Готовый перевод Mark Billingham - Sleepyhead (Tom Thorne - 1) / Марк Биллингем - Соня (Том Торн - 1): 12

12

Рэйчел сидела за столом в своей комнате, уставивший невидящими глазами в учебник химии. Она знала — так всегда бывает, когда кто-то становится тебе небезразличен. Взлеты и падения. Она почти полгода гуляла с мальчиком в четвертом классе, и до сих пор помнит ноющую боль от телефона, который никак не хочет зазвонить, и мучительные ощущения от каждого непрочитанного сообщения. Хотя в этот раз было куда хуже.

Теперь, в шестом классе, у нее был собственный шкафчик в комнате отдыха, и каждые пять минут приходилось бороться с желанием открыть его, чтобы проверить телефон. К концу дня ее всегда ждало по крайней мере одно текстовое сообщение. Она сохранила их все и постоянно перечитывала. Хотя... голосовая почта всегда лучше. Ей неимоверно нравился его голос. Она прошла по комнате и упала на кровать, зажав в руке мобильник, который сняла с подзарядки. Снова прослушала сообщение, смакуя болезненное чувство — странная привычка, присущая не только ей. Будто бы теребить языком ранку во рту.

Он не уверен, получится ли сегодня. Вроде бы можно, но он не хочет в последнюю минуту подвести ее. Он сожалеет. Рабочие дела, от которых нельзя улизнуть. Им лучше отменить встречу. Он позвонит завтра.

Ей, как всегда, было предложено удалить сообщение. Она сохранила его, хотя, в любом случае, оно сохранилось в ее голове. А теперь лежала и без конца перебирала каждую фразу, анализируя любую мелочь. Его голос звучал отстраненно?

Что это — он пытается вежливо отшить ее? Сказал, позвонит завтра, а не сегодня попозже. Ей хотелось перезвонить ему, но она знала, что не стоит. Сама мысль, что ей придется навязываться, вызывала тошноту. Но она знала, что будет, если придется.

Отчаянно хотелось выкурить сигарету, но рисковать было нельзя. Она уже курила в саду, в ту ночь, когда ее мама ходила трахаться с полицейским. Иногда забиралась на стол и пускала дым в окно, но сейчас мама могла зайти в любую минуту. Мама, которая сама курит, но ей не позволяет. Охренеть как справедливо.

Она поговорит с ним завтра, все должно быть прекрасно, и она не будет чувствовать себя жалкой унылой мордой. Она больше не глупенькая девочка. Вот почему он ее хочет.

Волокна от покрытия, которые Торн соскоблил в багажнике Бишопа, были положены в маленький пластиковый пакетик. Сам он отнести их на судебную экспертизу не мог, и просить об этом Холланда тоже пока не был готов. Но кое-кого попросить все же можно.

Когда он бросил пластиковый пакетик на бильярдный стол, Хендрикс ни на миллиметр не отвел взгляд от того места, куда прицелился, кий свободно ходил взад и вперед вдоль ямочки на его подбородке. Он небрежно загнал в лузу восьмой шар и выпрямился. — Вот и еще одна партия, — потом скосил глаза на пакет и его содержимое. — Откуда это у тебя?

Торн протянул ему деньги и положил кий на стол. — А как ты думаешь, откуда?

— Ладно, умник, откуда ты их взял?

— Чем меньше я расскажу тебе, тем меньше шансов, что ты откроешь где-нибудь свою манчестерскую глотку.

— Я еще не сказал, что сделаю это, и попросил ты не особо вежливо.

Торн знал, что Хендрикс выполнит просьбу, но все же чувствовал себя неловко. Он много раз помогал ему, они делали друг другу всяческие одолжения, занимали друг у друга деньги, но тут на кону была работа. Слишком большая просьба. Хендрикс умен. Раз уж он согласился это сделать, то должен знать риски. Работу он не потеряет, но может вдруг обнаружить, что приходится читать куда больше лекций студентам. У него также достаточно ума, чтобы понять, что усилий придется приложить много, а на хорошее вознаграждение за это рассчитывать не приходится.

— Если ты так уверен, что это он, то зачем так суетишься?

Двое подростков, болтающихся рядом в ожидании игры, подошли к столу. Один бросил на край стола пятидесятипенсовую монетку. Торн двинулся к бару. Хендрикс подхватил пластиковый пакет и последовал за ним. Его раздражала мысль, что подростки наверняка убеждены, что стали свидетелями продажи какого-то странного нового наркотика.

— Ну?

— Потому что в этом уверен только я.

— Весьма справедливо, и что тебе скажет тот факт, что волокна совпадут? Да зашибись. Мы вполне уверены, что убийца водит "Вольво", но я не думаю, что коврики в багажниках для каждой машины уникальны. Я в курсе, что это классные машины, но все же...

— Билеты "Сперс"-"Арсенал", за мой счет.

Хендрикс медленно сделал большой глоток "Гиннесса". — Хочу место в ложе.

— И как, по-твоему, у меня это получится?

— А как, по-твоему, я должен заявиться в лабораторию с полным мешком ворсинок от коврика, который возник из ниоткуда?

— Посмотрю, что можно сделать. Ну послушай, Фил, ты же прекрасно знаешь, что они не станут задавать вопросы. Они же ученые, а не налоговая инспекция. Просто скажи им, что пытаешься помочь, и что у тебя есть приятель, который водит "Вольво". А правда, давай возьмем ворсинки из багажника твоей машины — ну знаешь, будто бы для сравнения.

— Что-то я не припомню ни одного свидетеля, который говорил бы про бежевый "Ниссан Микра".

Хендрикс был прав. Пожалуй, он был владельцем самого противного на вид автомобиля на улицах Большого Лондона.

— Спасибо, Фил.

— Не забудь, в ложе!

— Да-да...

— А ты знаешь, что "Вольво" — единственный производимый автомобиль, в котором нельзя совершить самоубийство? Ну то есть, конечно, ты можешь при желании вмазаться на нем в стену, но там есть автоматический выключатель, поэтому нельзя прицепить к выхлопной трубе шланг, залезть внутрь и задохнуться.

Торн хмыкнул. — Жаль.

Торн покинул паб беднее на двадцать пять фунтов, но без пакета, который прожигал дыру в его кармане. Хороший вечер.

Он ничего не пил.

Через десять минут после его прихода позвонил Холланд. Констебль говорил тихо, почти шепотом. Сказал Торну, что Софи спит в соседней комнате, и ему не хочется будить ее.

Он не хотел, чтобы она узнала, кому он звонит. Торн выслушал рассказ Холланда о Маргарет Бирн. Она могла стать первой жертвой, если бы убийца по какой-то причине не запаниковал. Он сказал, как она описала его голос. Приятный, по ее мнению. Шикарный. И, наверное, убаюкивающий, подумал Торн. Нежный. Услышав о телефонном звонке, Торн сильно, до боли прижал трубку к уху. Бишоп звонил сам себе? Эту идею он отверг. В ней нет смысла. Он знал, что это возможно, но зачем? Все равно записи не ведутся, так зачем делать лишние движения?

От вопроса о том, как ему работается с Тьюэном, Дэйв Холланд отмахнулся. Непочтительное замечание свое дело сделало. Он пытался забыть те дискомфорт и неловкость, пронизывающие каждый уголок гостиной Маргарет Бирн, когда ирландец открывал рот. Нельзя сказать точно, кому было неловко — ему или Маргарет, но чувство подавляло. Оно весь день не отпускало его, прицепившись, как репейник. Торн, кажется, не был особо заинтересован в самой Маргарет Бирн. Когда он сообщил, что позвонит ей и договорится о встрече, Холланд понял, почему. И попытался отговорить его. В чем смысл?

Они уже поговорили с ней, она в любом случае придет, чтобы набросать портрет в электронной форме.

Торну это прекрасно было известно. Но у них-то в кармане не было фотографии Джереми Бишопа.

Энн нравилось ехать домой в темноте. Обычно по радио играл какой-нибудь спектакль, аудиокнига или еще что-нибудь.

Зачастую за те сорок пять минут, что занимала дорога от Куин Сквер до Мазвелл Хилл, радиопьеса настолько ее захватывала, что она продолжала сидеть в машине и ждать ее окончания.

Сегодня она держала радио выключенным. У нее было о чем подумать.

Этим утром она нашла в палате Элисон фотографию Джереми. Она лежала на столике в углу, положенная туда, скорее всего, какой-нибудь медсестрой. Ей становилось очевидно, что делал в палате Элисон Торн в тот день, когда она решила взять им кофе, и она никак не могла заставить себя подумать, что бы это могло означать. Конечно, где-то внутри она знала ответ на этот вопрос. Вряд ли это могло значить что-то другое, но она не могла заставить себя даже попробовать смириться с этим.

Только не сейчас.

Чувства к двум мужчинам. От одного из них эти чувства отстранились, переместившись на какое-то время в ином направлении. К другому — поменялись в одночасье. Ее отношения с Джереми уже не были прежними, с тех пор, как умерла Сара. Они всегда всем делились, что, как ей известно, было причиной ее напряженных отношений с Дэвидом, но с момента аварии Джереми стал замкнутым. Его отчужденность не была мрачной, но начинала ей слегка досаждать. И он не так давно стал высокомерным... очень высокомерным, пожалуй, даже неприятным. Работа казалась ему рутиной. Он выполнял ее автоматически. И он всегда был неотъемлемой частью ее жизни, она это знала, как и его дети, но в этом больше не было никакой радости. Она чувствовала лишь некую покорность. Но даже так — то, что о нем думает Торн, шокирует. Это невообразимо.

Она вела машину вдоль Камден Хай Стрит. До дома оставалось ехать пять минут.

Найди она эту фотографию двенадцатью часами раньше, и у них бы развязалась ссора. Она бы потребовала от него ответы на все вопросы, которые ей нельзя задавать. И она бы не стала спать с ним. Наверное. Но секс все изменил. Понятно, что это жутко старомодный взгляд на вещи, но это ее взгляд. Он всегда был при ней и стоил ей многих лет несчастья.

Теперь ей нужно... разделять все на части. Нужно не обращать внимания на черту характера мужчины, с которым она делит постель. Казалось, это угрожает всему. Чувства к Торну давали мало свободы, и вообще — возможными их делала только потеря интереса к Джереми. По крайней мере, сейчас ей нужен был выбор. Нельзя думать о будущем с Торном, пока приходится мириться с тем ущербом, который он собирается причинить ее прошлому. Но она понимала, что рассчитывает на это будущее с ним, каким бы коротким оно ни оказалось.

Она заткнула пальцами уши и закричала. У нее нет никакого выбора.

Она подумала об Элисон, которая так далека от всего этого. Больше всего на свете ей хотелось вернуть ее к нормальной жизни. Но страх, ненависть и недоверие казались настолько неотъемлемой частью происходящего, что иногда она задумывалась, а не лучше ли Элисон быть в стороне от этого. Она включила радио. Там не передавали ничего стоящего, но она и так уже почти приехала.

Вода в ванне начала остывать.

Торн сел и взглянул на часы, лежащие на крышке унитаза рядом с телефоном. Почти что час ночи.

Он неподвижно лежал, опустив голову под воду. Глаза его были открыты и неотрывно смотрели в потолок, а сам он старался не шевелиться, пока была возможность не дышать, чтобы вода вокруг застыла. В детстве он играл в игру — лежал в горячей воде в их старой, звенящей от эхо ванной комнате и притворялся мертвым. Перестал играть, когда однажды в ванную зашла бабушка, увидела его и чуть не свихнулась. Он выпрямился в ту же секунду, как услышал ее вопль, но выражение ее лица никогда не забудет. С тех пор он видел такие выражения много раз.

Обычно он выпивал в ванне стакан вина, но сегодня решил обойтись без этого. Не то что бы решил завязать. Он пару раз пытался, но пришел к выводу, что быть в завязке очень уж тоскливо. Просто решил, что пить не обязательно.

Только не в среду вечером.

Во многих отношениях это считалось началом чего-то важного. С прошлой ночи он несколько раз задумывался о Джен, но эти мысли не были жалостливыми или сентиментальными. Ночь с Энн не нагоняла на него тоску. Наоборот, он наконец понял, что не скучает. Не скучает по Джен. И это может положить конец тому кошмару, что представляет собой последнее дело. Он подумал про Холланда и Хендрикса, которые рискуют ради него, и понадеялся, что следующий день избавит их от проблем. Куда уж проще — он не стал возвращаться в кабинет Кибла как мистер Бесподобный, но был от этого недалек.

Торн выбрался из ванны, вытерся и натянул халат. Не глядя на пластиковый пакет на кухне, прошел к стереосистеме и поставил "Печального ангела" Грэма Парсонса. Теперь от выпивки отказаться было сложно.

— Хотя ты можешь, Томми.

— Только не сегодня, ладно?

— Пожалуйста, не сегодня...

Он лег на диван, мысли крутились в его голове, как рой жирных черных мух.

Хотелось позвонить Энн, но он подумал, что она уже в постели. А вот отец, наверное, еще не лег. Или Энн допоздна работает?

Он не мог вспомнить. Интересно, Джеймс рассказал папочке об их разговоре? Скорее всего. Слышала Элисон, о чем он говорил по телефону у нее в палате? Девушка Холланда его недолюбливает, это уж точно. Как нужно постараться, чтобы добыть место в ложе на стадионе Уайт Харт Лэйн?

Сколько бы сейчас исполнилось старшей дочке Калверта?

Двадцать четыре? Двадцать пять?

Вино, конечно, немного спутает мысли, но по крайней мере, ускорит ход событий. Но он остался на диване, а вино — в бутылке. Кто знает, может, завтра? Вдруг будет повод отпраздновать... Сегодня ночью Джереми Бишоп на дежурстве.

Разве можно лечь спать, не позвонив — что он и сделал. Бишоп поднял трубку почти мгновенно. Спокойные интонации быстро сменились на нетерпение и злость, и Торн сбросил вызов, а потом долго лежал, не отпуская телефон и испытывая облегчение. Напряжение мгновенно спало, и его захлестнуло приливом усталости. Он обхватил руками телефон на груди и закрыл глаза.

Он сел в машину и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Это был тяжелый день. Произошло такое, с чем нужно было разобраться, и это почти испортило все его планы на вечер. Хотя — все шло как надо.

Лампочка в салоне погасла, и он расслабился, довольный тем, что дома у него все готово и ждет, когда он привезет гостью. Он положил вещи, которые могли ему понадобиться, на пассажирское кресло. Когда придет время, их можно будет легко разместить по карманам. Печально, что приходится отказаться от шампанского, но ведь она могла видеть эту тупую реконструкцию. В любом случае, необходимости в нем не было, но зато был некий стиль. Он никогда не скупился — всегда брал "Теттенже". Хотелось верить, что напоследок они почувствуют хороший вкус — хороший вкус в любом смысле слова. А разговоры, пока он ждал, когда подействует наркотик, в целом были весьма утомительны, зато давали ему понять, кого он обрабатывает. Это было важно. Тридцать минут с Элисон заставили его лучше почувствовать новую жизнь, которую он ей подарил. За те полчаса пьяного бреда он осознал, от какой старой жизни он ее спас. Отныне это стало чем-то вроде лотереи.

Он улыбнулся. У тебя все получится!

Он надеялся, что полиция окажется способна разглядеть чисто практические причины изменений в его методах работы. Он не хотел тратить время впустую. В прошлый раз шампанское, в этот игла, никакой разницы. Торн бы понял. Он, может, больше и не вовлечен в расследование официально, но роли это не играет.

Он повернул ключ зажигания и включил фары. В душе у него царили уверенность и решительность. Когда он возвращался домой, чтобы выполнить все процедуры, то не рассматривал возможность неудачного исхода. Когда последний свет затухал в глазах тех, остальных, такое даже не приходило ему в голову.

Он снял очки и начал протирать линзы, прокручивая в уме задачу — как подготовить новую пациентку. Придется, к сожалению, применить силу, как это было с Торном, но как только он найдет вену, закончится все очень быстро. Ему просто останется удерживать ее несколько минут, а способов это сделать у него немало. Острая игла прекрасно справится. Как только наркотик начнет действовать, она в любом случае не сможет кричать, поэтому проблем у него быть не должно.

Машина тронулась с места, и он на секунду задумался, чем бы ему заняться, когда все кончится. Было так много вариантов исхода этого дела, что ему было интересно представить, как он будет обдумывать все то, чем занимается сейчас. То, чем он вынужден заниматься. Будет так странно — начать все с начала, но он способен с нежностью вспоминать определенные вещи. Например — про Элисон, как, впрочем, и про многие другие свои достижения. Он этим упивался. Ну и, конечно, он наслаждался гармонией от вынесения ему справедливого наказания. Такого подходящего наказания. Он усмехнулся и начал насвистывать мелодию. Кто-то, конечно, пожалеет, что никогда не пробовал вытащить его на оперы Гилберта и Салливана...

Он вырулил на своем "Вольво" на Уэст Энд и откинулся в кресле. Так хорошо он уже давно себя не чувствовал.

Он многого достиг, имея на руках лишь мастерство и злость.

Как я и говорила, некоторые дни намного лучше других... Я знаю, какой анекдот мне нужно первым делом рассказать Энн. Жила-была сочная и вкусная молодая Картошка, как-то ночью она шла домой с дискотеки после зажигательной вечеринки со своими друзьями Пастернаком и Фасолью, когда не нее напала безумная Морковь. Морковь сотворила с ней всякие ужасные вещи, и она попала в больницу. У нее была содрана кожура, она почти превратилась в пюре, и единственное, что не пострадало — ее глазки. Глазки на картофеле. На следующий день картошкин друг, высокий и симпатичный Брюква, пришел в больницу и со слезами на глазах спросил у доктора: — У нее есть шансы, Док? — а доктор посмотрел на бедную Картошку, лежащую в постели и сказал: — Мне жаль... боюсь, она на всю жизнь останется овощем.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/57922/273341

Переводчики: ReadySteadyGo