Готовый перевод George Orwell, 1984 / Джорж Оруэлл, 1984: 1

Был прохладный и ясный апрельский день, когда часы пробили час.

Уинстон Смит, с прижатым к груди, в попытке укрыться от мерзкого ветра, подбородком, скользнул в стеклянные двери многоквартирного жилого дома "Виктория", однако слишком медленно, чтоб избежать струйки песчаной пыли, ворвавшейся следом.

В коридоре воняло вареной капустой и старыми ковриками.

На его дальней стене висел на кнопках цветной плакат, великоватый для такого помещения.

На плакате было просто огромное лицо - больше метра в ширину: лицо человека лет сорока пяти с густыми черными усами и грубо-привлекательными чертами лица.

Уинстон направился к лестнице.

На лифт надежды не было.

Даже в лучшие времена он нечасто действовал, а нынче электричество вообще отключается в дневное время.

Это было частью программы по экономии энергии в преддверии Недели Ненависти.

Его квартира находилась на седьмом этаже, и Уинстон, которому было 39, и у которого было варикозное расширение вен, поднимался очень медленно, несколько раз останавливаясь.

На каждой площадке прямо напротив шахты лифта смотрел со стены плакат с огромным лицом.

Это была одна из тех картин, что следует глазами за вами, куда бы вы не двинулись.

БОЛЬШОЙ БРАТ НАБЛЮДАЕТ ЗА ТОБОЙ - гласила надпись ниже.

Внутри квартиры звучал сладкий голос, который зачитывал список лиц, причастных к делу об изготовлении свинца.

Голос раздавался из продолговатой металлической пластины, похожей на мутное зеркало, которая покрывала поверхность правой стены.

Уинстон повернул выключатель, и голос как-то поутих, хотя слова были все еще различимы.

Этот аппарат (телеэкран, так он назывался) можно было приглушить, но отключить полностью способа не было.

Он отошел к окну: коротковатая, хрупкая фигура, он казался ещё более худощавым в синем комбинезоне партийца.

Его волосы были очень светлыми, лицо - естественно жизнерадостным, кожа - шероховатой от грубого мыла, затупившейся бритвы и морозной зимы, которая только что кончилась.

Мир снаружи казался ледяным, несмотря на закрытые окна

Маленькие воронки из пыли и клочков бумаги кружились на улице, и хотя светило солнце, а небо было пронзительно голубым, все вокруг казалось бесцветным, все, кроме постеров, развешанных повсюду.

Лицо с черными усами повелительно глазело с каждого угла.

Одно из них было прямо напротив.

БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ, гласила надпись; темные глаза сверлили Уинстона насквозь.

Чуть дальше висел другой постер, порванный с одного края; Он хлопал на ветру то обнажая, то закрывая слово АНГСОЦ.

В далеке между крыш скользнул вертолет, завис на миг, словно трупная муха, и рванул по кривой прочь.

Это был полицейский патруль, подглядывающий за людьми через окна.

Но патрулей не стоило бояться.

Бояться стоило лишь Полицию Мысли.

Голос из телеэкрана позади Уинстона все ещё лепетал о чугуне и перевыполнении девятого трехлетнего плана.

Телеэкран принимал и передавал одновременно.

Он уловил бы любой звук, громче, чем очень тихий шепот; более того, пока Уинстон оставался в поле зрения металлического диска, его можно было видеть так же хорошо, как и слышать.

Конечно, способа определить, следят ли за тобой в даный момент, не было.

Можно было только гадать, как часто или по какому расписанию Полиция Мыслей подключалсь к твоему кабелю.

Возможно, это происходило круглосуточно.

В любом случае, они могут подключиться когда захотят.

Ты вынужден был жить – и ты жил – с привычкой, которая стала инстинктом, - с допущением, что каждый твой звук прослушивается и каждое движение (за исключением ночи) просматривается.

Уинстон продолжал стоять спиной к экрану.

Так было безопаснее, хотя, как он хорошо знал, даже спина может выдать.

В километре от него, белея над грязным пейзажем, возвышалось Министерство Правды, его место работы.

Это, как он подумал со смутным отвращением, это был Лондон, главный город Военно-воздушной зоны №1, который был третьим по популярности районом Океании.

Он попытался вызвать из памяти какие-то детские воспоминания, которые рассказали бы ему, всегда ли Лондон был таким.

Всегда ли были здесь эти виды гниющих особняков 19 века, эти стены, укрепленные деревянными балками, эти окна, забитые картоном, эти крыши, покрытые гофрированным железом, и ограда сада, перекосившаяся во всех направлениях? А места бомбежек, где сейчас строительная пыль кружится в воздухе и сорняки пробиваются через горы щебня; а места, расчищенные бомбами, на которых выросли убогие колонии деревянных жилищ наподобие курятников? Но неважно, он не мог вспомнить: ничего не напоминало ему о детстве, кроме серий живописных сцен, возникавших без всякого фона и в основном неразборчивых.

Министерство Правды – Миниправ на Новоязе – поразительно отличалось от остальных предметов в поле видимости.

Это было огромное пирамидальное сооружение из сверкающего белого бетона, взлетающее, терраса за террасой, на 300 метров в высоту.

Там, откуда стоял Уинстон, можно было прочитать выделенные на белом фасаде изящным шрифтом три девиза Партии:
ВОЙНА ЭТО МИР
СВОБОДА ЭТО РАБСТВО
НЕЗНАНИЕ ЭТО СИЛА
Министерство Правды, как было упомянуто, включало три тысячи комнат над уровнем земли и столько же ниже.

По всему Лондону было лишь три здания подобные по виду и размеру.

Таким образом, они настолько приуменьшали окружающие их здания, что даже с крыши Особняка Победы вы могли увидеть все четыре одновременно.

Это были здания четырех Министерств, между которыми распределялся весь аппарат правительства.

Министерство Правды, которое заботилось о новостях, досуге, образовании и изобразительных искусствах.

Министерство мира, занимавшееся войной.

Министерство Любви, поддерживающее закон и правопорядок.

И Министерство Изобилия, отвеcтвенное за вопросы экономики.

На Новоязе их называют Миниправ, Минимир, Минилюб и Минизо.

Министерство любви было действительно устрашающим.

В нём вообще не было окон.

Уинстон никогда не был ни внутри Министерства Любви, ни даже в его окрестностях.

Туда невозможно было пройти, кроме как по официальному делу, да и то только преодолев лабиринт заграждений с колючей проволокой, стальные двери и спрятанные пулеметные гнезда.

Даже по улицам, ведущим к внешнему барьеру, бродили гориллоподобные охранники в чёрной форме с дубинками наперевес.

Уинстон резко развернулся.

Его лицо приняло выражение оптимизма, который советовали изображать перед телеэкраном.

Он вышел из комнаты в крошечную кухню.

Покинув Министерство, он оставил свой ланч в столовой и знал, что в кухне нет еды, кроме ломтя черного хлеба, припасенного на завтрак.

Он достал с полки бутылку с бесцветной жидкостью и простой белой этикеткой с надписью ДЖИН «ПОБЕДА».

От нее исходил слабый масляный запах как от китайской рисовой водки.

Уинстон налил себе полную чашку, приготовил себя к шоку и выпил до дна, как лекарство.

Его лицо мгновенно покраснело, и слезы брызнули из глаз.

Эта вещь походила на азотную кислоту, и более того, в глотании было что-то схожее с ощущением от удара резиновой дубинкой по затылку.

Тем не менее, в следующий момент огонь в его животе стих и мир стал выглядеть более дружелюбно.

Он достал сигарету из мятой пачки с надписью СИГАРЕТЫ «ПОБЕДА», неосторожно подняв ее концом вниз, и весь табак высыпался на пол.

Следующая попытка была более успешной.

Он вернулся в гостиную и сел за маленький стол, стоявший слева от телеэкрана,

достал из ящика стола пенал, чернильницу и толстую тетрадь с красным корешком и мраморной обложкой.

По какой-то причине телеэкран в гостиной был расположен не так, как везде.

Вместо того, чтобы висеть в конце комнаты, откуда можно видеть все пространство, он находился на длинной стене напротив окна.

С одной стороны телеэкрана располагался неглубокий альков, в котором и сидел Уинстон и который при строительстве, вероятно, задумывался как место для хранения книг.

Сидя в алькове в достаточным комфортом, Уинстон мог оставаться вне диапазона и видения телеэкрана.

Он мог быть услышан, конечно, но, пока он находился в этом положении, он был невидим.

Частично из-за необычной географии комнаты он мог заниматься тем, для чего сел за этот стол.

Частично это было продиктовано книгой, которую он только что достал из ящика.

Книга была очень красива.

Ее гладкая кремового цвета бумага, слегка пожелтевшая от времени, была похожа на ту, что перестала использоваться как минимум сорок лет назад.

Тем не менее, он догадался, что возраст книги был намного больше.

Он увидел её в витрине грязной лавки старьёвщика в трущобном квартале города (в каком именно, он сейчас не помнил) и тотчас его охватило непреодолимое желание обладать ею.

Предполагалось, что члены партии не должны посещать обычные магазины (это называлось"покупать на вольном рынке"), но правило соблюдалось не строго, потому что многие вещи, такие как шнурки и лезвия для бритвы, было невозможно достать иным способом.

Он быстро взглянул наверх, затем оглядел улицу и быстро проскользнул внутрь, чтобы купить книгу за 2.50.

В этот момент он не осознавал, для чего ему нужна была эта книга.

Он виновато принёс её домой в портфеле.

И даже несмотря на то, что тетрадь была чиста, одно обладание ею компрометировало.

Все, что он собирался сделать - это открыть дневник.

Он сел за стол для того, чтобы открыть дневник. Это не было преступно (ничего не было преступным с тех пор, как все законы упразднили), но если это раскроется, то наказанием будет смертная казнь, в лучшем случае – 25 лет концентрационных лагерей.

Уинстон окунул перо в чернильницу и облизнул, чтобы обезжирить.

Ручка была устаревшим инструментом, использовалась редко даже для подписей, и он добыл одну, тайно и с трудом, только потому что ему казалось, кремовая бумага достойна настоящего пера вместо царапающего чернильного карандаша.

На самом деле он раньше не писал от руки.

Не считая очень коротких записок, обычно всё диктовалось на речепис, который, конечно же, совсем не подходил ему в данном случае.

Он опустил перо в чернила и на мгновение заколебался.

Дрожь прошла через все его нутро.

Оставить след на бумаге означало совершить поступок.

Маленькими неуклюжими буквами он вывел:
«4 апреля, 1984»

Он откинулся назад.

Чувство полной беспомощности охватило его.

Для начала, у него не было никакой уверенности в том, что был 1984 год.

Дата была верна, он был также уверен, что ему 39 и что он родился в 1944 или 1945; Но в настоящее время невозможно было определить точную дату.

Для кого, вдруг изумился он, он собрался писать этот дневник? Для будущего, для тех, кто еще не родился.

Его сознание на мгновение зависло на сомнительной дате и вдруг ударилось о слово «двоемыслие».

Впервые масштаб совершенного им поступка дошел до него в полной мере.

Как ты можешь общаться с будущим? Это же невозможно.

Либо будущее будет походить на настоящее, и нисколько не заинтересуется его мыслями, либо оно будет разительно отличаться, и тогда его старания окажутся еще более бессмысленными.

Некоторое время он сидел, тупо уставившись на бумагу.

Телеэкран переключился на военную музыку.

Странно, желание выразить себя никуда не делось, но ему он совершенно забыл, что хотел сказать.

За последние несколько недель он готовил себя к этому моменту и ни разу не подумал о том, что ему понадобится что-то еще, кроме решимости.

Это же так просто - написать.

Все, что ему надо было сделать, - это перенести на бумагу бесконечно усталый монолог, который бродил в его голове буквально годы.

И в один момент этот монолог испарился.

Вдобавок ко всему, его варикоз стал ныть совершенно невыносимо.

Он не осмелился почесать ногу, так как знал, что это вызовет воспаление.

Секунды все шли и шли.

В его сознании не было ничего, кроме чистоты страницы, лежащей перед ним, боли над лодыжкой, рева музыки и легкого опьянения, вызванного джином.

Внезапно он начал писать в явной панике, недостаточно хорошо понимая, что делает.

Его маленький и детский почерк скакал вверх и вниз по странице, оставляя кляксы на заглавных буквах.
4 апреля 1984.

Вчера вечером ходил в кино.

Все фильмы про войну.

Один очень хороший про корабль беженцев, переживших бомбежку где-то в Средиземноморье.

Публику очень развеселили сцены с огромным толстяком, который пытался уплыть от вертолета, сначала ты видишь, как он барахтается в воде подобно морской свинке, затем наблюдаешь это через оружейные прицелы вертолетчиков, и в конце он уже весь продырявлен, море вокруг него розовет и он тонет, как только вода наполняет его дыры, публика кричит и смеется, пока он тонет.

Затем ты видишь спасательную шлюпку, полную детей, над которой висит вертолет.

Там сидит женщина средних лет, возможно еврейка, она сидит на носу с маленьким мальчиком на руках примерно трех лет.

Мальчик испуганно кричит и прячет свою голову в мамину грудь как будто пытаясь зарыться в нее и женщина обхватывает его руками и успокаивает его хотя она тоже очень напугана, и постоянно обхватывает его и укрывает, как будто пули не пройдут через ее руки.

Затем вертолет сбрасывает 20-килограммовую бомбу ужасающая вспышка и шлюпку разносит в щепки.

Затем следует чудесный кадр с детской рукой, взлетающей в воздух, вертолет камера, следующая за ним, и было много аплодисментов с партийных мест, но женщина внизу с рабочих мест кинозала внезапно подняла шумиху и начала кричать что они не должны показывать это перед детьми они не должны это показывать пока полиция не вывела ее не вывела ее прочь не думаю что с ней что-то будет никого не волнует что говорят пролетарии типичная проловская реакция они никогда
Уинстон остановился, отчасти из-за того, что его свело судорогой.

Он не знал, что заставило его вылить этот поток грязи.

Самое интересное было в том, что, пока он писал, совершенно другое воспоминание прояснялось в его сознании, до тех пор, пока он не почувствовал, что его надо записать.

Это было как раз то, и он сейчас осознал это, из-за чего он и решил внезапно вернуться домой и начать дневник.

Это случилось этим утром в Министерстве, если конечно такую туманную вещь можно назвать событием.

Было почти одиннадцать, и в Департаменте Записей, где работал Уинстон, вытаскивали кресла из офисов и собирали в центре вестибюля напротив большого телеэкрана для подготовки к Двухминутной Ненависти.

Уинстон только занял свое место в одном из средних рядов, когда двое людей, которых он знал только с виду, но с которыми ни разу не разговаривал, неожиданно вошли в комнату.

Одним из них была девушка, с которой он часто сталкивался в коридорах.

Он не знал ее имени, но ему было известно, что она работает в Департаменте Фантазий.

Вероятно - с тех пор как он изредка видел ее с масляными руками и держащей гаечный ключ – она выполняла какую-то механическую работу на одной из пищущих машинок.

Она казалась весьма решительной девушкой около 27 лет с густыми волосами, веснушчатым лицом и быстрыми спортивными движениями.

Узкий красный пояс, эмблема Юношеской Анти-сексистской Лиги, был обмотан несколько раз вокруг талии ее комбинезона, достаточно туго, чтобы подчеркнуть форму ее губ.

Уинстон невзлюбил ее с первого взгляда.

И он знал, почему.

Это было из-за атмосферы хоккейных катков, холодных ванн, общественных маршей и общих чисток сознания, проведением которых она занималась.

Ему не нравились практически все женщины, и особенно самые молодые и привлекательные из них.

Всегда женщины, и всегда самые молодые женщины, становились наиболее фанатично преданными сторонниками Партии, кричальщицами лозунгов, шпионами-любителями и доносчиками на все неприемлемое.

Но эта конкретная девушка вызывала у него чувство большей опасности, чем другие.

Один раз, столкнувшись с ним в коридоре, она кинула на него быстрый косой взгляд, который будто пронзил его и в мгновение наполнил изнутри черным страхом.

Он даже предположил, что она могла быть агентом Полиции Мыслей.

Это было, конечно, вряд ли.

Тем не менее, всякий раз,когда она была рядом, он продолжал ощущать особенную тяжесть, состоящую из страха вперемешку с враждебностью.

Другим вошедшим был О.Брайен, член Внутренней Партии и еще кто-то; его должность была настолько важной и высокой, что Уинстон имел весьма туманное представление о ней.

Мгновенная паника охватила всех собравшихся, когда они увидели черную форму члена Внутренней Партии.

О.Брайен был огромный плотный мужчина с толстой шеей и грубым, комично-зверским лицом.

Несмотря на свою жуткую внешность, он имел действительно деликатные манеры.

Он имел привычку опускать свои очки на нос, что странным образом превращало его в обычного человека, а его собеседника - обезоруживало..

Это был жест, если, конечно, еще кто-то задумывался об этом в таких выражениях, при котором в воображении всплывал образ аристократа 18 века, предлагавшего вам табакерку.

Уинстон видел О.Брайена всего около десяти раз за долгое время работы.

Он чувствовал нерешительность перед ним и не только потому что он был сражен этой разницей между изысканными манерами О.Брайена и его внешностью первого бойца.

Во многом это было связано с тайной верой – даже скорее не с верой, а с надеждой – что политические взгляды О.Брайена были не такими уж идеальными.

Что-то в самом лице его верно указывало на это.

Возможно, это была даже не неблагонамеренность, а просто здравый смысл.

В любом случае он производил впечатление человека, с которым ты можешь поговорить о способах обмануть телеэкран.

Уинстон никогда не делал даже малейшей попытки подтвердить свою догадку: у него просто не было возможности сделать это.

В этот момент О.Брайен взглянул на свои наручные часы, увидел, что было уже почти одиннадцать, и, очевидно, решил остаться в Департаменте Записей до конца Двухминутной Ненависти.

Он занял стул в одном ряду с Уинстоном, в паре мест от него.

Между ними оказалась маленькая женщина с пшеничными волосами, которая работала в соседнем с Уинстоном офисе.

Черноволосая девушка села прямо за ним.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/5827/17493

Переводчики: ak_, inremajor, mcharlenstarr, teddybear

poison_girl, insidions, xolja, Roxanna

Shtirlic