Готовый перевод Tobias Wolff's short story, "Bullet in the Brain" / Короткая история Тобиаса Вулфа "Пуля в мозгу": Bullet in the Brain

Андерс попал в банк прямо до его закрытия, очередь, конечно же, была бесконечной, и он застрял между двумя женщинами, глупая и громкая беседа которых, раздражала его.

В любом случае, ему не было свойственно прекрасное расположение духа, Андерс — книжный критик, известный по своей утомительной и элегантной жестокости, которой он покрывал практически все его обзоры.

Не смотря на очередь, выстроившуюся, словно веревочный канат, одна из работниц приклеила знак «Окошко закрыто» к своему окну и отошла в другую часть банка, где она проводила время, наклонившись перед столом мужчины, который перетасовывал бумаги.

Женщина, стоявшая напротив Андерса, прервала их разговор и глянула на кассира с ненавистью. «О, это прекрасно», — сказал один из них. Она повернулась к Андерсу и добавила совершенно уверенным голосом: «Одна из этих незначительных человеческих вещей, которые заставляют нас возвращаться вновь и вновь».

Андерс задумался о своей нарастающей ненависти к работнице, но перед ним тут же включился самонадеянный плакса. «Чертовски несправедливо, — он сказал. — Трагично, правда.

Если только они не рубят неверную ногу или же не бомбят родную деревню, они сдают свои позиции».

Она застыла не месте. «Я не говорила, что это было трагично, — сказала она. — Я просто думаю, что это не лучший вариант — угрожать покупателям».

«Непростительно, — сказал Андерс. — Небеса примут к сведению».

Она втянула щеки в готовности заговорить, но посмотрела мимо него и промолчала. Андерс увидел, что другая женщина, ее подруга, смотрела в ту же сторону.

И затем кассиры отставили то, чем бы они не занимались, и клиенты медленно повернулись, и в банке повисла тишина. Двое мужчин в черных лыжных масках и синих деловых костюмах стояли в стороне от двери.

Один из них прижал пистолет к шеи охранника. Его глаза были закрыты, а губы шевелились. Другой человек держал на готове дробовик.

«Держи свой чертов рот на замке!» — сказал мужчина с пистолетом, не смотря на то, что никто не произнес ни единого слова. «Если один из Вас, кассиров, врубит тревогу — Вы все мертвое мясо. Поняли?

Работницы кивнули.

«Ох, браво! — Андерс сказал. — Мертвое мясо». Он повернулся к женщине, стоящей напротив него: «Невероятный сценарий, не так ли? Суровая, словно медный кастет, поэзия опасных классов».

Она посмотрела на него тонущими в слезах глазами.

Мужчина с дробовиком заставил охранника встать на колени.

Он передал оружие своему напарнику и, скрестив запястья охранника, скрепил их парой наручников за его спиной. И после этого отправил охранника на пол ударом между лопатками.

Затем он взял свой дробовик обратно и отправился к дверям хранилища, расположенного в конце прилавка. Оно было коротким и тяжелым, и двигалось с необычайно медленно. «Впусти его», — сказал партнер.

Человек с ружьем открыл ворота и побрел вдоль очереди кассирш, вручая каждой большой мешок. Когда он остановился, он посмотрел на человека с пистолетом, который произнес: «У кого ключ?»

Андерс взглянул на кассиршу. Та приложила руку к своему горлу и повернулась к мужчине, с которым ей следовало говорить. Он покачал головой. «У меня!» — сказала она.

«Тогда тащи свою уродливую задницу к дверям хранилища и наполни сумку».

«И вот оно, — Андерс сказал женщине, стоявшей напротив него, — правосудие в деле».

«Эй! Мистер оптимизм! Я разрешал тебе говорить?»

«Нет», — сказал Андерс.

«Тогда заткни свою пасть».

«Ты слышала это? — Андерс сказал. — "Мистер оптимизм". Прямиком из "The Killers"».

«Пожалуйста, будь потише», — сказала женщина.

«Эй, ты, небось, глухой?» Мужчина с пистолетом подошел к Андерсу. Он ткнул ружье в живот Андерса и произнёс: «Неужели ты думаешь, что я играю в игры?»

«Нет», — сказал Андерс, но ствол щекотал, и он вынужден был подавить подходящий к горлу смех.

И провернул он это, уставившись в глаза мужчины, которые были прекрасно видны из-за дыр в маске: бледно-голубые, грубые и слегка покрасневшие.

Левое веко человека продолжало дергаться. Он выдохнул резким, аммиачным запахом, что потрясло Андерса больше всего случившегося, и он начал испытывать чувство неловкости, когда мужчина снова ткнул его пистолетом.

«Я тебе нравлюсь, мистер оптимизм? — сказал он. — Хочешь отсосать у меня?»

«Нет», — сказал Андерс.

«Тогда прекрати пялиться».

Андерс сфокусировал взгляд на блестящей поверхности обуви мужчины.

«Не туда. Смотри сюда». Он подставил пистолет под подбородок Андерса и подтолкнул его вверх, чтобы мужчина направил свой взгляд на потолок.

Андерс никогда не обращал внимания на эту часть банка: напыщенное старое здание с мраморными полами и прилавками, и колоннами, и позолоченными свитками над окошками кассиров.

Куполообразный потолок был украшен мифологическими существами, чьи мясистые генеталии были скрыты мантией. Это уродство Андерс увидел с первого взгляда много лет назад и отказался замечать.

Теперь у него не было выбора, кроме как скрупулезно изучать работу художника. Это было даже хуже, чем он помнил и было выполнено со всей серьезностью. У художника было несколько трюков в рукаве, и он использовал их снова и снова: нежный, радужный румянец на нижней части облака, застенчивые оглядки, красовавшиеся на лицах купидонов и фавнов.

Потолок был переполнен разными историями, но на той, на которой остановил взгляд Андерс, были Зевс и Европа — изображенные в этом исполнении как бык, что глазеет на корову из-под стога сена.

Чтобы изобразить сексуальность коровы, художник многозначительно наклонил ее бедра, и наделил ее длинными, опущенные ресницами, сквозь которые она соблазнительным взглядом смотрела назад, на быка.

Бык же носил ухмылку, а брови его были выгнуты. Если бы из его рта выходил пузырь, он бы определенно произнес: «Вот это да, красотища!»

«Что смешного, мистер оптимизм?»

«Ничего».

«Ты думаешь, я комик? Ты думаешь, что я кто-то вроде клоуна?»

«Нет».

«Ты думаешь, что имеешь право выделываться передо мной?»

«Нет».

«Свяжешься со мной еще раз, и ты — история. Кумекаешь?»

Андрес взорвался смехом. Он закрыл рот обеими руками и сказал: «Мне жаль, мне жаль». Затем беспомощно фыркнул сквозь пальцы и произнёс: «Кумекаешь, о Боже, кумекаешь», — и на этом человек с пистолетом поднял ствол и застрелил Андерса прямо в голову.

Пуля раздробила череп Андерса, прошла сквозь мозг и вышла за его правым ухом, разбрасывая осколки кости, в кору головного мозга, мозолистое тело, назад по направлению к подкорковым узлам, и вниз, к таламусу.

Но прежде, чем это случилось, попадание пули в мозг запустило звенящую цепь ионных путей и нейротрансмиссий.

Из-за своего необычного происхождения, они отыскали такие же необычные отрывки, что взывали к жизни летним днем около сорока лет назад и с тех пор были утеряны в чертогах разума.

После попадания в череп, пуля двигалась со скоростью 300 метров в секунду, жалобно и вяло, практически в заледенелых темпах, по сравнению с синаптическим сиянием, огоньками, что мерцали вокруг него.

После попадания пули в мозг, она прошла сквозь медиацию ума и времени, поэтому Андерсу предоставилось больше времени для отдыха, чтобы созерцать во всей красе сцену, название которой он бы осквернил — «прошла перед его глазами».

То, что Андерс не вспомнил, ничего не стоило по сравнению с тем, что показала ему память. Он не вспомнил свою первую любовь, Шерри, или то, что так безумно любил в ней до того, как это стало его раздражать. Её несдержанная чувственность и особенно сердечный способ ее обращения с его устройством, которое она называла «Мистер Крот». «О, посмотрите, Мистер Крот хочет поиграть», «Пора прятаться, Мистер Крот!»

Андерс не вспомнил свою жену, которую он любил до той поры, как она исчерпала всю любовь своей предсказуемостью. Он не вспомнил свою дочь, которая теперь — угрюмый профессор экономики в Дартмут.

Он не вспомнил то, как стоял напротив двери своей дочери, пока она, за непослушание, отчитывала своего медведя, описывая пугающее наказание, которое настигло бы его лапу, не изменив он свое поведение.

Он не вспомнил ни единой строчки из тысячи поэм, которые он сохранил в памяти, будучи молодым, чтобы позже дарить себе мурашки по коже, по первому, своему желанию — ни «Не снисходя к толпе недоуменной», ни «О Господи, я услышал этот день», ни «Всех бедненьких моих? До одного? О изверг, изверг! Всех моих хороших?»

Ничего из этого он не вспомнил; ничего.
Андерс не вспомнил свою умирающую мать, шепчущую о своем отце: «Я должна была заколоть его во сне».

Он не вспомнил, как профессор Джозеф рассказывал своему классу о афинянах, заключенных в Сицилии, которые были бы освобождены, если бы могли читать Эсхила, а затем самостоятельно зачитал работу Эсхила на греческом.

Андерс не вспомнил, как его глаза загорались от этих звуков. Он не вспомнил того удивления, как вскоре после окончания колледжа увидел имя однокурсника на обложке романа или того уважения, что испытал после прочтения книги.

Он не вспомнил удовольствие от дани уважения.

Он не вспомнил, как видел женщину, разбившуюся на смерть после прыжка со здания напротив его дома через несколько дней после рождения его дочери.

Он не вспомнил, как умолял: «Господи, помилуй!» Он не вспомнил умышленное столкновение машины отца с деревом. Он не вспомнил синяки, которые получил, когда три полицейских пинали его в ребра во время антивоенного митинга. Он не вспомнил времена, когда просыпался с улыбкой на лице.

Он не вспомнил, когда начал смотреть на кучу книг на своем столе со скукой и неприязнью или когда начал ненавидеть писателей за то, что создали их. Он не вспомнил, когда все начало казаться ему другим.

Но вот что он вспомнил. Тепло. Бейсбольное поле. Пожелтевшую траву, жужжание насекомых. Себя, прислонившегося к дереву, в то время как другие мальчишки собирались вместе перед игрой.

Он смотрит, как другие оспаривают родственную гениальность Монти и Мейс. Их волновала эта тема все лето, и для Андерса это стало утомительным: такое угнетение.

Затем появились последние два мальчика: Койл и его кузен из Миссисипи. Андерс никогда не встречал кузена Койла до этих пор, и никогда не увидит его вновь.

Он говорит «привет» остальным, но его никто не замечает до того времени, как начинают выбирать стороны и кто-то спрашивает кузена, на какой позиции он хочет играть. «Оборона», — произнёс мальчик. — «Оборона — лучшая позиция, которая они есть» . Андерс повернулся и посмотрел на него.

Он хочет услышать, как кузен Койл повторяет то, что сказал, но он знает, что лучше не переспрашивать. Другие подумают, что он ведет себя, словно козёл, дразня мальчика за его грамматику.

Но дело не в этом, совсем нет. Дело в том, что что-то из этого в нем пробудило, вызвали странное, возрастающее ликование, эти два последних слова, их чистая неожиданность, их звучание. Он вышел на поле в трансе, повторяя их себе.

Пуля уже в голове; она не будет лететь вечно или делать остановки. В конце концов, она сделает свою работу, оставляя раздробленный череп позади, таща хвост своей кометы из надежды и таланта, и любви в мраморных чертогах коммерции.

Ему уже не помочь. Но сейчас, у Андерса все еще есть время.

Время для того, чтобы нежиться под тенью на траве, время для собаки на привязи лаять на летящий мяч, время для мальчика на том самом поле бросить почерневшую от пота перчатку, под мягкий ритм:

они есть, они есть, они есть.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53333/229778

Переводчики: nikalett, Inna19999