Готовый перевод Brian Lumley - [Psychomech 03] - Psychamok / Брайан Ламли - [ Психомех 3] - Психамок: Глава 1

Часть I
Глава 1

Сначала были двадцать лет спокойствия, о котором человечество прежде и мечтать не могло, и которого никогда прежде не случалось за всю его долгую и кровавую историю. Вооружённые конфликты утихли, сменившись холодной войной, затем непростыми, тревожными периодами переговоров и соглашений, наконец переросли в дружеские отношения. Пограничные и территориальные споры прекратились, сменившись взаимным доверием, совместным использованием и взаимопониманием. Великие нации прилагали длительные, согласованные усилия, чтобы помочь не таким великим, в итоге они наконец-то поняли, что действительно являются великими, и больше не опасались за своё могущество; малые страны, в свою очередь, приняли тех, кто так долго не замечал или игнорировал технологии, и благодаря использованию которых они теперь были в состоянии помочь себе сами.

Экономические кризисы отступили; происки идеологического территориализма прекратились; демографический взрыв не стал катастрофой, а, в сущности, только наделал шума и лопнул, как мыльный пузырь. Старая сельскохозяйственная наука и новая наука о морском фермерском хозяйстве, вместе с расширенным и дружественным изучением природы за пределами самых смелых мечтаний ранних консерваторов, впервые с лихвой обеспечивали пищей все миллиарды населения.

Это был период мира и изобилия.

Двадцать лет всеобщего благоденствия длились начиная с 1984 года (а Большого брата так нигде и не было видно), старое искусство и культура оживились, новые науки устремились вперёд, потянувшись к светлому завтра. Наступил новый век, которого прошло пока только четыре года, и жизнь никогда не была ещё так хороша на зелёной чистой планете Земля...

А потом началась чума — или, по крайней мере, то, что сначала сочли инфекционным заболеванием. Но это была не эпидемия, распространяемая грызунами и паразитами, её вызывал не вирус, созданный новыми науками или мутировавший, болезнь нельзя было объяснить утечкой радиации, химикатов или ядов — вообще каким-либо физическим воздействием. Это была чума безумия!

Врачи не знали ни чем её объяснить, ни как лечить. И они, и те, кто заболел, знали только, что эта болезнь получила название «лепет»...

Больница была трёхэтажной, просторной, с многочисленными окнами, её окружали пятнадцать акров ландшафтных садов, и весь этот свежий воздух и внешний вид контрастировали с условиями, царящими внутри. Не физические условия, ибо они не могли быть ещё лучше — в данных обстоятельствах. Но охранное ограждение в двенадцать футов высотой из крепкой проволочной сетки вокруг всей усадьбы достаточно красноречиво говорило об её функции. Даже замаскированный насаждениями сосен и дубов, забор всё равно не может быть полностью спрятан — ни он, ни тот факт, что он был предназначен не для того, чтобы не пускать непрошеных гостей.

Похожая на десятки подобных заведений, эта больница была новой, простояла менее чем пять лет, находилась полностью на государственной дотации — и была заполнена пациентами. Несчастными обезумевшими людьми, теми, кто услышали лепет и прислушались к нему. Больница называлась «Безмятежные лужайки», но лишь лужайки там были безмятежными.

Был солнечный субботний день, в начале июня 2004 года, когда Стоуны отправились в свою одиннадцатую ежемесячную поездку в семьдесят миль на север от их дома в Суссексе до «Безмятежных лужаек» в Оксфордшире, куда ездили с тех пор как почти год назад туда был помещён их сын, Ричард Стоун. В первый раз проблемы с ним начались в жаркую пятницу вечером в июле прошлого года.

Высокий, хорошо сложенный юноша, бывший ранее физически и душевно здоровым, вдруг поднялся со своей кровати, стал бродить по дому и жаловаться на шум в ушах: тихое бормотание, подобное биению волн, которое слышится в морской раковине. Шелестящий шёпот становился всё громче, став похожим на галдёж множества суматошно спорящих голосов. Короче говоря, он услышал лепет.

Симптомы были безошибочны, их нарастание неизбежно. На глазах ошарашенных родителей Ричард Стоун деградировал с пугающей скоростью. В пятницу вечером появились первые встряхивания головой, как бы в попытке избавить мозг от неких паразитов, всё ещё бормочущих в его ушах; в субботу его шатало и лихорадило, а болезненный, тошнотворный вихрь или водоворот безумно кружился и завывал в его черепе, а в воскресенье... в воскресенье он стал подражать этим воображаемым звукам, невнятным крикам терзаемых душ. Он заболел лепетом.

В понедельник вырывающийся из когтей невидимый гарпий Ричард был уже кандидатом в смирительную рубашку.

Убитые горем родители в течение первого месяца навещали его раз в три дня; после чего их посещения были ограничены. Было известно, что слишком частое общение с больными вызывает у некоторых людей такие же симптомы, и Филипп Стоун был в тайне рад, когда их поездки в больницу были сокращены из-за медицинских ограничений. С тех пор, как Ричарда поместили в психиатрическую клинику, Вики была почти «не в себе», а её муж не желал, чтобы это состояние стало постоянным.

Он даже пытался убедить ее в том, что ежемесячное посещение тоже было слишком частым — утверждая, что это может только повредить её уже надорванным нервам, или, в лучшем случае сделает её ещё более несчастной — но все его аргументы были впустую. Она любила своего сына, так же как и сам Филипп Стоун, и не понимала, как тот может причинить ей вред, прямой или косвенный, умышленно или случайно. Она была убита горем, но никогда не теряла веры. Она всегда будет верить: её сыну вернутся здравомыслие и память. Он теперь не был таким, как прежде, но он сможет восстановиться. Она игнорировала тот факт, что до сих пор никто — ни один из заболевших лепетом — полностью не выздоровел. Она верила, что с Ричардом будет иначе. Он поправится. Ведь он её сын.

Ещё у него была девушка, и Вики не могла её простить. Линн была для Ричарда любовью всей жизни. Он жил для неё, и она, казалось, жила для него. Но когда он заболел этой психической чумой, она посетила его только дважды, прежде чем вмешался её отец и запретил визиты. Заявил, что у неё должна быть своя собственная жизнь. Она должна забыть Ричарда Стоуна и оставить его с его лепетом в палате, обитой войлоком...

Большой дорогой автомобиль Филиппа Стоуна с ровным урчанием подкатил к воротам Безмятежных лужаек и остановился перед шлагбаумом барьера безопасности. Охранники были в серой униформе, с ружьями, стреляющими дротиками с транквилизатором, в шлемах, которые отфильтровывали все звуки, кроме ведущегося лицом к лицу разговора. В дополнение к фильтрам шлемы были оснащены рациями, настроенными на компьютер службы безопасности психбольницы; через них охранники могли «разговаривать» как с компьютером, так и друг с другом. Ещё одной функцией шлемов — некоторым хотелось бы, чтобы эта функция была основной, полностью ограждающей от общения — была изоляции. Никто, даже врачи, не любили слушать лепет слишком долго.

По этой причине как охранники, так и сотрудники работали по скользящему графику, шестичасовыми сменами, и никто не жил постоянно внутри периметра Безмятежных лужаек, кроме самих пациентов.

У Стоунов были пропуска посетителей, но всё равно их отпечатки были проверены. Затем их пропуска проштамповали, шлагбаум поднялся, и им разрешили проехать. И пока они ехали через патрулируемые сады — по гравийной дороге между газонов, фонтанов и клумб, обложенных замшелыми камнями, где пышно росли кустарники и розовые кусты, а по шпалерам вились лианы — охранники предупредили больницу об их приезде. На автостоянке они были встречены девушкой-регистратором в шлеме, которая улыбнулась и проверила, чтобы дверцы их автомобиля были заперты, после чего вручила им наушники, которые закрывали уши и транслировали мягкий, успокаивающий музыкальный фон; после чего проводила в сам больничный комплекс.

Камера Ричарда находилась на втором этаже. Его родители поднялись на лифте и прошли по выложенному резиной полу вдоль внешнего коридора, где пылинки танцевали в солнечных лучах, льющихся сквозь огромные окна из армированного стекла. Там было много, много камер; их обитатели не нуждались в большом помещении. Стоуны, слушая через свои наушники успокаивающую музыку, брели за своим гидом, пока не добрались до камеры Ричарда — его «комнаты», как Вики назвала её, но это всё же была камера, как и все остальные.

На его двери был номер 253, и перед ней гид остановилась, снова улыбнулась и нажала три цифры на своём электронном ключе-браслете. Дверь зашипела, открываясь, и впустила их в крошечную прихожую, не больше примерочной кабинки. Внутри были три стула, один из которых девушка в шлеме выставила в коридор, оставив Стоунов одних. Прямо перед тем, как дверь снова зашипела, закрываясь за ними, она сказала:
— Я знаю, что вы уже видели его прежде в смирительной рубашке. Это для его же блага, — и сочувственно кивнула.

— Ты готова? — спросил Филипп Стоун, его голос слегка дрожал. Его жена наполовину услышала его, наполовину прочитала по губам, кивнула в ответ и сняла наушники. —
— Вики, — взмолился он, — почему бы тебе не остаться в них?

— Я хочу поговорить с ним, — ответила она, — если смогу. И когда — если — он заговорит со мной, я хочу слышать, что он говорит.

Её муж кивнул, снял свои наушники и обнял её.
— Поступай, как знаешь, но…

Она не слушала. Как только он отпустил её, она повернулась к внутренней двери, взглянула на карточку в металлическом держателе, и прочитала слова, приводившие её в ужас во время многих предыдущих посещений:

«Ричард Стоун — без положительной динамики».

Потом дрожащими руками она потянулась к двери, к ручкам, чтобы откатить дверь, скользящую по хорошо смазанным роликам. В дюйме от ручки её руки замерли, кожа на щеке задрожала.

Она взглянула на мужа:
— Филипп?

— Я слышу, — сказал он, побледнев. — На этот раз громче. Не только Ричард. Все они. Это доносится через стены и пол. Они все лепечут, все!

— Я... Я скорее чувствую это, чем слышу, — возразила она.

— Что чувствовать, что слышать, — он пожал плечами, словно признавал поражение. — Вот почему они дают нам наушники.

— Мама! — раздался булькающий, нарастающий, мучительный крик из-за защитной двери. — Мама-а-а-а!
Шикая на собственный страх бесцветными, подёргивающимися губами, Вики ухватилась за ручки и откатила дверь. На другой стороне стена из слегка тонированной стеклянной пластины отделяла Стоунов от их сына, который в это время лежал на полу с толстой мягкой обивкой, свернувшись в позе эмбриона. Он был в смирительной рубашке, как их и предупреждали, с засохшей на губах белой пеной; но его лицо было повёрнуто к ним, а глаза открыты. Глаза были широко распахнутые и дикие — глаза испуганного животного, бешеной собаки, их взгляд был не очень сфокусированным, направленность не совсем верная. В них была пустота и невыразимая отстранённость.

Между прихожей и камерой с мягкими стенами была аудио-связь.
— Ричард!— Викки протянула к нему руки, словно могла коснуться. — Ах, Ричард!

— Мама? — повторил он, вопросительно и почти умоляюще. — Мама?

— Да, — всхлипнула она, — это я, сынок — твоя мама.

— Ты понимаешь, сын? — спросил Филипп Стоун. — Мы приехали, чтобы увидеть тебя.

— Понимаешь? Увидеть? — взгляд Ричарда внезапно стал осознанным, настороженным. Он перевернулся, сел, толчками пододвинулся по полу на несколько дюймов, приблизившись к стеклу, но был осторожен, чтобы не прикоснуться к нему. На его стороне поверхность пластины была электрифицирована. В первые дни он использовал это намеренно, когда становилось слишком тяжело, чтобы получить электрический разряд и потерять сознание. За прошедшее время он научился этого не делать. Выучил урок любого бедного бессловесного пойманного зверя.

— Это мы, сынок — мама и папа, — сказала ему мать, её голос прерывался. — Как ты, Ричард? Как... дела?

— Дела? — он усмехнулся, облизывая губы обложенным языком. — Всё чертовски хреново, мам, — произнёс он, как само собой разумеющееся, закатывая глаза.

— Сынок, сынок, — начал увещевать его отец. — Не говори так со своей мамой, пожалуйста.

— Чертовски хреново, говённо, мерзопакостно, — проигнорировал его Ричард. — Почему ты не забираешь меня отсюда? Почему оставила меня здесь? Знаешь ли ты, каково это — здесь? Ты понимаешь, что я слышу их каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня и ночи? Знаешь ли ты, что это такое, мама?

— Ричард! — прикрикнул на него отец. Затем, уже мягче, продолжил: — Сынок, дружище, старайся себя контроли…

— Сынок? — глаза Ричарда сузились, буравя отца через тонированное стекло жёлтыми огоньками.

Возможно, это только казалось из-за цветного стекла, но Филип Стоун мог бы поклясться, что радужки этих глаз пульсировали, как пара амёб, и набухали, как капли расплавленного золота.
— Ты говоришь, сын? — Ричард покачал головой, не сводя взгляда с изумлённых родителей. — Конечно, я чей-то сын! Но не твой, «дружище»!

Вики не могла больше сдерживать слезы.
— Ох, Ричард, мой бедный, бедный мальчик! Ох, мой несчастный, мой милый мальчик!

Муж обхватил её за плечи.
— Вики, не надо. Он ничего не понимает. Нам не стоило приходить. Это слишком тяжело для тебя. Он не понимает, что говорит. Он... просто лепечет!

— Мама! — снова закричал Ричард. — Мама-а-а-а! Я понимаю, что говорю! Не слушай его. Он не мой отец.

Ты ведь не помнишь? Конечно, но я-то помню. Мама, ты назвала меня в честь моего отца!

Его слова, казалось, всколыхнули что-то внутри неё. На один миг безумные, невозможные воспоминания, казалось, вспыхнули перед её мысленным взором — и вновь исчезли. Лепет, в конце концов, был заразен.
— Ох, сынок, сынок! — она рухнула на колени напротив стеклянной стены, пододвинулась ближе, так, что её мокрое от слёз лицо оказалось от него всего в нескольких дюймах. — Ты не можешь помнить…

— Но я помню, помню, помню, — настаивал он. — Да, я помню! Я единственный, кто помнит! — Он снова закатил глаза — жёлтые радужки поднимались, поднимались, пока не остались видны только белки. Его губы медленно, медленно растягивались, обнажая зубы в ужасающей сумасшедшей улыбке, из приоткрытого рта закапала и запенилась слюна. В считанные мгновения его лицо стало сущим кошмаром.

— Ни бедности, ни нужды во всём мире, — заговорил он, речь из-за густой пены была неразборчивой, булькающей, как всплывающие пузыри на болоте. — Ни войн, ни страданий, ни страха — кроме страданий от этого, страха этого! Нет молящихся, потому что не о чём молить. Религия мертва, вера умирает. Какая польза от веры, когда будущее застраховано? Нет голода, нет наводнений, нет эпидемий — кроме этой заразы! Сама природа склонилась перед наукой... но на самом ли деле? Земля мира и изобилия? Земля молока и мёда? Идеальное поле боя! Поле, очищенное от всех меньших из зол, подготовленное для величайшего зла. И оно грядёт, оно грядёт! Лепет — это лишь авангард, и мы — отцы Новой Веры!

Белые шары его глаз повернулись, как барабаны некого умного игрового автомата, казалось, почти со щелчком приняв правильное положение. Жёлтые зрачки горели... а затем стало ещё хуже.

Стоун уже дважды видел это прежде — эти резкие и ещё более отвратительные изменения в их сыне, после чего их визит немедленно прерывался. Это была трансформация из почти человека в натуральнейшего пришельца. Без предупреждения его щёки, вся плоть его лица, казалось, сдулась, съёжилась, сморщилась, как бумажный мешок, из которого выкачали воздух. Жёлтый огонь в его глазах замерцал и погас. Его голова болталась на шее, безвольно мотаясь и дёргаясь. Его лицо сначала стало белым, как мел — бледно-жёлтым, как казалось через тонированное стекло — затем быстро побагровело и пошло лиловыми пятнами. Грудь под смирительной рубашкой поднималась и опускалась всё медленнее, слабее. Затем дыхание прекратилось, а лиловый оттенок распространился по всему лицу. Морщинистое, обезьянье лицо потемнело, язык вывалился, и, наконец, из ноздрей засочилась, а затем хлынула кровь, в то время как его мать кричала: «О, Ричард, нет, нет, нет! Нееет!»

В следующий момент сознание покинуло его, и Ричард повалился лицом вперёд на стеклянную перегородку.

Электрифицированная стеклянная пластина встряхнула его мышцы, отбросив его обратно из электромагнитного поля. Он вскинул голову на секунду, затем замер, лёжа на мягком полу, лицо было повёрнуто в сторону и залито кровью.

Вики инстинктивно отшатнулась от тонированной перегородки, и в полуобморочном состоянии осела на пол, опираясь на руки. Филипп опустился на колени рядом с ней, заключил её в объятия, чуть приподнял и раскачивался вместе с ней взад и вперёд в такт её рыданиям. Затем дверь позади них зашипела, открываясь, и провожавшая их девушка-регистратор тронула его за плечо.
— Я боюсь… — мягко начала она.

— Всё в порядке, — прервал её Филип Стоун, уставившись на нее почти невидящими глазами. — Мы сейчас уйдём.

— Мистер Стоун, — она озадаченно улыбнулась, подняла руку и постучала чистыми розовыми ноготками по пластиковому корпусу своих наушников, — вы обязательно должны их носить, вы же знаете.

— Да, конечно, ответил он автоматически, помогая Вики подняться. Затем его взгляд стал сосредоточенным. Филипп стоял, как вкопанный, обнимая свою жену, поддерживая её. Вид у него был, как у человека, который что-то внимательно слушает.

Девушка-регистратор вопросительно посмотрела на него:
— Мистер Стоун?

— Больше нет необходимости для наушников, — сказал он ей. — Разве вы не чувствуете? Здесь тихо, как в могиле. Они все замолчали, по крайней мере, пока. Они перестали лепетать…

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/54800/239387

Переводчики: Swee7, elvis75