколько плохих ночей после смерти моей матери.

- Ты уверен? - спрашивает Тори. - Это может быть самым болезненым местом из возможных.
- Хорошо, - говорю я сажусь на стул.

Толпа Бесстрашных ликует и начинает передавать другую фляжку, больше предыдущей и бронзовую вместо серебряной.

- Итак, сегодня у нас в кресле мазохист. Прекрасно. - Тори сидит на табуретке возле меня и надевает пару резиновых перчаток. Я наклоняюсь вперед, задирая подол моей футболки, а она смачивает ватный шарик в спирте и протирает ним мои ребра. Она уже собирается переходить к следующему этапу, но хмурится и проводит по коже кончиком пальца. Спирт жжет все еще заживающую кожу спины и я морщусь.

- Как это случилось, Четыре? - спрашивает она.

Я поднимаю глаза и замечаю, что Амар, нахмурившись, пристально смотрит на меня.

- Он инициируемый, - говорит Амар. - Они все в порезах и ушибах на данном этапе. Тебе следует посмотреть на них, когда они дружно хромают. Это печальное зрелище.

- У меня есть громадный шрам на колене, - выступает Зик. - Такой синющий, просто жуть.

Он закатывает штанину, чтобы выставить синяк на обозрение другим, и все начинают хвастаться своими:
- Этот получила после того, как они спустили меня на канате с небоскреба.
- Ну, а я заработал ножевую рану из-за твоей соскользнувшей хватки во время метания ножей, так что думаю, мы квиты.
Тори смотрит на меня несколько секунд и, уверен, она не верит объяснению Амара насчет отметин у меня на спине, но повторного вопроса не следует. Вместо этого она включает тату-машину, наполняя воздух жужжащими звуками, и Амар кидает мне фляжку.

Алкоголь спокойно жжет горло, когда тату-игла прикасается к ребрам и я вздрагиваю, но, каким то образом, я не сопротивляюсь боли.

Я наслаждаюсь ею.

Следующим утром, когда я просыпаюсь, все болит. Особенно моя голова.

О Боже, моя голова.

Эрик согнулся на соседнем матрасе, завязывая шнурки. Кожа вокруг колец в его губе выглядит красной - должно быть, проколото недавно. Я не замечал.

Он смотрит на меня.
- Выглядишь ужасно.

Я сажусь, и резкое движение заставляет мою голову пульсировать сильнее

- Надеюсь, когда ты проиграешь, ты не будешь ставить это в оправдание, - говорит он, посмеиваясь. - Потому что я в любом случае тебя побью.

Он встает, потягивается и покидает спальню. Я обхватываю голову руками на несколько секунд, потом поднимаюсь, чтобы принять душ. Я стою под водой только наполовину, из-за

чернил на другой стороне. Бесстрашные сидели со мной несколько часов, пока тату не было закончено, и к моменту его завершения все фляжки были пусты. Тори показала мне большие пальцы, как только я вышел из тату-комнаты, и Зик, бросив мне через плечо руку, сказал:
- Думаю, теперь ты Бесстрашный.

Прошлой ночью я наслаждался теми словами. Теперь я хочу, чтобы вернулся старый я, тот, кто был сфокусирован и решителен и не чувствовал себя как крохотный человечек с грохочущими молотками, внутри. Я позволяю холодной воде стекать по мне еще несколько минут, после чего смотрю на часы на стене ванной комнаты.

Десять минут до драки. Я опоздаю. И Эрик прав - я проиграю.

Как только я начинаю бежать в направлении комнаты для тренировок, сразу же обхватываю мою голову руками, обувь надета на ноги только наполовину. Когда я врываюсь в двери, перешедшие бесстрашные и некоторые из рожденных стоят на краю комнаты. Амар стоит в центре ринга, смотря на наручные часы. Он бросает на меня язвительный взгляд.

- Как мило с твоей стороны присоединиться к нам, - произносит он. Его брови приподняты и та дружеская искра в его глазах, которую я видел прошлой ночью, не распространяется на комнату для тренировок. Он указывает на мои ботинки. - Зашнуруй их и не трать больше ни минуты моего времени.

На противоположном конце ринга Эрик хрустит каждым пальцем, пристально смотря на меня все это время. Я в спешке завязываю шнурки и прячу концы внутрь, чтобы они не встали у меня на пути.

Как только я сталкиваюсь лицом к лицу с Эриком, я могу чувствовать только биение моего сердца, пульсацию в голове и жжение на спине. Затем Амар отступает назад и Эрик стремительно бросается вперед, его первый удар приходится прямо в челюсть.

Я отшатываюсь назад, держа руку на лице. Боль во всех частях тела пронзает мой разум. Воздвигнув перед собой руки, я блокирую следующий удар. Голова пульсирует и я вижу движение его ноги. Я пытаюсь увернутся от удара, но он жестко бьет мне по ребрам. Будто ощущение электрического тока, распространившегося по левой части тела.

- Это легче, чем я думал, - говорит Эрик.

Я чувствую жар вперемешку со смущением, и, высокомерно открываясь, он оставляет меня. Я устремляю силу удара снизу ему в живот.

Ладонь его руки ударяет меня по уху, заставляя его свернуться, и я теряю равновесие, пальцы касаются земли, чтобы я мог устоять

- Знаешь, - говорит Эрик тихо, - Думаю, я узнал твое настоящее имя.

Мои глаза туманит полдюжины различных видов боли. Я не знал, что она явится в таком многообразии: жжение, кислота, щипающая и жалящая боль.

Он бьет меня еще раз, пытаясь попасть по лицу, но вместо этого ударяет в ключицу. Он трясет рукой и говорит:
- Может, мне рассказать им? Открыть все?

Мое имя у него между зубов, Итон, - это гораздо более угрожающее оружие, чем его ноги, локти или кулак. В Отречении вполголоса говорят, что главная проблема многих эрудитов - это их эгоизм, но я думаю, что все дело в их заносчивости. Гордость, которую они испытывают, зная вещи, которых не знают другие. В тот момент, подавленный страхом, я осознаю, что это может стать слабым местом Эрика. Он не верит, что я могу причинить ему столько же боли, сколько он причиняет мне. Он верит, что я такой, каким он меня выдумал в самом начале. Робкий, самоотверженный и пассивный.

Я чувствую, как боль превращается в ярость и я хватаю его руку, бью его еще, и еще, и еще. Я даже не смотрю, куда бью его: я ничего не чувствую и не вижу. Я опустошен, одинок, ничтожен.

Затем, наконец, я слышу его крик, вижу как он сжимает лицо обеими руками. Кровь, бегущая изо рта, течет ему на подбородок. Он пытается вырваться, но я держу его всеми силами, будто цепляясь за

жизнь.

Я тяжело бью его в бок и он опрокидывается. Сквозь его сжатые руки я встречаюсь с его глазами.

Они стеклянные и рассеянные. Его кровь ярко выделяется на фоне кожи. До меня доходит, что я сделал это, это был я, и тот страх исчезает, ему на смену приходит другой вид страха. Это - страх того, кто я, кем я мог бы стать.

Мои костяшки пульсируют, и я самовольно ухожу с арены.

Штаб Бесстрашия - хорошее место, чтобы восстановиться. Темное и полное секретных, тихих мест.

Я нахожу коридор возле Ямы и сажусь у стены, позволяя холоду от камня просачиваться в меня. Моя головная боль вернулась, а вместе с ней и боль от борьбы, но я едва обращаю внимание на это. Мои кулаки липкие от крови. Эрика. Я пытаюсь стереть ее, но она сохла слишком долго. Я выиграл бой, и это означает, что мое место в Бесстрашии является безопасным до поры до времени - я должен чувствовать себя удовлетворенным, не бояться. Может, даже счастливым принадлежать какому-то месту, быть среди людей, чьи глаза не прячутся от моих за обеденным столом. Но я знаю, что за все хорошее надо платить. Какова стоимость быть бесстрашным?

- Эй.
Я смотрю вверх и вижу Шону, которая стучит по каменной стене как по двери. Она усмехается.
- Это не совсем победный танец, которого я ожидала.

- Я не танцую, - говорю я.

- Да, я должна была знать лучше.
Она сидит напротив меня, спиной к противоположной стене. Она подтягивает колени к груди и делает кольцо рук вокруг них. Наши ноги находятся всего в нескольких дюймах друг от друга. Я не знаю, почему замечаю это. Ну да - она же девушка.

Я не знаю, как разговаривать с девушками. Особенно с девушками из Бесстрашия. Что-то мне подсказывает, что ты никогда не можешь знать, чего ожидать от такой девушки.

- Эрик в больнице, - говорит она, и на ее лице улыбка, - они думают, что ты сломал ему нос.

Ты, безусловно, выбил ему зуб.

Я смотрю вниз. Я выбил чей-то зуб?

- Я задавалась вопросом, смог ли бы ты мне помочь? - говорит она, подталкивая мою обувь своей. Как я и предполагал: девушки из Бесстрашия непредсказуемы.
- Помочь тебе с чем?

- С борьбой. Я не хороша в этом. Я постоянно позорюсь на арене. - Она качает головой. - Я дралась с девушкой два дня назад. Ее зовут Эшли, но она заставляет всех называть ее Эш. - Шона закатывает глаза. - Ты знаешь, что бесстрашные пламенны, безотносительны, кем бы они не были. Во всяком случае, она одна из лучших в нашей группе, и я боюсь, что она собирается убить меня. На самом деле убить меня.

- Почему тебе нужна моя помощь? - Вдруг подозрительно говорю я. - Потому что я отреченный, а мы должны помогать людям?

- Что? Нет, конечно нет. - Ее брови смущенно хмурятся. - Я хочу твоей помощи, потому что ты лучший в вашей группе, это очевидно.

Я смеюсь.
- Нет, я не лучший.

- Ты и Эрик были единственными непобедимыми. И ты просто так избил его. Так что да. Ты лучший. Послушай, если не хочешь помочь мне, просто...

- Я помогу. Я просто не знаю как.

- Мы с этим разберемся, - говорит она. - Завтра днем? На арене?

Я киваю. Она усмехается, встает и начинает уходить. Но через несколько шагов оборачивается и идет,

пятясь по коридору.

- Перестань дуться, Четыре. Ты всех впечатлил. Прими это.

Я смотрю на ее силуэт, поворачивающий за угол в конце коридора. Я был так встревожен борьбой, что никогда не думал о том, что избиение Эрика означало быть первым в списке моего инициированного класса. Я, возможно, выбрал Бесстрашие как убежище, но я не просто выживаю здесь, я выделяюсь.

Я смотрю на кровь Эрика на костяшках пальцев и улыбаюсь.

На следующее утро я решил рискнуть. Я сижу с Зиком и Шоной во время завтрака. Шона в основном занята только пищей и отвечает на вопросы ворчанием. Зик зевает в свой кофе, но показывает мне свою семью: его младший брат, Юрай, сидит за одним из других столов с Линн, младшей сестрой Шоны. Его мать - Хана - скучнейшая бесстрашная, которую я когда-либо видел. Ее фракция узнается только по цвету одежды.

- Вы скучаете по домашней жизни? - говорю я.

Я заметил, что в Бесстрашии имеют склонность к выпечке. Есть всегда, по крайней мере, два различных торта на ужин, и гора булочек лежит на столе ближе к концу стола. Когда я подошел туда, самые ароматные уже расхватали, так что для меня оставались только с отрубями.

- Не совсем, - говорит он.- Я имею в виду, что посвященные, которые родились здесь, действительно не могут говорить с семьей, пока не будет приемного дня. Но я знаю, если я буду нуждаться в чем-то, они непременно будут там.

Я киваю. Рядом с ним засыпает Шона, положив подбородок на руку.
- А как насчет тебя? Скучаешь ли ты по дому?- спрашивает он.

Я уже собираюсь ответить "нет", но именно в этот момент подбородок Шоны соскальзывает с руки, и шоколадный маффин попадает на ее лицо. Зик смеется до слез, а я не могу сдержаться и ухмыляюсь, допивая свой сок.

Позже, тем утром, я встречаю Шону в тренажерном зале. Ее короткие волосы были убраны назад с лица, и ее бесстрашные сапоги, как правило, не зашнурованные и хлопающие во время ходьбы, туго затянуты. Она пробивает пустоту, делая паузу перед каждым шагом и регулируя свое положение. На мгновение я смотрю на нее и не знаю, как начать. Я только что научился драться сам и вряд ли в праве преподавать ей что-либо.

Но, когда начинаю наблюдать за ней, замечаю некоторые вещи. Как она стоит с заблокированными коленями, как она безразлично держит руку, защищая челюсть, как она пробивает от локтя, а не наносит удар всем телом. Она останавливается, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Когда она замечает меня, то подпрыгивает, будто коснулась провода под напряжением.

- Правило номер один: не быть пугающим, - говорит она. - И говорить о своем присутствии, когда другой человек не видит тебя.

- Извини, - говорю я, - я пришел с некоторыми указаниями для тебя.
- О, - она прикусывает внутреннюю сторону щеки, - с какими?

Я говорю ей, что заметил, и потом мы деремся на боевой арене. Мы начинаем медленно, отходя после каждого удара,поэтому мы не раним друг друга. Я должен продолжать постукивать по локтю при моем кулаке, чтобы напомнить ей о положении руки около лица, но через полчаса она начинает перемещаться лучше, чем раньше.

- Завтра у тебя будет борьба с этой девушкой, - говорю я, - я бы ударил ее прямо сюда, в челюсть, - прикасаюсь к нижней челюсти. - Давай практиковаться в этом.

Она принимает боевую стойку, и я с удовлетворением отмечаю, что ее колени согнуты, и есть сильный прыжок в ее позиции, которого не было раньше. Мы ходим вокруг друг друга несколько секунд, затем она бьет наверх. Когда она это делает, ее левая рука падает с лица. Я блокирую первый удар, а затем начинаю атаковать место, оставленное без прикрытия. В последнюю секунду я останавливаю свой кулак в воздухе и поднимаю брови.

- Ты знаешь, если бы ты на самом деле ударил меня, может, я получила бы из этого урок, - говорит она, поправляясь. Ее кожа успокаивается от напряжения, и пот блестит на ее волосах. Ее глаза светлые и решительные. Мне впервые приходит в голову, что она хорошая. Не так, как я обычно думаю об этом - она не мягкая, не нежная, но сильная и способная.

- Мне бы не хотелось этого делать, - отвечаю я.

-То, что, по твоему мнению, является каким-то скучным рыцарством в стиле Отречения, на самом деле своего рода обидно, - говорит она. - Я могу позаботиться о себе. Я могу выдержать небольшую боль.

- Это не так, - говорю я. - Это не потому, что ты девушка. Я просто.. не прибегаю к насилию без причины.

- Вещи в стиле Отречения, да?- говорит она.

- Не особо. Стиффы не прибегают к насилию. Помести Стиффа в Бесстрашие, и они позволят себя избить, - говорю я, позволяя себе немного улыбнуться. Я не привык использовать сленг бесстрашных, но мне приятно считать его своим собственным, позволить себе расслабиться в их ритмах речи. - Просто это не кажется мне игрой, вот и всё.

Это первый раз, когда я выразил кому-либо это мнение. Я знаю, почему это не кажется мне игрой - потому что на протяжении долгого времени это было моей реальностью, это было моей ходьбой и моим сном. Здесь я научился защищать себя, научился быть сильнее, но вот одной вещи я так и не научился, просто не позволю себе научиться - это как наслаждаться, вызывая чью-то боль. Если я собираюсь стать бесстрашным, то я буду делать это на своих условиях, даже если это означает, что часть меня навсегда останется Стиффом.

— Ладно,— говорит она,— еще раз.

Мы дрались, пока она не освоила апперкот, и почти опоздали на обед. Когда мы выходим, она благодарит меня и небрежно обнимает рукой. Это простое и быстрое объятие, но она смеется над тем, как это делает меня напряженным.

- Как стать бесстрашным: вводный курс, - говорит она, — первый урок: обнимать друзей здесь — это нормально.

— Мы друзья? — говорю я, и это шутка только наполовину.

— Ох, заткнись, — говорит она и толкает вниз по коридору к общежитию.

Следующим утром все переходники следуют за Амаром мимо учебной комнаты по мрачной прихожей с тяжелой дверью в конце. Он говорит, чтобы мы сели напротив стены, а затем молча исчезает за дверью. Я проверяю свои часы. Шона начнет бороться с минуты на минуту; у рожденных в Бесстрашии процесс похождения первого этапа инициирования занимает больше времени, чем у нас, так как их здесь больше.

Эрик сидит настолько дальше от меня, насколько может, и я рад этому расстоянию. Ночью, после того, как я боролся с ним, мне пришло в голову, что он мог разболтать всем, что я — сын Маркуса Итона только для того, чтобы досадить мне за его избиение, но он не сделал этого. Интересно, ждет ли он хорошего момента, чтобы нанести удар или сдерживается по другой причине? Независимо от этого, лучшим для меня будет держаться от него как можно дальше.

- Как вы думаете, что там? - Миа, перешедшая из Дружелюбия, нервничает.

Никто не отвечает. Почему-то я не нервничаю. За дверью нет ничего страшного, ничего, что могло бы меня ранить. Поэтому, когда Амар заходит в корридор и называет мое имя первым, я не кидаю растерянных взглядов на других инициируемых.

Комната тусклая и серая, со стулом и компьютером внутри. Стул наклонен, как тот, в котором я сидел на тесте способностей. Экран компьютера яркий, а запущенная программа заполняет белый фон линиями темного текста. Когда я был младше, я помогал в школе в компьютерных классах, устраняя неполадки или иногда чиня сам компьютер, когда он ломался. Я работал под присмотром женщины-эрудита, которую звали Кэтрин, и она научила меня большему, чем должна была, радуясь возможности поделиться своим знанием с тем, кто хотел слушать. Поэтому, глядя на код, я знаю, на какой тип программы смотрю, независимо от того, что мало что могу с ней сделать.

- Симуляция? - спрашиваю я.

- Чем меньше ты знаешь, тем лучше, - говорит он. - Садись.

Я сажусь, облокачиваясь на спинку стула, и кладу руки на подлокотники. Амар готовит сыворотку, держа ее на свету, чтобы убедиться, что емкость на месте. Он без предупреждения втыкает иглу мне в шею и нажимает на поршень. Я вздрагиваю.

- Посмотрим, какой из твоих четырех страхов будет первым, - говорит он. - Знаешь, я порядком устал от них, может, попробуешь показать что-нибудь новенькое?

- Я поработаю над этим, - говорю я.

Симуляция поглощает меня.

Я сижу на жесткой деревянной скамье за кухонным столом в Отречении, передо мной пустая тарелка. За окнами сгущаются тени, так что единственный свет исходит от лампочки, болтающейся над столом и свтящейся оранжевым. Я уставился на ткань, покрывающую мое колено. Почему я в черном вместо серого?

Когда я поднимаю голову, он - Маркус - стоит напротив меня. На долю секунды он просто человек, которого я не так давно видел на Церемонии Выбора, его глаза темно-голубые, как мои, а рот сжался в линию.

Я ношу черное, потому что я теперь бесстрашный, напоминаю я себе. Тогда почему я в доме Отречения, сижу напротив свего отца?

Я вижу провод от лампочки, отражающийся в пустой тарелке. Это симуляция, думаю я.

Затем свет над нами мерцает, и он превращается в мужчину, которого я всегда вижу в своем пейзаже страха, изогнутый монстр с ямами вместо глаз и широким, пустым ртом. Он кидается через стол, протягивая ко мне обе руки, и вместо ногтей у него бритвенные лезвия, встроенные в кончики пальцев.

Он нападает на меня, и я отшатываюсь назад, падая со скамьи. Я сползаю на пол, чтобы восстановить равновесие, а затем бегу в гостиную. Там находится ещё один Маркус, тянущийся ко мне из стены. Я ищу входную дверь, но кто-то запечатал её шлакоблоками, заперев меня здесь.

Задыхаясь, я бегу вверх по лестнице. На самом верху я спотыкаюсь и растягиваюсь на деревянном полу в прихожей. Маркус открывает дверь чулана изнутри; ещё один выходит из родительской спальни; и ещё один скребется по полу из ванной. Я отступаю к стене. Дом во мраке. Окон нет.

Это место заполнено им.

Внезапно один из Маркусов оказывается прямо передо мной, вжимая меня в стену, обеими руками сжимая моё горло. Ещё один проводит своими ногтями вниз по моим рукам, вызывая жгучую боль, от которой на глазах появляются слезы.

Я парализован, паникуя.

Я глотаю воздух. Я не могу закричать. Я чувствую боль и мое бьющееся сердце и пинаю его так сильно, как могу, ударяя лишь воздух. Маркус, держа меня руками за горло, поднимает у стены так, что пальцы ног едва касаются пола. Мои конечности повисли, как кукольные. Я не могу пошевелиться.

Это место, это место заполнено им. Это не реально, осознаю я. Это симуляция. Это просто как пейзаж страха.

Сейчас здесь ещё больше Маркусов, ожидающих меня снизу с вытянутыми руками, таким образом, я смотрю на море лезвий. Их пальцы цепляются за мои ноги, пронзая меня, и я чувствую горячий след на шее, когда Маркус, который душил меня, впивается сильнее.

Это симуляция, напоминаю я себе. Я стараюсь передать энергию в каждую из своих конечностей. Я представляю, что в моей крови огонь, проносящийся по всему телу. Я ощупываю рукой стену в поисках оружия. Один из Маркусов настигает меня, я ощущаю его пальцы на своих глазах. В мои веки вонзаются лезвия, и я не могу сдерживать крики, пытаясь вырваться.

Мои руки находят не оружие, а дверную ручку. Я с силой поворачиваю её и проваливаюсь в другой чулан. Я перестал ощущать на себе хватку рук Маркусов. В чулане есть окно, достаточно большое, чтобы протиснуться сквозь него. Когда они настигают меня во мраке, я бросаюсь плечом в стекло, и оно разбивается. Свежий воздух наполняет мои легкие.

Я напряженно сижу на стуле, задыхаясь.

Я провожу ладонями по горлу, рукам и ногам, пытаясь найти раны, которых там нет. Я всё ещё могу чувствовать порезы и то, как бешено течет кровь по венам, но моя кожа не повреждена.

Мое дыхание успокаивается, а вместе с ним и мои мысли. Амар сидит за компьютером, подключенным к моделированию, и пристально смотрит на меня.

- Что? - спрашиваю я, затаив дыхание.

- Ты пробыл там всего пять минут, - отвечает Амар.
- Это долго?

- Нет, - он подозрительно смотрит на меня. - Нет, вовсе не долго. На самом деле это очень хороший результат.

Я опускаю ноги на пол и держу голову руками. Возможно, во время моделирования я не слишком паниковал, но искаженный образ моего отца, пытающегося выколоть мне глаза, продолжает вспыхивать в моем сознании, заставляя подскакивать пульс.

- Сыворотка до сих пор действует?, - спрашиваю я, стиснув зубы. - Заставляет меня паниковать?

- Нет, её действие должно было закончиться после завершения моделирования, - отвечает он. - А что?

Я разминаю руки из-за ощущения покалывания, будто они онемели. Я трясу головой. Этого не было в реальности, говорю я себе. Забудь об этом.

- Иногда моделирование вызывает затяжную панику, это зависит от того что ты видишь, находясь под его действием, - говорит Амар. - Давай я отведу тебя обратно в общежитие.

- Нет, - качаю я головой. - Со мной все будет в порядке.
Он строго смотрит на меня.

- Это не обсуждается, - говорит он.
Он поднимается и открывает дверь позади стула. Я следую за ним вниз по короткому, темному проходу в каменные коридоры, которые ведут обратно к общежитию инициированных. Воздух там прохладный и влажный из-за того, что оно располагается под землей. Я слышу, как эхом отдаются наши шаги и свое дыхание, но больше ничего.

Мне вдруг кажется, что я что-то вижу - движение - слева от меня, и я уворачиваюсь от него, отступая к стене.

Амар останавливает меня, кладя руки мне на плечи, таким образом мне приходится смотреть ему в лицо.
- Эй, - говорит он, - Соберись, Четыре.

Я киваю, жар приливает к моему лицу. Я ощущаю нарастающий приступ смущения. Я ведь должен быть Бесстрашным. Я не должен бояться монстра Маркуса, подкрадывающегося ко мне из тьмы. Я прислоняюсь к каменной стене и делаю глубокий вдох.

— Я могу спросить тебя кое о чем? — спрашивает Амар. Я съеживаюсь от мысли, что он собирается спросить меня о моём отце, но он не спрашивает. — Как ты вышел из прихожей?

— Я открыл дверь,— говорю я

— Дверь была позади тебя все время? Она одна в твоем старом доме? — я отрицательно качаю головой.

Обычно дружелюбное лицо Амара сейчас напряжено.
- Значит, ты создал её из ниоткуда?

- Ага, - отвечаю я. - Моделирование ведь у нас в голове. Поэтому мое подсознание создало дверь, чтобы выбраться. Мне потребовалось лишь сконцентрироваться.

- Это странно, - говорит он.
- Что? Почему?

- Большинство инициируемых не могут создавать что-нибудь невозможное во время моделирования, потому что, в отличие от пейзажа страха они не осознают, что находятся в моделировании, - отвечает он. - И, как результат, они не могут выбраться оттуда так быстро.

Я чувствую, что мой пульс участился. Я и не представлял, что моделирование должно было отличаться от пейзажа страха, я думал, что все осознавали нереальность моделирования, находясь в нем. Но судя по тому, что говорит Амар, оно схоже с тестом на способности, а перед этим тестом отец предупредил меня о моей невосприимчивости к симуляциям, тренировал меня скрывать это. Я все ещё помню, как он был настойчив, как напряжен был его голос и как он слишком сильно схватил меня за руку.

В то время я считал, что раз он так говорит, значит, волнуется за меня. За мою безопасность.

Он просто был параноидальным или все же есть что-то опасное в невосприимчивости к симуляциям?

- Я был как ты, - говорит Амар спокойно. - Я мог изменять моделирование. Я просто думал, что был единственным.

Я хочу посоветовать ему держать это в себе, скрывать свои тайны. Но бесстрашные не волнуются по поводу секретов, как это делает Отречение с их краткими улыбками и одинаковыми упорядоченными домами.

Амар посылает мне странный взгляд - острый, напряженный, похожий на то, что он ожидает от меня. Я двигаюсь, чувствуя неудобство.

- Это, вероятно, не то, чем ты должен хвастаться, - говорит он. - В Бесстрашии все в согласованности, как и в любой другой фракции. Просто здесь это не так очевидно.

Я киваю.

- Это просто счастливая случайность, - говорю я. - Я не мог сделать это во время моего теста, определяющего принадлежность к фракции. В следующий раз я буду более нормальным.

- Правильно.
Он не кажется убежденным.
- Ну, в следующий раз постарайся не делать невозможное, хорошо? Просто столкнись со своим страхом логическим путем, путем, который всегда будет иметь смысл для тебя, в курсе ты или нет.

- Хорошо, - говорю я.

-Теперь ты в порядке, да? Ты можешь вернуться в общежитие самостоятельно?

Я хочу сказать, что всегда мог вернуться в общежитие сам. Я никогда не нуждался в том, чтобы он меня туда отводил. Но я только киваю снова. Он добродушно хлопает меня по плечу и возвращается в комнату для моделирования.

Я не могу не думать, что мой отец не предупреждал бы меня не показывать то, что я осознаю моделирования только лишь из-за норм фракции. Он ругал меня за то, что я все время ставлю его в неловкое положение перед Отречением, но он ни разу не прошипел предупреждение мне на ухо или научил меня, как избежать оплошностей раньше. Он никогда не смотрел на меня с широко открытыми глазами, пока я не пообещал сделать, как он сказал.

Странное чувство - знать, что он возможно, пытался меня защитить. Словно он не тот монстр, которого я представляю, которого вижу в своих самых худших кошмарах.

По пути к общежитиям я слышу что-то в конце коридора, по которому мы только что спустились - что-то похожее на тихие, шаркающие шаги, движущиеся в обратном направлении.

Шона подбегает ко мне в столовой во время ужина и сильно бьет в руку. У нее настолько широкая улыбка, что режет щеки. Прямо под правым глазом - опухоль, позже у нее будет фингал.

- Я выиграла! - говорит она. - Я сделала так, как ты сказал - в первую же минуту врезала прямо ей в челюсть и полностью выбила ее из игры. Из-за того, что я потеряла бдительность, она все же попала мне в глаз, но потом я ее отмутузила. У нее весь нос в крови. Это было потрясно!

Я усмехаюсь. Удивлен тем, какое это удовлетворение - научить кого-то делать что-то, а затем услышать, что это действительно сработало.

- Молодец, - говорю я.

- Я не сделала бы это без твоей помощи, - говорит она. Ее улыбка изменяется, смягчается, становится менее легкомысленной и более искренней. Она встает на цыпочки и целует меня в щеку.

Я смотрю, как она отстраняется. Шона смеется и тащит меня к столу, где сидят Зик и несколько других бесстрашных, рожденных здесь. Моя проблема не том, понимаю я, что я Стифф, а в том, что не знаю, что означают эти знаки любви для бесстрашных. Шона хорошенькая и смешная, и в Отречении я бы пришел на ужин к ней со своей семьей, если бы был в ней заинтересован, и узнавал, в каком волонтерском проекте она работает, чтобы пойти туда тоже. В Бесстрашии я понятия не имею, как подходить к этому или как узнать ее другим путем.

Я решаю не позволять ей отвлекать себя, по крайней мере, не сейчас. Я получаю тарелку с едой и сажусь поесть, слушая разговоры и смех других. Все поздравляют Шону с её победой и указывают на девушку, которую она побила, сидящую за одним из других столов, её лицо все ещё выглядит опухшим. Как раз когда я заканчиваю ужин, тыкая вилкой в кусок шоколадного торта, в столовую входит пара женщин из Эрудиции.

На то, чтобы бесстрашные затихли, требуется много времени. Даже внезапное появление эрудитов не повлияло - повсюду до сих пор слышно бормотание, напоминающее звук бегущих вдалеке ног. Но постепенно, видя, что эрудиты и Макс садятся и ничего не происходит, разговоры вновь возобновляются. Я в них не участвую. Я продолжаю протыкать торт зубцами вилки, наблюдая.

Макс встает и приближается к Амару. Они напряженно беседуют между столами и затем начинают идти в мою сторону. Ко мне.

Амар подзывает меня. Я оставляю свой почти пустой поднос позади.

- Нас с тобой вызвали на оценивание, - говорит Амар. Вместо вечной улыбки его губы собраны в строгую линию, а оживленный голос сейчас монотонен.

- На оценивание? - спрашиваю я.

Макс слегка улыбается мне
- Результаты твоего моделирования получились слегка отклоняющимися от нормы. Наши друзья из Эрудиции, стоящие позади нас..
Я смотрю через его плечо на женщин из Эрудиции. Внезапно я понимаю, что одна из них - Джанин Мэтьюс, лидер эрудитов. Она одета в свежий синий костюм с парой очков, свисающих с цепочки на её шее, этот символ самолюбования эрудитов уже настолько распространен, что перестал считаться нелогичным.
- Мы повторно проведем моделирование, чтобы убедиться, что в программе не было ошибки. Амар отведет тебя в комнату для моделирования.

Я чувствую пальцы моего отца, вцепившиеся мне в руку, слышу его шипящий голос, предупреждающий меня не делать ничего странного в симуляции теста на способности. Ощущаю покалывание в ладонях, что означает, что я на грани паники. Я не могу выдавить ни слова, так что просто смотрю сначала на Макса, затем на Амара и киваю. Я не знаю, что это значит, - осознавать происходящее во время симуляции, - но понимаю, что ничем хорошим это не светит. Понимаю, что Джанин Мэтьюс ни за что бы не приехала сюда только для того, чтобы наблюдать за моим моделированием, если бы со мной не было что-то действительно не так.

Мы молча следуем к комнате симуляции страхов, сопровождаемые тихими переговорами Джанин со своим, как я полагаю, ассистентом. Амар открывает дверь, позволяя нам зайти.

- Пойду захвачу дополнительное оборудование, чтобы вы могли наблюдать, - говорит он. - Сейчас вернусь.

Джанин расхаживает по комнате с задумчивым выражением лица. Я отношусь к ней с опаской, точно так же, как и отреченные, учившие не доверять эрудитскому тщеславию, эрудитской алчности. Несмотря на это, когда я наблюдаю за ней, мне в голову приходит, что то, чему меня учили, может не быть верным. Женщина-эрудит, научившая меня разбираться в компьютерах во время моего волонтерства в школьной компьютерной лаборатории, не была алчна или тщеславна; как, возможно, не является и Джанин Мэтьюс.

- В системе ты был зарегистрирован как "Четыре", - через несколько секунд произносит Джанин. Она прекращает мерить комнату шагами, скрещивая руки на груди. - Что меня несколько озадачило. Почему же ты не назвался Тобиасом?

Она уже знает, кто я. Ну конечно же, знает. Ей ведь известно все, не так ли? Я чувствую, как сжимаются мои внутренности, сворачиваясь в тугой клубок. Она знает мое имя, она знает моего отца, и, если она видела одну из моих симуляций страха, она также знает кое-что и из темнейших уголков моего сознания. Ее чистые, почти водянистые глаза ловят мои, и я отвожу взгляд.

- Хотел начать все с чистого листа, - отвечаю я.

Она кивает.
- Могу это понять. Особенно учитывая то, через что тебе пришлось пройти.

Ее голос звучит почти... нежно. Я ощетиниваюсь от ее тона, глядя ей прямо в лицо.
- Я в порядке, - отвечаю я холодно.

- Ну конечно же, в порядке. - Ее губы трогает легкая улыбка.

Амар вкатывает в комнату тележку. На ней еще больше проводов, электродов и компьютерных частей. Я знаю, что я должен делать; я сажусь в кресло с откидной спинкой и опускаю руки на подлокотники, пока остальные подключаются к симуляции. Амар приближается ко мне с иглой, и я остаюсь неподвижным, когда она пронзает мне горло.

Я закрываю глаза, и мир снова уносится прочь.

Когда я их открываю, я стою на крыше невероятно высокого здания совсем рядом к краю. Подо мной - твердое покрытие, улицы пустынны, вокруг ни одной живой души, способной мне помочь. Ветер обдувает меня со всех сторон, и я наклоняюсь назад, падая спиной на крышу из гравия.

Мне не очень-то нравится находиться здесь, видя широкое, пустое небо вокруг, напоминающее, что я

в самой высокой точке города. Я вспоминаю о наблюдающей Джанин Мэтьюс и кидаюсь к двери на крышу, пытаясь открыть ее, пока формируется стратегия. Моим обычным выходом встретиться лицом к лицу со страхом был бы прыжок с крыши, зная, что это всего лишь симуляция и я все равно не умру. Но другие в этой ситуации никогда бы этого не сделали; они бы нашли безопасный способ спуститься.

Я оцениваю варианты. Я могу попытаться открыть эту дверь, но здесь нет никаких инструментов, которые могли бы мне в этом помочь, ничего, кроме гравийной крыши, двери и неба. Я не могу создать ничего, чтобы пройти сквозь дверь, потому что это как раз то самое манипулирование симуляцией, которое, возможно, и ищет Джанин. Я возвращаюсь к двери, с силой пиная ее ногами, но она не двигается с места.

Сердце колотится в горле, и я снова подхожу к краю. Вместо того, чтобы искать путь вниз, на эти крохотные тротуарчики подо мной, я смотрю на само здание. Подо мной сотни окон с выступами. Самый быстрый путь вниз, самый бесстрашный путь - это использовать выступы здания.

Я закрываю лицо ладонями. Я знаю, что это не реально, но ощущается все реальным как никогда, в ушах свистит ветер, свежий и прохладный, и я слышу, как гравий хрустит под моими ботинками. Я спускаю одну ногу с края, содрогаясь, и поворачиваюсь к зданию лицом, опуская тело вниз, одну ногу в то время, пока я держусь кончиками пальцев за уступ.

Во мне бурлит паника, и я кричу сквозь стиснутые зубы. О Боже. Я ненавижу высоту - я ее просто ненавижу. Я смаргиваю слезы с глаз, внутренне сваливая их на ветер, и ощущаю ногами подоконник внизу. Найдя его, я хватаюсь за край окна одной рукой и давлю на него, чтобы удержать равновесие, опускаясь на подушечках ног на подоконник подо мной.

Мое тело наклоняется назад, повиснув над пустым пространством, и я снова кричу, сжимая зубы так сильно, что они скрипят.

Я должен сделать это снова. И снова. И снова.

Я наклоняюсь, держась за край окна одной рукой и за его дно - другой. Когда получается хорошее скрепление, я скольжу пальцами ног вниз по стенке здания, слушая, как они царапают камень, и снова позволяю себе повиснуть.

Теперь, когда я падаю на другой уступ, я уже не держусь так прочно руками. Ноги теряют опору на подоконнике, и я наклоняюсь назад. Я карабкаюсь, царапая бетонное здание кончиками пальцев, но уже слишком поздно; я камнем падаю вниз, и изнутри поднимается другой крик, разрывая мое горло. Я мог бы создать под собой сеть; я мог бы создать в воздухе веревку, чтобы спастись - но нет, я не должен ничего создавать, а то они поймут, на что я способен.

Я позволяю себе упасть. Я позволяю себе умереть.

Я прихожу в сознание с болью, созданной моим мозгом, звенящей в каждой части моего тела, вопящей, а в моих глазах слезы и ужас. Я бросаюсь вперед, задыхаясь. Мое тело дрожит; мне стыдно, что я так веду себя на публике, но я знаю, что это хорошо. Я покажу им, что я не особенный - я просто еще один безрассудный бесстрашный, который считает, что может взобраться на здание и упасть .

- Интересно, - говорит Джанин, и я едва слышу ее голос из-за собственного дыхания. - Никогда не устану наблюдать изнутри человеческого сознания - каждая деталь говорит столь о многом.

Я перекидываю ноги - все еще трясущиеся - через край стула и опускаю ступни на пол.

- Хорошо справился, - замечает Амар. - Твои навыки скалолазания, возможно, оставляют желать лучшего, но из симуляции ты выбрался по-прежнему быстро, как и в прошлый раз.

Он улыбается мне. Должно быть, в попытках притворяться нормальным я вполне преуспел, потому что он больше не выглядит взволнованным.

Я киваю.

- Ну, кажется, твой аномальный результат теста был вызван ошибкой системы. Мы должны будем проверить программу симуляций, чтобы найти изъян, - говорит Джанин. - А теперь, Амар, мне бы хотелось увидеть одну из ваших симуляций страха, если вы не возражаете, любезный.

- Моих? Почему моих?

Мягкая улыбка Джанин и не думает меняться.
- Наша информация гласит, что вы не были встревожены аномальным результатом Тобиаса - что вам, в сущности, это было довольно знакомо. Так что мне хотелось бы узнать, не происходит ли такая фамильярность из опыта.

- Ваша информация, - произносит Амар. - Информация откуда?

- Один из инициированных выразил свою обеспокоенность по поводу вашего с Тобиасом благополучия, - отвечает Джанин. - Мне хотелось бы уважать его конфиденциальность. Тобиас, ты уже можешь идти. Спасибо за помощь.

Я перевожу взгляд на Амара. Он слегка кивает. Я поднимаюсь на ноги, все еще немного пошатываясь, и ухожу, оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы можно было остаться и подслушивать. Но, как только я оказываюсь в коридоре, ассистент Джанин закрывает дверь полностью, так что я абсолютно ничего не могу расслышать из-за нее, даже приложив к ней ухо.

Инициированный выразил свою обеспокоенность - и я уверен, что знаю, кто это был. Наш единственный переходник из Эрудиции - Эрик.

Целую неделю мне кажется, что за визитом Джанин Мэтьюс ничего не последует. Все инициированные, как рожденные в Бесстрашии, так и переходники, каждый день проходят через симуляции страхов, и каждый день я позволяю своим страхам поглотить меня - высоте, заключению, насилию, Маркусу. Иногда они сливаются: Маркус на вершине высоченного здания, насилие в замкнутых пространствах. Я всегда просыпаюсь в полубреду, трясущийся, стыдясь того, что, несмотря на то, что я единственный инициированный с всего лишь четырьмя страхами, я также единственный, кто не может развеять их с концом симуляции. Они подкрадываются ко мне, когда я меньше всего этого ожидаю, наполняют мой сон кошмарами, а пробуждение - дрожью и паранойей. Я скриплю зубами, я вздрагиваю от малейшего шороха, а мои руки внезапно начинают неметь. Я боюсь, что сойду с ума прежде, чем инициация закончится.

- Ты в порядке?- спрашивает Зик за завтраком. - Выглядишь... измученным.
- Я в порядке, - отвечаю я жестче, чем следует.

- О, ясно, - говорит Зик, ухмыляясь. - Знаешь, это нормально, когда не все нормально.

- Да, верно, - отвечаю я и заставляю себя доесть еду, несмотря на то, что в эти дни все для меня имеет вкус пыли. Если мне приходится чувствовать себя, словно я теряю рассудок, то, по крайней мере, я набираю в весе - по большей части в мышцах. Странно занимать столько места, просто существуя, в то время как я привык так легко исчезать. Это заставляет меня чувствовать себя немного сильнее, немного стабильнее.

Мы с Зиком относим свои подносы. Когда мы направляется к Яме, младший брат Зика - его имя Юрайя, вспоминаю я, - подбегает к нам . Он уже выше Зика, с повязкой за ухом, закрывающей свежее тату. Обычно он выглядит, словно постоянно готов шутить, но не сейчас. Сейчас он просто ошеломлен.

- Амар, - говорит он, слегка задыхаясь. - Амар... - Он качает головой. - Амар мертв.

У меня вырывается смешок. Отдаленно я понимаю, что это не подходящая реакция, но ничего не могу поделать.
- Что? В смысле - он мертв?

- Рано утром бесстрашная женщина нашла тело возле Ямы, - произносит Юрайя. - Они только что идентифицировали его. Это был Амар. Он... он, должно быть...

- Прыгнул? - заканчивает Зик.

- Или упал, кто может знать, - отвечает Юрайя.

Я продвигаюсь в сторону путей, поднимающихся на стены Ямы. Обычно я почти прижимаюсь к стене в страхе высоты, но сейчас я даже не задумываюсь о том, что находится подо мной. Я пробираюсь мимо бегущих, кричащих детей, людей, идущих в магазины или из них. Я забираюсь по лестнице, свисающей со стеклянного потолка.

В вестибюле Ямы собралась толпа. Я прокладываю себе путь через нее. Кто-то проклинает меня, кто-то пихает в ответ, но я вряд ли обращаю на это внимание. Я пробираюсь к концу комнаты, к стеклянным стенам, поднимающимся над улицами и окружающими штаб Бесстрашия. Здесь я вижу участок, огороженный лентой, и полосу темно-красного на тротуаре.

Я долго таращусь на полосу, до тех пор, пока не приходит осознание, что это - кровь Амара, кровь от его тела, столкнувшегося с землей.

Потом я ухожу.

Я не знал Амара достаточно хорошо, чтобы испытывать горе в том смысле, в котором я приучил себя думать об этом. Горем было то, что я чувствовал после смерти матери, груз, делающий невозможным проживать день за днем. Я помню перерывы на отдых в середине простейших заданий и забывание их продолжать, или как просыпался посреди ночи со слезами на глазах.

Потеря Амара не лежит на мне так, как эта. Я ловлю себя на том, что снова и снова чувствую это, когда вспоминаю, как он давал мне имя, как защищал, хотя даже не знал меня. Но в основном я чувствую злость. Его смерть была как-то связана с визитом Джанин Мэтьюс и оценкой его симуляции страха, я знаю это. И это значит, что ответственность за это также лежит и на Эрике, потому что он подслушивал наш разговор и передал его своему бывшему лидеру фракции.

Эрудиты, они убили Амара. Но все вокруг думают, что он прыгнул или упал. Это похоже на поступок бесстрашного.

В этот вечер Бесстрашие устраивает по нему панихиду. Ближе к вечеру все пьяны и собраны возле Ямы, Зик передает мне чашку с темной жидкостью, и я проглатываю ее не задумываясь. К тому времени, как напиток медленно проходит через меня, я уже слегка пошатываюсь на ногах и передаю ему обратно чашку.

- Да, кажется, ее мы уже прикончили, - говорит Зик, пялясь в пустую чашку. - Пойду-ка возьму немного еще.

Я киваю и прислушиваюсь к реву пропасти. Джанин Мэтьюс, кажется, признала мои аномальные результаты следствием ошибки в системе, но что если это была всего лишь игра? Что если она придет за мной так же, как пришла и за Амаром? Я пытаюсь повернуть мысли в другое русло, где я не приду к такому выводу.

Смуглая, испещренная шрамами рука опускается на мое плечо, и позади оказывается Макс.
- Ты в порядке, Четыре? - спрашивает он.

- Да, - отвечаю я, и это правда, я в порядке. Я в порядке, потому что все еще стою на ногах и могу внятно выговаривать слова.

- Я знаю, что у Амара был особый интерес к тебе. Думаю, он увидел большой потенциал, - слегка улыбается Макс.
- Я не знал его по-настоящему, - говорю я.

- Он всегда был немного обеспокоен, немного нестабилен. Был не таким, как остальные инициированные из его группы, - произносит Макс. - Думаю, потеря бабки и деда действительно подкосила его. Или, возможно, проблема была глубже... Не знаю. Возможно, так ему будет лучше.

- Будет лучше умереть? - говорю я, бросая на него хмурый взгляд.

- Это не совсем то, что я имел в виду, - отвечает Макс. - Но здесь, в Бесстрашии, мы призываем наших членов выбирать свой собственный путь в жизни. Если это был его выбор... что ж, значит, так будет лучше. - Он снова кладет руку мне на плечо. - В связи с тем, как ты покажешь себя на завтрашнем финальном испытании, мы должны будем поговорить о будущем, которое ты хотел бы выбрать в Бесстрашии. На данный момент ты наш самый перспективный инициированный, несмотря на твое прошлое.

Я просто продолжаю таращиться на него. Я даже не понимаю, о чем он говорит, и почему говорит сейчас, на панихиде Амара. Он что, пытается завербовать меня? Для чего?

Возвращается Зик с двумя чашками в руках, и Макс растворяется в толпе, как будто ничего и не происходило. Один из друзей Амара стоит на стуле и кричит что-то бессмысленное о том, что он был настолько храбрым, что осмелился исследовать неизведанное.

Все поднимают свои бокалы и произносят его имя. Амар, Амар, Амар. Они повторяют его так много раз, что оно теряет весь смысл, превращается в беспощадный, повторяющийся и всепоглощающий шум.

Затем мы все пьем. Вот как скорбят бесстрашные: преследуя горе в забвение алкоголя и оставляя его там.

Ладно. Отлично. Я тоже могу преследовать его.

Мой заключительный экзамен, мой пейзаж страха находится под проведением Тори и под наблюдением лидеров Бесстрашия, в том числе и Макса. Я иду куда-то в середине толпы посвященных, и впервые ни на секунду не нервничаю. В пейзаже страха все осознают происходящее во время симуляции, так что мне нечего скрывать. Я втыкаю в шею иглу и позволяю реальности раствориться.

Я делал это десятки раз. Я нахожу себя на вершине высокого здания и бегу к краю. Я оказываюсь запертым в коробке и позволяю себе краткий момент паники, прежде чем врезаться в противоположную стену, разрушая дерево невозможным ударом. Я беру пистолет и стреляю невинному человеку - на этот раз безликому мужчине, одетому в бесстрашное черное - в голову, даже не задумываясь об этом.

На этот раз, когда меня окружают Маркусы, они похожи на него больше, чем когда-либо. Его рот - настоящий рот, несмотря на то, что глаза по-прежнему пустые ямы. И когда он заносит руку, чтобы ударить меня, в ней зажат ремень, а не колючая цепь или любое другое оружие, способное разорвать меня кусок за куском. Я принимаю несколько ударов, затем прыгаю к ближайшему Маркусу, обхватывая руками его горло. Я бешено бью его лицо, и насилие успевает дать мне краткий миг удовлетворения, прежде чем я просыпаюсь, скорчившись на полу комнаты пейзажей страха.

В следующей за ней комнате зажигается свет, так что я могу рассмотреть в ней людей. Я вижу два ряда посвященных, в том числе и Эрика, чья губа сейчас так богато украшена пирсингом, что я ловлю себя за мечтой о том, как буду выдергивать его один за другим. Напротив них сидят трое лидеров Бесстрашия, включая Макса, и все они кивают и улыбаются. Тори показывает мне большие пальцы.

Приступая к экзамену, я думал, что мне уже все равно, и на прохождение, и на хороший результат, и на становление Бесстрашным. Но поднятые вверх большие пальцы Тори заставляют меня раздуться от гордости, и я позволяю себе слегка улыбнуться, когда я выхожу оттуда. Может, Амар и мертв, но он всегда желал мне хороших результатов. Не могу сказать, что сделал это для него - на самом деле, я ни для кого этого не делал, даже для самого себя. Но, во всяком случае, я не заставил бы его краснеть.

Все инициированные ждут результатов итогового экзамена в общежитии переходников - как сами переходники, так и рожденные бесстрашные. Зик и Шона вопят, когда я вхожу внутрь, и я присаживаюсь на край своей кровати.

- Как прошло? - спрашивает меня Зик.

- Нормально, - отвечаю я. - Без сюрпризов. А у тебя?

- Ужасно, но я выкарабкался - говорит он, пожимая плечами. - Вот у Шоны были кое-какие проблемы.

- Я с ними справилась, - с притворным безразличием отвечает Шона. Подушка, лежащая у нее на коленях, принадлежит Эрику. Ему это не понравится.

Она перестает ломать комедию и расплывается в широкой улыбке:
- Я была просто великолепна.
- Ага, ага, - отвечает Зик.

Шона шлепает его подушкой прямо по лицу. Он вырывает ее у нее из рук.

- Что ты хочешь, чтобы я сказал? Да, ты была восхитительна. Да ты вообще самая лучшая из бесстрашных. Cчастлива? - он бьет ее подушкой по плечу. - Она все время бахвалится еще с начала испытания страхами, потому что она лучше меня в этом. Это раздражает.

- Это просто месть за то, что ты так много выделывался во время боевых тренировок, - говорит она. -"Видала тот мой обалденный удар в самом начале?" Бла-бла-бла.

Она толкает его, а он хвататет ее за запястье. Она вырывается, щелкает ему по уху, и они продолжают драться, смеясь.

Может быть, я и не могу понять все эти привязанности бесстрашных, но, видимо, я распознаю флирт, когда его вижу. Я ухмыляюсь. Подозреваю, это решает вопрос о Шоне, не то чтобы это так уж сильно меня беспокоило. Это, должно быть, и был сам по себе ответ.

Еще час мы сидим в ожидании, пока остальные проходят свои финальные испытания, выползая оттуда один за другим.

Последним входит Эрик и останавливается в дверном проеме, самодовольно улыбаясь.
- Пришло время узнать наши результаты, - говорит он.

Все встают и проходят внутрь мимо него. Одни выглядят нервными, другие уверены в себе и держатся самодовольно. Я дождался, пока все пройдут передо мной, но сам не вхожу. Я останавливаюсь, скрещиваю руки и несколько секунд пристально смотрю на Эрика.

- Ты хочешь что-то сказать? - спрашивает он.

- Я знаю, что это был ты, - заявляю я. - Тот, кто сказал эрудитам об Амаре. Я знаю.

- Понятия не имею, о чем ты говоришь, - отвечает Эрик, но очевидно, что он понимает, о чем идет речь.

- Из-за тебя он мертв, - говорю я. Удивительно, как быстро вспыхивает гнев. Мое тело тясет, а к лицу приливает кровь.

- Ты что, ударился головой во время теста, Стифф? - спрашивает Эрик, ухмыляясь. - Ты несешь какую-то чушь.

Я с силой толкаю его к двери и удерживаю там одной рукой, на секунду удивляясь, насколько я сильнее, и наклоняюсь ближе к его лицу.
- Я знаю, что это был ты, - говорю я, ища что-то в его глазах, хоть что-нибудь. Но я ничего не вижу, только по-рыбьи мертвый, непроницаемый взгляд.
- Он мертв из-за тебя, и это не сойдет тебе с рук.

Я отпускаю его и ухожу по коридору в сторону кафетерия.

Столовая наполнена людьми, одетыми в свои лучшие наряды Бесстрашия - все пирсинги подчеркнуты ярчайшими кольцами, все татуировки на виду, даже если это значит, что придется идти без одежды. Я пытаюсь удержать взгляд на

лицах людей, перемещаясь в толкучке тел. В воздухе витают ароматы торта, запеченного мяса, хлеба и специй, наполняя мой рот слюной, - я забыл пообедать.

Достигнув своего привычного стола, я утаскиваю ролл с подноса Зика, пока он не видит, и встаю вместе с остальными, чтобы ждать результатов. Надеюсь, они не заставят нас ожидать слишком долго. Я чувствую себя так, будто держу провод под напряжением, мои руки трясутся, а мысли рассеянны и несутся с бешеной скоростью. Зик и Шона пытаются поговорить со мной, но никто из нас не может перекричать толпу, так что мы смиряемся и ждем в молчании.

Макс взбирается на один из столов и поднимает руки вверх, призывая всех замолчать. Ему почти это удается, хотя даже он не может полностью утихомирить бестрашных, некоторые из которых продолжают разговаривать и шутить, словно ничего не произошло.

- Несколько недель назад группа худых, испуганных инициированных отдала свою кровь углям и совершила большой прыжок в Бесстрашие, - говорит Макс. - Честно говоря, не думал, что хоть кто-нибудь из них продержится хотя бы первый день. - Он делает паузу, все смеются, даже если это не самая хорошая шутка.

- Но я рад сообщить, что в этом году все инициированные достигли необходимых результатов, чтобы стать Бесстрашными!

Все радуются.Несмотря на уверенность, что их не выкинут, Зик и Шона обмениваются беспокойными взглядами - то, как мы классифицированы, все еще определяет, какую работу мы сможем выбрать в Бесстрашии. Зик обнимает Шону за плечи и сжимает.

Вдруг я снова чувствую себя одиноким.

- Не будем откладывать! - говорит Макс. - Я знаю, все инициирумые в нетерпении. Итак, вот 12 новых членов Бесстрашия!

Имена инициированных появляются на большом экране позади него, достаточно большом, чтобы люди из дальней части комнаты видели его. Я автоматически ищу в списке имена:

6. Зик.

7. Эш.

8. Шона.

Некоторое напряжение тотчас же исчезает. Я просматриваю список вверх и на долю секунды меня охватывает паника, когда не могу найти свое собственное имя. Но потом вижу - вот оно, в самом верху.

1. Четыре.

2. Эрик.

Шона испускает ликующий крик, и они с Зиком заключают меня в бешеные объятия, чуть не сбивая меня своим весом с ног. Я смеюсь и протягиваю руки для ответного жеста.

Где-то в этой суматохе я роняю свой ролл на ужин - я раздавливаю его каблуком и улыбаюсь, когда люди вокруг, люди, которых я даже не знаю, хлопают меня по плечу, усмехаются и повторяют мое имя. Мое имя, которое сейчас просто "Четыре", а все сомнения по поводу моего происхождения и мой личности забыты теперь, когда я один из них, теперь, когда я бесстрашный.

Я не Тобиас Итон, больше нет, и никогда не буду им снова. Я - бесстрашный.

В эту ночь, головокружительную от возбуждения и такую полную еды, что я с трудом могу идти, я ускользаю от празднования и пробираюсь по путям к верхней части Ямы, в вестибюль. Я выхожу из дверей и глубоко вдыхаю ночной воздух, прохладный и освежающий в отличие от жаркого и душного воздуха кафетерия.

Я иду в сторону железнодорожных путей, слишком полный безумной энергии, чтобы стоять на месте. Сюда движется поезд, и, когда он приближается ко мне, свет сосредотачивается на его переднем вагоне и мигает. Он проносится мимо с силой и энергией, шумный, как гром в ушах. Я наклоняюсь к нему ближе, впервые смакуя острые ощущения страха в животе от нахождения рядом с такой опасной вещью.

Затем я вижу что-то темное и человекоподобное, которое стоит в последнем вагоне. Высокую, худощавую женскую фигуру, высунувшуюся из вагона и держащуюся за ручку. Всего на секунду, когда размытое пятно поезда проносится мимо меня, я вижу темные, курчавые волосы и нос с горбинкой.

Она выглядит почти как моя мама.

А потом она уходит, уходит вместе с поездом.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53109/228613

Переводчики: thor_marlene, owltales, Pyatachok72, keathkeath8

miss_anna, beroal, Roksi00, Pauk

macroso, Stacy_Berry