Готовый перевод «Thunderer» by Felix Gilman / «Громовержец» Феликс Гилман: 1

ГЛАВА 1
Он приплыл в город под конец лета. Перегнувшись через не украшенный нос корабля, он обшаривал глазами горизон и беспокойно перебирал своими тонкими пальцами низку из монет и кости. Ради того, чтобы оказаться здесь, он пересёк полмира.

Над бухтой мелькали белые чайки, которые то сновали меж голубым небом и морем, то камнем устремлялись вниз, подбирая отходы оживлённой жизни в порту. Птицы были первой приметой приближающегося города, да к тому же красивыми и оживлёнными, и он воспрянул духом.

- Скоро будем в городе, мистер Рун. - Капитан хлопнул его по спине, одарив оскалом редких коричневых зубов. - Можно сказать, мы уже там. Это ещё и птичий город, вам не кажется? Не боитесь, хотя бы малость?

На самом деле его звали Арджун, но он привык, что его имя неправильно произносят, и был не настолько горд, чтобы указывать на ошибки. Снисходительно улыбнувшись в ответ, он сказал:
- Я полон надежд.
Однако капитан уже отвернулся и ритмично выкрикивал команды на морском жаргоне своему крошечному темнокожему экипажу из братьев и сыновей. А вдалеке на горизонте вырисовался город: тёмное пятно крыш, тонкая табачно-коричневая штриховка мостов и шпилей – всё медленно перемещалось и меняло форму, искажённое маревом, самой его густотой. Далеко на заднем плане голубым мазком возвышалась огромная гора. О костяшки его пальцев с шорохом тёрся амулет из монет и кости. Арджун мысленно сочинял письмо матерям и отцам: "Вот мы наконец-то и начнём. Этот город как шкатулка с секретом, которую требуется взломать. Позвольте вам его описать..." А вот как, он пока не решил.

Где бы он ни побывал за время путешествия, везде рассказывали истории об Арарате. Он считал их отзвуками этого города - так уж его воспитали. В некоторых местах говорили, что город благословлён богами, в других - населён призраками. В одной из таких деревень, меж холмов, меж сосен, он провёл какое-то время с Амой, дочерью лекаря, умолявшей его либо остаться с ней, либо вернуться домой. Когда сошли снега, и пришло время снова тронуться в путь, она подарила ему этот амулет, и вложив в ладонь, ненавязчиво заставила зажать в руке. Ама обещала, что тот его защитит. Амулет сделал её отец.

Возможно в нём и была сила. Однако Арджун приплыл сюда, чтобы заняться поисками среди богов этого города, а не для того, чтобы прятаться от них. Он позволил своим пальцам выронить амулет. Мгновение тот продержался на блестящей пене, а затем его затянуло под днище.

Судно поскрипывало и позвякивало под руками матросов.

Из воды, мерцая, поднялась водяная пыль. Ритм работы команды запнулся. Капитан вскрикнул. Арджун повернулся и увидел, как один из сидящих на корточках морских братьев с воплем восторга показывает на небо, а ещё один, откинув голову, издаёт глубокий стон. Взгляни вверх!

Поначалу это можно было принять за облако, которое появляется в ясном небе, и, подобно белому вымпелу, разворачивается на небосводе из высоко стоящего над бухтой солнца. А затем, раскрывая могучие крылья, круто устремляется к воде и тотчас же превращается в огромную птицу, которая несется вперед. Она редко взмахивает крыльями, схожими с широкими белыми лопастями. Нечто, столь огромное, не должно летать, но птица кажется невесомой. Солнечный свет восторженно трепещет ей в след.

По мере того, как она парит над водой, вокруг неё собираются птицы залива, которые окружают её и порхают в безграничном благоговении. Расслабленно и непринуждённо она изгибается дугой, и к ней из воды выпрыгивают рыбы, на мгновение изумлённо зависающие в воздухе. Бог-Птица несет с собой дар полёта и свободу. И она не отбрасывает тень.

Птица движется над бухтой в направлении древнего города. Там, на большом расстоянии, поджидая, покачивается на воде одиночный ярко окрашенный парусник. С его палубы выстреливает красная сигнальная ракета. Мгновенье спустя над побережьем появляется ответная ракета, за которой, углубляясь в город, вспыхивают другие. Когда над парусником пролетает Птица, его паруса внезапно надувает ветер, и он отправляется за божеством, но несмотря на всю позаимствованную скорость судна, эта погоня безнадёжна.

Перед доками движущимся лабиринтом плотно расположены корабли. Каждый парус хлопает под крыльями Птицы, на мгновенье внезапно надуваясь дополна. Снизу поднимается гомон: приветственные возгласы, крики, заклинания на тайном языке, проклятья. Неожиданно придя в движение, ожившие суда непредсказуемо дрейфуют по переполненной гавани.

Судовые команды из порта борются за то, чтобы вернуть себе управление. Уже распространилась весть о возвращении Птицы и они хорошо подготовились. Канцелярия графини Илоны изготовила "Правила и предписания для судов из порта Ар-мауф в случае возвращения Великой Птицы, да восславится её имя", а её солдаты неделями расклеивали их в каждом трактире, в каждой ночлежке, церкви, на каждой прогулочной лодке и на каждом рынке в доках, после чего, уязвлённые такой самонадеянностью - Кто такая Илона, чтобы простирать свою власть на доки? Как она посмела? - маркиз Мансонж [1], правитель Стросс-Энда, да и десятки других господ отослали своих представителей, развешивать собственные предписания, срывая уведомления друг друга или заклеивая их сверху.

[1] mensonge (фр.) ложь, выдумка; измышления, неправда, обман

Для землевладельцев из доков эти несколько недель были непростыми. Каждое из великих имений города хочет видеть, как за прилавком висят собственные правила, и ничьи больше, так что им приходилось заклеивать объявления графини и быть начеку, быстро меняя их на плакаты правителя, если они видели, что в двери протискиваются его солдаты, и наоборот. Ясное дело, они привычны к подобного рода заменам. Поместья города так сильно завидуют друг другу, и их так чертовски много.

Как бы то ни было, работники доков, по большей части, подготовились по-своему. Старые матросы помнят последнее появление Птицы в городе, и что оно за собой повлекло.

Но что ни предпринимай, нельзя сделать возвращение великой Птицы полностью безопасным. Гавань полна чужеземных судов, и слишком многие не предупреждены и медленно соображают. Эти корабли неотвратимо сносит на соседей, корпуса с мучительным скрежетом трутся друг о друга.

Посреди беспорядка из кораблей, кренясь, приходит в движение чёрный корпус огромного неповоротливого "Бесстрашного". Канаты, которые крепили его к окружающим судам, разрываются, и тяжеловесный джаггернаут [2], уходит в сторону моря. Никто не знает, как его теперь остановить. С наветренной стороны он подходит к изящной баркентине из Акаша. Все матросы на палубах обоих кораблей, крича и беспомощно жестикулируя, продолжают идти прежним курсом. На судне из Акаша какой-то пассажир теребит в руках замок кремниевого ружья, выпуская пулю, которая без толку щёлкает о корпус "Бесстрашного".

[2] Джаггернаут — термин, который используется для описания проявления слепой непреклонной силы; для указания на кого-то, кто неудержимо идёт напролом, не обращая внимания на любые препятствия. Происходит от санскритского слова Джаганнатха, которое в переводе означает «владыка Вселенной» и является одним из имён Кришны в индуизме. Придание этому имени такого значения связано с ритуалом Ратха-ятры, в ходе которого около 4000 человек тянули огромную колесницу с мурти Джаганнатхи, к ступицам колёс которой были прикручены серпы-лезвия, вращавшиеся при езде. Колесница отрезала ноги до колен всем, кому не повезло, а особо верующие сами прыгали под колёса, так как считалось, что тот, кто погибает таким образом — получает освобождение и возвращается в духовный мир.

Однако Птица уже полетела дальше – от гавани вверх, вдоль реки Ургос. Река течёт вниз между парламентами и анти-парламентами, что утверждают свое присутствие в мраморе вдоль её берегов: странное и нескладное смешение цветов и очертаний, форм и стилей, где рядом с плавными кривыми линиями соседствуют углы колонн и фронтонов, архитектурные украшения соприкасаются с простотой – всё за века осторожно приспособилось друг к другу, всё одинаково загрязнилось от копоти города. Ниже вдоль берегов растянулся Арарат, бесконечно поднимающийся к северу на голубые склоны Ар-Маунт. Солнце отражается от медных и латунных куполов, стальных пролетов мостов, белых каменных шпилей. Тысячи храмов, и ещё многие тысячи зданий, которые могли бы быть храмами. Едва ли не всё здесь священно. С высоты птичьего полёта все это сияет. Усиливающийся ветер гонит сверкающую в солнечных лучах пыль древнего города. В самом ветре чувствуется электричество. Город готов к переменам.

Птица поворачивает от реки Ургос и делает круг над шпилем семинарии св. Монана, стоящей на отшибе в топком месте на берегу реки. С ободранного пика срывается облако голубей и присоединяется к хору кружащихся морских птиц. Великая Птица сворачивает на запад,в сторону огромных складов в Бабери, и ссорящаяся по пустякам разномастная стая гурьбой бросается вдогонку за объектом своего обожания.

К этому времени вереница вспышек уже предупредила большую часть города. Народ бросает свои полуденные трапезы и забирается на квадратные крыши в Бабери. Люди доков смешиваются с представителями живущей на чердаках богемы. Когда Птица пролетает над головой, маленькие, но растущие толпы встречают её приветственными криками, очертя голову бросаются за ней, пока их неожиданно не останавливает край крыши. Кое-кто бросает вслед Птице подношения из белой ткани и шёлка.

Облик Птицы решают увековечить бесчисленные художники. Это станет испытанием их искусства. Невозможно рассмотреть её в подробностях... прежде чем глаз успевает что-либо выхватить, она улетает дальше. Да, она огромна, но невозможно сказать насколько. Она кажется немыслимо далёкой даже прогремев прямо над головой... возможно, она куда дальше и больше, чем кажется. Позднее все так и не придут к согласию: что это за птица. Некоторые видят бурю ослепительных перьев, другие - лишь грациозные движения её крыльев. От легкости полёта на непревзойдённой скорости пока удаётся передать лишь мимолётное впечатление. Десяткам мыслителей видится, что это мгновение смогут отразить некие новые школы живописи.

Впрочем, крыши уже картина - творение птичьего хора над головами, что дождём испражнений густо наложил оливково-белую краску. Один из художников, юноша по имени Макей, позднее в подпитии скажет своей любовнице Олимпии, которая вскоре бросит его ради кого-то менее бедного: "Боги есть то, что они оставляют после себя в городе. Разве не так говорит Гольбах? Не это ли их настоящая сущность? Значит, вот так её и увековечу!" И он отправится на крыши со стамеской в руках, чтобы отколоть экскременты и зашпаклевать им свои холсты; придётся ему бороться за них с городскими оборванцами, которые собирают помёт для торговцев удобрениями, и с верующими в Птицу, что пожелают сжечь испражнения на личных алтарях. Ну, а затем, в конце, банда бритоголовых юнцов в белых одеждах скажет ему, что его картины дерьмом - богохульство и непотребство и сожжёт его выставку. Но, конечно, всё это произойдёт много позже, а сейчас здесь Птица.

У Птицы нет церкви: её вмешательства в жизнь города слишком редки и непредсказуемы, да и в любом случае она противоположность системы и порядка. Однако здесь присутствует горстка чудаков, что сами рукоположили себя в её приверженцы, завернулись в хитроумные изобретения из льна, шёлка и пробкового дерева, приготовились среди редких толп, и, когда мимо проносится Птица, бегут к щелям между крышами, распахивают самодельные крылья и прыгают. Когда она она пролетает рядом, их крылья подхватывают полёт, на краткий миг туда входит сила Птицы, и эти чудаки поднимаются, описывая круги, и присоединяются к божеству со слезами радости и ужаса на лицах. Те, что упускают мгновенье, падают и разбиваются в переулках. Там внизу город отнюдь не блистателен и эфемерен; там жёстко, кровоподтёчная темень и вонь.

На Доме Барботин, упёршись ногами в крышу, стоит Джек Шеппард. Его руки заняты работой, но мысли и ум обращены к небесам.
– Ну же, – бормочет он. – Ну же. Давай.

Под напряжёнными мышцами его ног немыслимая громада железа и камня, и ни намёка на окна. Он погребён под ней слишком давно. Близится переломный миг, который даст ему точку опоры, с помощью которой он оторвётся от земли и полетит по небу. Он уже чувствует: началось. Или ему только кажется? Он пока так молод. (Пятнадцать, шестнадцать лет? Точно не известно.)

Джек бледен, угловат и немного похож на крысу, как и все воспитанники Дома. Он привык очень широко открывать глаза, чтобы видеть в темноте здешних коридоров, и, в тех редких случаях, когда выходит на дневной свет – как произошло сегодня, когда его и ещё несколько рабочих отправили на крышу развешивать бельё – щурится, от чего выглядит более суровым и жёстким, чем на самом деле. Как и у многих, кто вырос на шелкопрядильнях Дома, у него не достаёт одного пальца, есть и другие шрамы. На нём серая шапка и серая же шерстяная куртка, из-за которой всё чешется в летнюю жару.

Джек стоит на крыше Дома Барботин. Тот занимает всю протяжённость улицы Плесси, что находится на границе Бабери и Четвёртого района. Прочие работные дома в городе похожи на обычные тюрьмы; этот дом, словно мавзолей или железная головоломка без решения. Окна наглухо запечатаны усеянными клёпками панелями из тёмно-серого металла, которыми обшиты бетон и камень. Внутри нет ни ламп, ни факелов, ни даже свечей. Отчаявшиеся дети могут превратит огонь в оружие против Дома; кроме того хозяева объясняют, что это Дом Тибра: огонь здесь священен, а эти мальчишки его не достойны. В каждом углу скопились поколения пыли. но их не видно. На шелкопрядильнях Дома полагается работать во тьме. Дело это скучное и опасное, и Джека от него тошнит.

Дом расположился далеко от окрестных строений, окружённый сплошной высокой колючей изгородью. Похоже, что его и в самом деле построил сумасшедший, Джек знает его историю, и знает, что он такое на самом деле. Ещё ни один мальчишка не убегал.

Джек вешает грязно.серую простыню на верёвку, когда чувствует, как та слегка дёргается в его руках. Он полностью готов; пришлось хитрить и драться, чтобы оказаться здесь и сейчас. Когда он замечает красную вспышку, то знает, что это значит.

В узле в его бельевой корзине лежит одна особая простыня. Он выхватывает узел и прижимает к себе

Если он сейчас совершит ошибку, другого шанса не будет никогда - он может провести здесь еще четыре года или пять, но потом они все равно вышвырнут его, измученного, на улицы. Ему и в голову не приходило, что он может погибнуть, предпринимая попытку. Он не думал о том, что он будет делать на свободе, в городе, если он выкарабкается отсюда.

Вот, пора: он в сумасшедшем порыве бросается к краю, перепрыгивает стоящего на коленях и покорно складывающего в стопку суконные куртки Карсвелла, проскакивает сквозь белый строй простыней, на мгновение подумав,что комики в театре Кабаре во времена его детства прежде, чем он попал в этот Дом, должно быть так же выскакивали из-за бархатного занавеса под наглый свет сцены. Он хохочет. Это представление. "Лее-еди-ии и джее-ентль-мее-ены".- кричит он.

Господин Тар вскакивает и кричит:
- Что такое?! Остановите мальчишку!
Хаттон, желая выслужиться перед Таром, хватает Джека за руку. При желании взрослый парень легко удержал бы мальчишку, но он понятия не имел в каком отчаянии пребывает Джек, поэтому по-дурацки поворачивается спиной и с улыбкой смотрит на наставника в ожидании одобрения. Мгновением позже отскакивает, зажимая прокушенное кровоточащее ухо. Джек ныряет за трубу и прыгает на покатый шифер нижней крыши. На секунду останавливается. Когда к краю подходит ещё один мальчишка, Джек отдирает черепицу и швыряет тому в голову. С триумфальным криком он раскручивает и отправляет следом свою грубую суконную шапку.

Он с тревогой оглядывает небо. Ничего, нигде ни пятнышка.
- О, нет. Давай. Давай. Ну же.

И тут это случилось. Случилось резко и сразу. Голуби, грачи, бакланы и чайки взметнулись над крышей и рассыпались в небе. Невероятно, но среди них кружились мужчины и женщины. В центре, как объект всеобщего притяжения, летит Птица.

Джек вытряхивает узел белья и вытаскивает простыню. Раньше она была такой же серой и покрытой пятнами, как и любая другая простыня Барботина, но Джек стащил немного краски для шёлка и выбелил её. Он понимал важность такого поступка. В простыню вшиты украденные лоскуты и нити шёлка. Он быстро и резко сбрасывает куртку. Его рубашка под ней тоже оказалась выбеленной и украшенной длинными, ярко окрашенными нитями краденого шёлка. Он накидывает простыню на плечи и приобретает вид нелепый и трогательный, как у нелетающей птицы.

Господин Тар уже сполз на скат. Джек салютует ему и мчится к краю крыши. На мгновение поскальзывается на крутом скате, когда под ногами поддалась черепица, но выпрямляется. Ступня Джека касается водостока под карнизом, и он отталкивается прямо в воздух, широко раскинув руки.

Сработало, хвала Сущему, сработало, но не так. Его магия оказалась грубой и доморощенной: он сделал лучшее из того, что мог из подручного материала. Он представлял, что взлетит, как птица, как Птица. Вместо этого он в первое мгновение словно освободился от притяжения и с каждым шагом мог оттолкнуться ещё выше, настолько великолепно он держался в воздухе; но в следующее мгновение притяжение возвращается, ударив в спину порывом ветра, и он теряет равновесие. Мальчик резко падает и сбивает коленки. С внезапным отчаянием он оглядывается. Но, хвала Сущему! Он на соседней крыше, отделённой от Дома Барботин широким проёмом. Сзади на краю крыши Дома на четвереньках стоит господин Тар. Одной рукой, чтобы удержаться, он вцепился в водосточную трубу, а в другой держит прошитую шёлком простыню-талисман, сорванную со спины Джека.

Джек стоит на голой крыше другого склада. В небольшом кирпичном прямоугольном выступе на углу виднеется дверь, но она заперта. Другого пути вниз нет. Тар вопит и дует в свисток. Ему вторят крики изнутри дома. Скоро они найдут, как забраться в этот дом.

Джек бежит к краю и смотрит через пропасть на соседнюю крышу. Там тоже дверь, открытая и подпертая кирпичом. Группа женщин стоит на крыше и машет вслед удаляющейся Птице и её стае. Одна из девушек оборачивается и видит бегущего Джека. В возбуждении она быстро и робко хлопает в ладоши.

Ему к ней не попасть. Между ними целая улица и три этажа вниз. Очертания Птицы уменьшаются вдалеке, они проплывают над откосом, что отделяет Шатлоу от Масс Хау, и всё опять становится безнадёжно. Ритуал прерван. Сил на призыв не осталось.

Огонь со всем с ним. Он бежит к краю, закрывает глаза, протягивает руку, чтобы ухватить последние нити возможности, парящие в воздухе, и, взмолившись, прыгает.

- Насколько же приятно, мадам, узнать о её явлении. Убедиться в правоте. Никогда не видел ничего столь же чудесного, как эти вспышки. Я бы солгал, сказав, что был совершенно уверен.

Графиня Илона приподняла бровь - тонкую чёрную полоску на покрытом китайскими белилами остром лице возвышающимся над золочёным воротником, усыпанном драгоценными камнями. Толстый слой краски делал её практически нестареющей. И никто бы не осмелился сказать, что это не так.

- Вы казались уверенным. Лучше мне надеяться на вашу уверенность, профессор. Я облекла вас очень большим доверием.

Гольбах вежливо улыбнулся и чертыхнулся про себя:
- Просто фигура речи, мадам. Небольшая шутка. Мои прогнозы были вполне обоснованы. Я ни за что не стал бы, гм, так подставлять вас, если бы не был совершенно уверен.

- Подставить меня? Моё положение настолько уязвимо, профессор?

Гольбах лепечет, пытаясь её успокоить: "имел в виду не это, ага, конечно, нет, ммм, нет, о, конечно, нет" - и, сгибаясь в подобострастном полупоклоне, под предлогом надзора за последними приготовлениями просит разрешения удалиться. Когда он спускается с возвышения на траву, ему подаёт руку ливрейный лакей в бархате и галунах. Гольбах вознаграждает слугу благодарной улыбкой, что полна доверительности и, как он уверен, совершенно чужда высокомерия. Он отправляется за пустошь, где устраивает смотр шеренге вытянувшихся перед ним мужчин.

Гладенький, пухленький и жизнерадостный; учёный, авгур и придворный, волокита достойного возраста Гольбах более чем хорошо знал, как разговаривать с городской знатью. Его охватило возбуждение: "прятать, - подумал он, - так сказать, острые шипы в..э-э-э... бархате лести. Нет, ужасная метафора, отвратительная - можно и лучше. Скажем..."

Гольбах останавливается перед мужчиной в центре строя, потном от натуги, с которой держит верёвку.
Гольбах расправляет золотистый шёлк его одежды там, где тот собрался складками на плече, и разглаживает его, чтобы серебряная отделка ниспадала ровно Мужчина вздрагивает и отшатывается, но верёвку не отпускает. Человек графини знает, что для него лучше.

- Нет, нет. Ничего страшного. Не беспокойтесь. Конечно же, графиня ценит ваши усилия. Молодец!

На краю западной луговины Хоральной пустоши, рядом со спрятавшейся в тени кустарника Вдовьей беседкой, расположен помост графини. Восточнее, прямо перед ним стелется трава, которая постепенно сбегает по склону к берегу реки. Спереди помоста в две шеренги выстроились мужчины в золотых одеяниях. Каждый обеими руками вцепился в верёвку. Они удерживают, привязанный между ними огромный воздушный шар, чья наполненная газом, сшитая из серебряных и лазурных лоскутов сфера, так и рвётся из рук.

Её подняли час назад; бравый капитан Арландес - гордость войска графини в блестящем стиле ведёт людей в сражение с гравитацией. Арландер на спине чёрного боевого коня, на нём сапфирно-синий расшитый золотом парадный мундир с золотыми медалями; одна рука - одна израненная на дуэлях рука покоится на навершии золотой сабли; он отдаёт отрывистые команды людям, которые боятся графиню, но обожают Арландеса.

Честь оказаться первым человеком, взошедшим на борт шара досталась Люсии - юной невесте Арландеса; сам Арландес и Гольбах были незаменимы на земле, а графиня не выказала большого желания.

И вот она, облачённая в пену белых кружев, осторожно присаживается на плетёное дно корзины. Вместе с ней в корзине орёл, попугай, петух и утка; у всех них подрезаны крылья. Птицы тщательно отобраны и являются неотъемлемой частью ритуала. Сама Люсия - просто пассажир, украшение; она, как выразился Гольбах, совершенно не заботясь о её чувствах: "ненужная часть механизма, которая, впрочем, и вреда не причинит".
- Может быть, профессор, - предложила она, - я смогла бы благотворно повлиять на этих бедных животных, - и он, разумеется, охотно, но не вполне искренне согласился. Во время ранее проводимых опытов животные вели себя совершенно безумно и касаться или гладить их было крайне небезопасно, и он подумал, что вряд ли обаяние Люсии что-либо изменит. У неё у самой глаза горели восхищённым волнением от гордости, от риска, от тех перемен, что они произведут в городе.
- Тише, красавица, - успокаивала она утку, пока Арландес помогал в корзине, - профессор очень мудр. Скоро ты будешь свободна.
Она слегка покраснела, заметив, что разговаривает с птицей, но Арландес поцеловал ей руку, а Гольбах одарил её тем, что считал отеческой, но совершенно не уместной улыбкой. Потом воздушный шар поднялся и девушка пропала из виду.

Две шеренги стрелков, выстроившись по краям разодетых в золото мужчин, держали толпу на расстоянии. Всё утро город пребывал в ожидании; передавались слухи о возвращении Птицы. Когда же дошла весть, что графиня Илона затевает на Пустоши какай-то таинственный проект, разрозненные зеваки явились на это посмотреть. И когда наполненный воздухом пузырь вознёсся, толпа взорвалась.

Кажется, как будто весь город сейчас здесь, толпится на Пустоши и забил все узкие улочки вокруг. На памяти ныне живущих, город не видел полета на воздушном шаре. Кареты брошены на улице пустыми, и дети забираются на их крыши для лучшего обзора. Грубые робы рабочих, трутся о бархат. Бутылки передаются по кругу. Тысячная толпа башмаков превращает зелень лужаек в черную грязь. И, конечно, агенты Правителя, Старейшины Сименти, и всех других бесчисленных соперников Илоны, шныряют в толпе, подозрительно наблюдая.

Гольбах обходит строй. Он одет в соответствующий моменту плотный сюртук красного бархата с фалдами и золотыми пуговицами, на голове у него тяжёлый, завитый парик; летнее солнце, внутреннее напряжение и разгорячённая толпа заставляют его слегка вспотеть под одеждой. Он знает о чём думает толпа - о том, что это не похоже на те обычные городские представления, которые устраивают боги, духи и монстры, бренча по струнам своего могущества. Это - механизм. Его создали и вознесли человеческие руки со вполне определённой и хитроумной целью. Власть полёта под управлением человека. "Что же, - должно быть думает толпа, - потребуют себе от этих людей остальные Силы?" И от этого лёгкого богохульства воздушный шар становится ещё прекраснее.

И, думает Гольбах, он говорил только правду: Графиня поставила себя под удар. Если сегодняшнее предприятие достигнет цели, люди будут обожать их, будут восхвалять их триумф до небес; но если ничего из этой затеи не выйдет, после всего этого спектакля, зрители забудут, как прекрасен шар; они запомнят только их провал. Графиня никогда не переживет унижения.

Гольбах и себя подверг опасности не меньше, чем её. Он учёный. У него есть репутация, а он рискнул ею в печати, что для него не шутка.

Девятнадцать лет назад он издал "Критику", свою первую монографию о Птице, ту самую, которая создала ему имя. А в начале этого года, в одном заумном, специализированном научном труде, который тем не менее получил широкую огласку, - что для Гольбаха, которому нравилось быть на слуху, явилось предметом гордости - он обнародовал предсказание о следующем возвращении Птицы. Оно было сделано на основании сложной совокупности городских примет, на беспорядочно-гармоничном переплетении почти бесконечных нитей вероятностей, как то: мода на шелка; новая строка, появившаяся в старом детском стишке: "птицы на колокольне/ высоко над людьми"; страсть новоиспечённой аристократии к разработке геральдики с изображением птиц; шумный успех "Орла и Зимородка" на улице Тулмина; день, когда всех грязных, искалеченных голубей на рынке Канкер сменили белые голубки; рисунки определённого рода на стенах по всему городу и множество других, менее очевидных признаков. И, разумеется, не обошлось без снов о полёте - в первую очередь его собственных.

"Именно подобные признаки выявляют взаимосвязь между нашим городом и его богами", - написал он в одной из статей для "Атласа", - "ибо боги создают город, а город создаёт богов, и между этими двумя выковываются наши жизни".

Работа далась нелегко. С тех пор, как Птицу видели последний раз, прошли десятилетия, а в поделённом на части, неспокойном городе никогда не удавалось сохранить записи. И, как уже говорилось, Арарат изобилует божествами. Было бы просто приписать Птице знак, который на самом деле предвещает приход, ну, скажем, Ключа, тоже несущего с собой дар свободы, или Монана, что тоже связан с силами пронизывающего ветра и открытого неба. Тем не менее, не смотря на недостоверность таких знамений, Гольбах рискнул посвятить себя дню возвращения Птицы - сегодняшнему дню. Соперники уже кружат, надеясь на несостоятельность его выводов.

Гольбах тайно обратился к графине Илоне со своим планом. Сегодняшняя работа страшно дорогая, и, чтобы воплотить мечты в жизнь, ему понадобилась могущественная покровительница.

Если после все этого окажется, что предсказания были не верны, графиня не оставит его в живых. Однако Гольбах знает, что прав. Он почувствовал возвращение Птицы ещё до того, как взлетела первая ракета. Бог уже где-то рядом. Город похож на огромное колесо, которое вот-вот повернётся. Избрав правильный подход, всю эту силу можно приставить к полезной работе: произвести изменения, перечертить карты.

Он зашёл за строй разодетых мужчин. На железной лавочке кто-то оставил газетный номер. Слегка склонив голову Гольбах разглядел, что это был "Страж". Он попытался прочитать заголовок. Там часто бывают предзнаменования; ими говорит сам город. Порыв ветра ерошит страницы. Ветер усиливается, приподнимает газету, разворачивает широкий лист и швыряет его в лицо Гольбаху. Прежде чем тот ослепил его, обернувшись вокруг головы, профессор успевает прочитать: "Птица", "Сегодня", "Явление" и заметить знак вопроса. "Она здесь, - думает он. - Ему, разумеется, следует быть на помосте." Раскрасневшийся и запыхавшийся он возвращается на своё место.

Птица появляется с юго-запада. Она огибает тёмную башню парламента Масс Хау, поворотом ножа, словно со злобой, резко уходит вбок и устремляется на север, поднимаясь к холму дома Сиа. Вираж настолько крут, что большая часть человеческой стаи за ним не успевает. В одно ужасное мгновение летуны обнаруживают, что слишком долго находятся в небе одни. Без Птицы, которая наполняла и поднимала их, фальшивые крылья не более, чем глупое посмешище, и люди вновь становятся жертвами гравитации.

Не обращая внимания, Птица снова снижает скорость и спокойно переваливает через холм, каждый дюйм которого покрыт толстой коростой сросшихся строений. Здания не просто годами встраивались друг в друга, строители покрыли вощёной холстиной те места, что использовались в качестве улиц и площадей, туго натянули её между куполами и козырьками крыш - древнюю густую паутину. Её пронзают высокие витые шпили. Уродливые дрозды валятся со своих насестов на шпилях и присоединяются к стае. Вощёные покровы Дома Савана срывает ветер и подставляет солнечным лучам лежащий внизу сумрак.

И вот небо над Пустошью заполняет мельтешение крыльев. Толпа вопит и ликует. Деревья взрываются потоком птичьей энергии. Воробьи и голуби бьют крыльями, спеша присоединиться к Птице. По краям этого скопища порхают мелкие светлые жаворонки. Огромная белая Птица плывёт над Пустошью в сторону людей графини.

Гольбах вскарабкивается на помост и, задыхаясь, кричит:
- Она... здесь! Чем вы... занимаетесь? Белый! На...чали!

Лакей вскидывает белый флажок. По этому сигналу одетые в белое люди плотно прижимают к плечам натянутые верёвки и бегут к реке; башмаки вытаптывают лужайку. (Комитет по паркам и садам будет в ярости, Гольбаху даже жаль эту нелепую организацию). Верёвки тянут за собой наклонившийся и раскачивающийся воздушный шар.

Сегодняшняя работа - частью обряд, частью наука. Она требует как пышности, так и точности. Гольбах считает себе под нос, потом каркает
- Синий!
Взлетает синий флажок, и ещё два ряда одетых в белое мужчин бежит вслед за первым, таща обгоняющих их воздушных змеев.

- Жёлтый!
И облако вонючего дыма с шипением и треском ползёт по Пустоши к реке. Снова небо расчерчивают ракеты и вспыхивают. Взрывы лениво расцветают звёздными ирисами. Команда Гольбаха действует по системе: на мгновение эта россыпь образует парящего дракона. В ярком голубом полуденном небе его очертания смутны, размыты и призрачно исчезающие. Всё новые и новые фейерверки вызывают в небе процессию призрачных созданий: лебедь, летучая мышь, мотылёк, сова блеклых пастельных, нефритовых, лилово-розового и кораллового цветов Квартет у подножия помоста принимается пиликать 131-й Опус Барнава "Орлиное утро". При каждом новом событии толпа бешено ликует.

Птица лениво поворачивает в пространстве по направлению к воздушному шару, словно заинтересовавшись этим ярким неуклюжим соперником. Потом внезапно бросается вперёд, превращаясь в линию прочертившую небо. Шар подпрыгивает и люди графини валятся с ног, выпуская верёвки из обожжённых и окровавленных рук. Люсия визжит. Птица медленно пролетает почти вплотную к шару, и его на мгновение скрывает сопровождающее её пернатое облако. Кажется, что шар, наполовину скрытый стаей, вывернуло наизнанку, и на краткий миг он обратился парой огромных крыльев - ветер расправил шестьдесят футов лазурной тафты. Два взмаха крыльев и ткань, свиваясь струйкой дыма, медленно устремляется к земле. Совсем не медленно падает корзина. Маленький птичник со вновь здоровыми крыльями вылетает из неё и присоединяется к божьей стае.

Люди с воздушными змеями добегают до реки, где флотилия небольших судёнышек сгрудилась возле почерневших брёвен причала. Они привязывают змеев к их кормам и носам и отталкивают. Лодки выгребают на реку, змеи слегка тянут их в воздух, трепеща и дёргаясь под порывами бриза.

На середине реки расположился фрегат "Громовержец" - гордость небольшого флота графини и ветеран десятилетий кампаний против пиратов далёкого моря Спокойствия, а иногда и против флотов лордов соперников графини при обстоятельствах, о которых безопаснее всего забыть. На нём тридцать две корабельные пушки и чуть больше сотни человек судовой команды, в нервном ожидании стоящих на палубе: не самый большой корабль военного флота Арарата, но славный скоростью и изяществом; а скорость и изящество являются сутью эксперимента Гольбаха. С носа корабля рвётся свежеокрашенная фигура облачённой в одежды амазонки, сжимающёй в руках изогнутые стрелы молний. Под фигурой дорогое тёмное дерево.

Ещё до рассвета люди графини без особой помпы привели "Громовержец" из бухты в город вверх по реке Ургос, раздвинув в стороны привычный поток мусоровозов и угольных барж. Ургос широк и глубок, но и для него военный корабль выглядит неуместно огромным, словно выбирающийся на сушу глубоководный левиафан.

Паруса сняли. Гольбах следил за работой с полубака, глядя на с грохотом рушащийся вокруг него такелаж и лес мачт; выбивающиеся из сил матросы кричали и ругались, Гольбах морщился, видя как разбирают такой прекрасный механизм. Потом его команда принесла второй, больший по размеру, воздушный шар, растянув пустое медузообразное тело на досках палубы; теперь на месте, где некогда стояла грот-мачта, в беспорядке громоздилась куча золотистой ткани, ожидая, когда воздух вдохнёт в неё жизнь.

Когда они стояли на опустевшей палубе, Гольбах пытался объяснять скептически настроенному Арландесу:
- Конечно же шар его не поднимет, не хватит сил; для этого он должен быть в... э-э-э сотню раз больше, но Птица поймёт этот знак.

Арландес изогнул бровь. Его прекрасные голубые глаза глядели недоверчиво:
- Считаете, что бог поступит, как вы того пожелаете, профессор.
Гольбах пожал пухлыми плечами, отвёл взгляд от этих глаз и этой холодной улыбки, и сказал:
- Да. Да и нет. Корабль - это знак, такой же, как фейерверки, воздушные змеи и всё остальное. Представьте его... как бы, представьте его, как огромный и яркий купол собора, парящий в воздухе и готовый наполниться благословением Птицы. Всё получится, капитан.

Боги, он надеется, что это так. Но беспокоиться уже слишком поздно. Время пришло и сразу же уходит, и Гольбах смотрит, как птица пересекает реку и скользит в сторону Фужера и холма Колпак. Графиня обхватывает плечи изящными тонкими руками и сжимает пальцы. Её ногти и впрямь очень остры.

Гольбах смотрит. Всё идёт как надо. Рыхлая, а потом быстро уплотняющаяся сфера вздымается над палубой "Громовержца". Шар надувается. Невидимые на таком расстоянии верёвки должно быть натянулись, удерживая воздушный шар между носом и кормой. Моряки, похожие на маленьких чёрных муравьёв, копошатся по его ярусам.

Затем маленькие, слегка заострённые силуэты лодок с привязанными к ним змеями в быстром, почти неуловимом порыве, раскачиваясь из стороны в сторону и зависая,поднимаются в воздух. А средь них поднимается и "Громовержец".

Его корпус сидел глубоко под поверхностью, глубже, чем думал Гольбах. Корабль медленно приподнимается над водой, которая тянется вслед за ним в долгом поцелуе, потом отпускает и завесой ливня рушится обратно. Он поднимается на фоне зданий на правом берегу реки, выше купола академии Гоффмана, выше колокольни храма Ползающих Камней и даже выше ржавых кранов над пакгаузом братьев Грохот. Даже на таком расстоянии он громаден; направление его движения настолько неправдоподобно, что на какой-то миг Гольбаху кажется, что корабль недвижим, а город и небеса позади него опрокидываются и рушатся. Чтобы не покачнуться, профессор хватается за перила.

Гольбах начал считать: "Один, два, три..." Птица улетела. Корабль невероятным образом остался висеть в воздухе. "...шестьдесят один..." Всё ещё висит, с каждым мигом увеличивая эту невероятность. Его обнажённый корпус, похожий на раздутое чёрное брюхо, довольно нелеп и совершенно не подходит новому состоянию корабля, а тот всё ещё дерзко висит в воздухе. "... сто двадцать..." Люди на лодках с воздушными змеями перебрасывают концы на палубу "Громовержца". Команда фрегата привязывает спутников веером, выстраивая из флота корону, подвешенную над городом. "Громовержец" триумфально проплывает над Пустошью. Снова и снова его пушки неистово салютуют.

Толпа ликует, кричит и топает ногами громче орудий. Гольбах хлопает в ладоши и улыбается, улыбается и улыбается. Эксперимент увенчался успехом. Все эти безумные телодвижения, все эти манипуляции с символами, знамениями, воздушными шарами, фейерверками и тому подобным, со всем тем, что Гольбах считает наукой, а толпа - обрядом, поймали дар Птицы в ловушку "Громовержца". Больше он уже никогда не опустится. И никто раньше не смог совершить ничего подобного.

А теперь пришло время политики; нужны другие отрасли знаний, если он хочет обратить этот момент к своей пользе. Поэтому он бегает вокруг помоста, пожимая руки всем присутствующим и поздравляя их и себя:
- Великолепная работа... Ваш вклад неоценим, министр... Надеюсь, мы и в дальнейшем можем рассчитывать на вашу поддержку, Ваша Милость...

Пока её расфранчённые придворные размахивают плюмажами друг перед другом, графиня выходит на передний край помоста. Её белое лицо бесстрастно. Лакей кричит, призывая к тишине; потом, когда шпики и репортёры из "Эры" и "Герольда" столпились у её ног, она разражается :полу заверениями, полу угрозами: "Этот дар городу будет использован исключительно в интересах всего Арарата, как она сама их представляет", и: "Этот корабль - предмет поклонения, живой храм Птицы; в нём нет ничего нечестивого или колдовского, и было бы безответственно даже предположить такое, она надеется, что ничего подобного не произойдёт..."

Позади неё капитан Арландес уставился на покорёженную груду обломков в центре Западной Луговины - на рассыпавшуюся плетёную корзину и изломанную фигуру в белом платье. Он зачем-то вытащил саблю и держал её в ослабевшей, подрагивающей руке.

Поздравительный круг привёл Гольбаха прямо к Арландесу, и профессор протянул тому руку для пожатия:
- Отличная работа, Капитан. Не терпится присоединиться к новой команде?
Ардандес не подаёт руки. Казалось, он застыл. Гольбах тоже сразу же останавливается и опускает руку, неуместная улыбка медленно сползает с его лица.

Казалось, что невесомость длилась бесконечно. Потом Джек руками и ногами жёстко приземляется на грубый кирпич. Он и подумать не мог, что сможет перепрыгнуть пропасть. И тем не менее он здесь.

Одна из наблюдательниц, стоящих на крыше направляется к нему, её рука тянется навстречу. Может быть, она хочет ему помочь, может быть, хочет его поймать. Он плюёт ей в лицо, рычит и клацает зубами в её сторону. Когда она отшатывается, Джек бежит к двери, вниз по лестнице, вдоль рядов грохочущих станков и выскакивает в переулок через разбитое окно.

***

Птица плывёт на север. Город под ней неуклонно карабкается по склонам Ар-Маунта. Сопровождающая её стая уже рассеялась. Река внизу серебристой лентой течёт на запад. Можно множество дней следовать вдаль по этой реке и пересечь множество опасных районов города. На этом пути можно встретить других богов и забыть, куда шёл - не все городские Силы так добры, как Птица, а река входит в число тех, с которыми надо быть весьма и весьма осторожным.

Там, где сеть вонючих улочек и рынков сплетается вокруг лабиринта громадных каменных стен, оставшихся здесь с древних времён города, Птица лениво кружит и усаживается на высокую разрушенную арку на углу двух стен. Складывает крылья и переминается на когтистых лапах, выбивая каменные крошки. Теперь она очень похожа на птицу... на птицу, а не просто на облик птицы. Её плоские перья тускнеют в тени камней, её огромные жёлтые глаза пусты.

Птица растратила почти всю, принесённую с собой силу. Она разбросала свой дар по всему городу. Когда вынужденно, под влиянием мудрёной науки, когда добровольно. Она изменила сущность города, его дух, перемешала топографию, о чём картографы и краеведы догадаются по прошествии недель; изменила течение реки, едва заметно очертив новые изящные излучины; подняла на вершинах холмов гребни высоких башен. Не менее важно и то, что она перечертила ареалы городских обитателей воздуха. Она не была ни удовлетворена, ни разочарована своей работой. И вот она готова двинуться дальше, чтобы открыть дорогу из этой части города в другую и начать всё сначала.

Она медленно наклоняется вперёд, напрягается и поворачивает шею. Расслабляется, потом постепенно цепенеет, вытянув шею в сторону наружной стены. Она больше не птица, а всего лишь круто изогнутая арка жёлтого камня - последний лёгкий штрих на карте города.

Сущность покидает город. Городское лето уступает место осени. Начинает падать мелкий холодный дождь.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/53738/232222

Переводчики: Khalifstork, tamika, elenjtevi, Nikerel

night_kate