Готовый перевод Winter Journal by Paul Auster / Зимний дневник. Пол Остер: I

Ты думаешь, этого не произойдет. Это не может случиться с тобой, ведь ты - единственный во всем мире, с кем подобные вещи не случаются. И затем, одна за другой, все они начинают происходить с тобой, также как и со всеми остальными.

Твои босые ноги на холодном полу, ты вылазишь из кровати и подходишь к окну. Тебе шесть лет. За окном падает снег, и ветви деревьев на заднем дворе становятся белыми.

Говори, пока еще не поздно, и надейся, что будешь продолжать говорить, пока не выскажешь все. Ведь время выходит. Возможно, настал момент отложить ненадолго все твои рассказы и попробовать ощутить, каково это, жить в этом теле с первых воспоминаний и до сего дня. Составить каталог ощущений, который кто-то мог бы назвать феномонологией дыхания.

Тебе десять лет, середина лета, воздух теплый, душный, такой влажный и неприятный, что, хоть ты и сидишь в тени деревьев на заднем дворе, пот выступает на твоем лбу.

Ты больше не молод. Это неопровержимый факт. Месяц спустя тебе будет шестьдесят четыре, и хоть это и не совсем старость, не то, что сочли бы уважаемым пожилым возрастом, ты не можешь прекратить думать о тех, кому не удалось забраться так далеко. Вот пример одной из вещей, которая не должна была случиться, и которая, в итоге, произошла.

Ветер в лицо, на прошлой неделе во время снежной бури. Невозможно пронизывающий холод, ты один на пустых улицах, думаешь, что заставило тебя выйти из дома в грохочущую бурю. И все же, хоть тебе и трудно удержаться на ногах, есть опьянение этим ветром, радость от того, как знакомые улицы размывает кружащий снег.

Физическое наслаждение и физическая боль. Прежде всего - сексуальное наслаждение, но есть еще удовольствие от еды и напитков, лежания в горячей ванне, почесывания, чиханья и пуканья, лишнего часа в кровати, от того, как подставляешь лицо солнцу мягким весенним или летним днем и чувствуешь, как тепло касается твоей кожи. Бесчисленные моменты, ни дня без ощущения или ощущений физического удовольствия, и все же боль, без сомнения, намного настойчивей и непреодолимей: в то или иную секунду почти каждая часть твоего тела может подвергнуться нападению.

Глаза и уши, голова и спина, ноги и руки, горло и живот, лодыжки и ступни, не говоря уж об огромном нарыве, который однажды вылез на твоей левой ягодице. Доктор назвал его жировиком, что на твой взгляд звучало подобно какой-то средневековой болезни, и не давало тебе сидеть на стуле в течение недели.

Близость твоего маленького тела к земле. Тело, которое принадлежало тебе в возрасте трех и четырех лет, так сказать, короткое расстояние между ступнями и головой. И как вещи, которые теперь больше не замечаешь, постоянно занимали тебя: маленький мир ползающих муравьев и потерянных монет, упавших веток и погнутых крышек, одуванчиков и клевера. Особенно муравьев. Именно их ты помнишь лучше всего. Армии муравьев, марширующих туда-сюда внутри их рассыпчатых холмов.

Тебе пять лет, присев над муравейником на заднем дворе, ты внимательно изучаешь передвижения шестиногих друзей. Невидимый и неслышный, твой трехлетний сосед подползает и бьет тебя по голове игрушечными граблями. Зубцы впиваются в кожу, кровь струится по волосам и вниз по шее, и ты бежишь, крича, в дом, где бабушка обрабатывает твои раны.

Слова, сказанные бабушкой твоей маме: "Твой отец был бы таким чудесным человеком, будь он другим".

Этим утром ты просыпаешься в тусклом январском рассвете, серый свет проникает в спальню. Лицо твоей жены повернуто к тебе, ее глаза закрыты, она крепко спит, одеяло натянуто до шеи так, что видно только ее голову, и ты поражаешься, как она прекрасна и молода, даже теперь, спустя тридцать лет, как ты впервые спал с ней, после тридцати лет совместной жизни под одной крышей, в одной кровати.

Сегодня тоже идет снег, и когда ты вылазишь из кровати и подходишь к окну, ветви деревьев на заднем дворе становятся белыми. Тебе шестьдесят три года. Ты понимаешь, что за все долгое путешествие от мальчишества к зрелости, ты почти всегда был влюблен. Тридцать лет брака, да, но и за тридцать лет до этого, как много было увлечений и влюбленностей, как много страсти и погони, исступления и безумных приступов желания? С самого начала, только осознав себя, ты уже был послушным рабом Эроса.

Девочки, которых ты любил будучи мальчишкой, женщины, которых ты любил будучи мужчиной, такие непохожие друг на друга: некоторые полные, другие худые, некоторые низкие, другие высокие, заучки и спортсменки, унылые и общительные, белые, и черные, и азиатки - внешность ничего не значила для тебя, все дело было в замеченном тобой внутреннем свете, искре оригинальности, яркой индивидуальности. И этот свет делал ее прекрасной в твоих глазах, даже если остальные оставались слепы, и ты готов был выжечь все вокруг, чтобы быть с ней, быть рядом с ней, ибо ты был не в силах противостоять женской красоте.

И так вплоть до первых дней школы, в подготовительном классе ты влюбился в девочку с длинным светлыми волосами, собранными в хвост. Как часто мисс Сэндквист наказывала тебя за ваши тайные побеги, совместные проказы где-то в уголке. Но это наказание ничего для тебя не значило, ведь ты был влюблен, и любовь делала тебя глупым тогда точно также, как и теперь ты теряешь голову от любви.

Перечень твоих шрамов, особенно тех, что на лице, которые ты видишь каждое утро, смотрясь в зеркало в ванной, чтобы побриться или причесать волосы.

Ты редко вспоминаешь о них, но когда подобное случается, ты понимаешь, что это отметки жизни. Эти скученные неровные линии, врезанные в кожу лица - буквы тайного алфавита, которые рассказывают о том, кто ты есть, ибо каждый шрам - это след излеченной раны, и каждая рана стала следствием неожиданного столкновения с миром - то есть, несчастного случая, вещи, которая не должна была произойти, ведь согласно определению - несчастных случаев быть не должно.

События относительные в противовес неизбежным. Когда ты смотришься в зеркалом этим утром, ты понимаешь, что вся жизнь относительна, за исключением одной неизбежности - рано или поздно она подойдет к концу.

Тебе три с половиной года, и твоя двадцатипятилетняя беременная мать взяла тебя с собой в поход за покупками в универмаг в центре Ньюарка. Вместе с ней - ее подруга, мать мальчика, которому тоже три с половиной года. В какой-то момент ты и твой маленький друг вырываетесь и начинаете бегать по магазину. Это огромное открытое пространство, самое большое помещение из тех, в которых тебе приходилось бывать, и ты упиваешься возможностью беситься в этой гигантской игровой комнате.

В конце концов вы вместе с мальчиком начинаете падать на живот и скользить по гладкой поверхности, будто катаетесь на санках без санок. И эта игра оказывается такой приятной и приносит такое наслаждение, что ты становишься все более и более безрассудным, предпринимая все более решительные попытки.

Вы добираетесь до той части магазина, где идет стройка или ремонт, и не задумываясь о возможных препятствиях, ты падаешь на живот снова и скользишь вдоль зеркальной поверхности, пока не обнаруживаешь, что несешься прямо на столярный верстак.

Небольшим движением своего маленького тела ты надеешься избежать столкновения с ножкой верстака, которая уже возвышается над тобой. Но в ту долю секунды, когда ты должен изменить курс, ты не замечаешь гвоздь, торчащий из ножки. Длинный гвоздь, расположенный достаточно низко, чтобы оказаться на уровне твоего лица. И прежде чем тормозишь, гвоздь вонзается в твою левую щеку, когда ты проносишься мимо. Пол твоего лица разорвано.

Спустя шесть лет ты ничего не помнишь об этом. Только беготню и катание на животе. Но ничего о боли и крови, ничего о том, как тебя везли в больницу или как доктор зашивал твою щеку. Твоя мать всегда говорила, что он проделал прекрасную работу, и так как зрелище своего первенца с разодранным лицом никогда не покидало ее, она часто повторяла что-то о двойном шве, который свел повреждения к минимуму и спас тебя от уродства.

- Ты мог бы потерять глаз, - говорила она тебе, или, еще трагичнее, - Ты мог бы погибнуть. Без сомнений она была права. С годами шрам становился все меньше и незаметнее, но он всегда был там, когда ты искал его. И ты будешь носить этот знак удачи (глаз не тронут! жив!) до тех пор, пока не отправишься в могилу.

Шрамы от разбитых бровей: один слева, другой справа - почти идеально симметричные. Первый получен, когда ты на полном ходу врезался в кирпичную стену во время игры в вышибалы на уроке физкультуры в начальной школе (сильно заплывший "фонарь" под глазом, который не проходил еще несколько дней, напоминал тебе фотографию боксера Джина Фуллмера, в то время потерпевшего поражение в битве за звание чемпиона от Шугара Рэя Робинсона). Второй шрам появился когда тебе было около двадцати. Во время баскетбольной игры на уличной площадке ты выполнял бросок из-под кольца, получил фол в спину и влетел в металлический столб. Происхождение еще одного шрама на подбородке неизвестно.

Скорее всего, детская травма - падение на бордюр или на камень, который раскроил твое лицо и оставил след, бросающийся в глаза каждое утро, когда ты бреешься. Нет никакой истории, твоя мать никогда не говорила об этом шраме (по крайней мере, ты ничего не припоминаешь), и тебе кажется странным, более того, сбивающим с толку, что эта неизменная линия на твоем подбородке была нанесена тем, что можно назвать, невидимой рукой, что твое тело является местом событий, которые были вычеркнуты из истории.

Июнь 1959 года. Тебе двенадцать лет, через неделю ты и твои друзья шестиклассники заканчивают начальную школу, которую ты посещал с пяти лет. Прекрасный день, поздняя весна в ее лучшем проявлении: солнечный свет струится с голубого, безоблачного неба, тепло, но не жарко, легкая влажность, мягкий бриз колеблет воздух и растекается по твоему лицу, шее и голым рукам.

Как только занятия окончены, вы с компанией друзей направляетесь в Гроув парк, чтобы поиграть в бейсбол. Гроув парк - не совсем парк, а что-то вроде деревенских угодий - большой прямоугольник ухоженной травы, по четырем сторонам которого выстроились дома. Приятное местечко, одно из любимейших в вашем маленьком городке Нью-Джерси, и вы с друзьями часто приходите сюда после школы поиграть в бейсбол, потому что больше всего тебе нравится бейсбол, и ты готов играть без устали часами напролет.

Взрослых с вами нет. Вы устанавливаете ваши собственные правила и сами разрешаете конфликты - чаще всего с помощью слов, но иногда и кулаками. Более пятидесяти лет спустя ты ничего не помнишь о игре в тот день, в памяти осталось лишь следующее:

Игра закончена, и ты стоишь один в центре инфилда*, играя в мяч сам с собой. Ты подкидываешь мяч высоко в воздух и следишь за его взлетом и падением, пока мяч не оказывается у тебя в перчатке, и тут же ты подбрасываешь его снова, и каждый раз мяч взлетает все выше, и после нескольких бросков мяч взмывает на запредельную высоту. Мяч остается в воздухе уже в течение нескольких секунд, белый мяч, взлетающий в чистое голубое небо, белый мяч, приземляющийся в твою перчатку - все твое существо занято этой нехитрой игрой, ты полностью сосредоточен, в мире не осталось ничего, кроме мяча, неба и твоей перчатки, и это значит, что ты стоишь, запрокинув голову вверх по направлению твоего взгляда, следующего за траекторией мяча.


* бейсбольный «ромб» на поле

И это значит, ты не знаешь, что происходит вокруг тебе на земле, и пока ты смотришь в небо, на земле происходит следующее - кто-то нечаянно врезается в тебя, толчок такой неожиданный, такой жесткий, такой ошеломляюще сильный, что ты падаешь на землю, полагая, что тебя сбил, по крайней мере, танк.

Вся тяжесть удара пришлась на голову, особенно на лоб, но и грудная клетка также пострадала, и пока ты лежишь на земле, пытаясь вдохнуть, ошеломленный, почти без сознания, ты замечаешь, что кровь бежит из раны на лбу, нет, не просто бежит, хлещет. И ты снимаешь свою белую футболку и прижимаешь ее ко лбу, и через несколько секунд белая футболка становится красной.

Другие мальчики встревожены. Они спешат к тебе, чтобы оказать любую возможную помощь, и только тогда ты понимаешь, что произошло. Похоже, один из твоих дружков, долговязый добрый простак по имени Б.Т. (ты помнишь его имя, но не собираешься указывать его здесь, так как не хочешь смущать его, полагая, что он все еще жив)

был так впечатлен твоими взлетающими на высоту небоскреба бросками, что ему пришло в голову принять участие в игре. И не подумав предупредить тебя, он собрался поймать один из твоих бросков и бросился бежать по направлению к падающему мячу, задрав голову вверх, конечно, с распахнутым по-дурацки ртом (кто вообще бегает с открытым ртом?). И когда он секунду спустя врезался в тебя на высокой скорости, его зубы, выступающее из его открытого рта, вонзились прямо тебе в голову. Вот почему из тебя хлестала кровь, вот откуда глубокая рана на коже над твоим левым глазом.

К счастью, кабинет вашего врача прямо через дорогу, в одном из домов, стоящих по периметру Гроув Парка. Мальчики решают отвести тебя туда, и ты идешь через парк, прижимая свою окровавленную футболку к голове, в компании друзей, четверых или шестерых, ты уже плохо помнишь, и вы все вваливаетесь в кабинет доктора Кона. (Ты не забыл его имя, также, как ты не забыл имя своего воспитателя в детском саду - мисс Сандквист, и имена всех других учителей твоего детства).

Администратор говорит тебе и твоим друзьям, что доктор Кон сейчас осматривает пациента, и прежде чем она успевает встать со стула, чтобы сообщить доктору о твоем неотложном случае, ты и твои друзья входите в смотровой кабинет, не удосужившись постучать. В кабинете вы видите, как доктор Кон, разговаривает с полноватой женщиной средних лет, сидящей на смотровом столе в одном бюстгальтере и нижней юбке. Женщина удивленно вскрикивает, но как только доктор Кон видит кровь, хлещущую из твоего лба, он просит женщину одеться и уйти, твоих друзей просит испариться и затем спешит озадачиться наложением швов на твою рану. Это болезненная процедура, времени не хватает на анестезию, но ты из всех сил стараешься не выть, когда он кладет стежки сквозь твою кожу.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/54047/234471

Переводчики: Karla110