Готовый перевод Career of Evil R. Galbraith / На службе зла Р.Гэлбрейт: 10

Без любви, из прошлого.
Blue Öyster Cult, “Тень Калифорнии”

Он стоял перед перекрестком на Тотнем-корт-Роуд, ожидая, когда поредеет плотный поток машин, и обводил взглядом противоположный тротуар. Достигнув другой стороны улицы, он заглянул в окно японского ресторанчика, но не заметил там ни Камуфляжной Куртки, ни кого-нибудь из мужчин в рубашке, футболке или солнцезащитных очках такого же размера или формы.

Страйк почувствовал вибрацию мобильного телефона и вытащил его из кармана пиджака. Смс от Робин:
"Возьми себя в руки!"
Усмехнувшись, Страйк вскинул на прощание руку в сторону паба и направился к метро.

Возможно, как и сказала Робин, он всего лишь нервничает. Какова вероятность того, что псих, отправивший ногу, будет средь бела дня сидеть и наблюдать за Робин? Ему не понравился ни пристальный взгляд этого крупного человека в камуфляжной куртке, ни тот факт, что он носил темные очки - день выдался не такой яркий. Было ли его исчезновение, когда автобусы скрыли их друг от друга, случайным или осознанным?

Проблема в том, что Страйк мало мог полагаться на свои воспоминания о внешности трех мужчин, которые в настоящее время его тревожили, потому что он не видел Брокбэнка уже восемь лет, Лэинга - девять, а Виттакера - целых шестнадцать. Любой из них за это время мог растолстеть или похудеть, потерять свои волосы, отрастить бороду или усы, стать недееспособным или нарастить мускулатуру. Страйк и сам потерял ногу с тех пор, как в последний раз виделся с любым из них. Единственное, что никто из них не мог скрыть - это свой рост. Все трое, вызывающие у Страйка беспокойство, были шести футов высотой или более и Камуфляжная Куртка выглядел именно так, по крайней мере, на металлическом стуле.

Телефон в кармане снова загудел, когда он подходил к станции Тотнем-корт-Роуд. Вытащив его из кармана, он к своему удовольствию увидел, что это был Грэхэм Хардакр. Отойдя в сторону, чтобы не мешать прохожим, он ответил.

- Огги? - произнес голос его бывшего коллеги. - Что случилось, приятель? Почему люди посылают тебе ноги?
- Я так понимаю, ты не в Германии? - спросил Страйк.
- Эдинбург, уже шесть недель. Только что прочитал о тебе в "Шотландце.”
У Отдела специальных расследований Королевской военной полиции был офис в Эдинбургском замке: 35 Отдел. Довольно престижное место.
- Харди, окажи мне услугу, - сказал Страйк. - Разведай информацию на пару парней. Помнишь Ноэля Брокбэнка?
- Его трудно забыть. Седьмая бронетанковая, если мне не изменяет память?
- Это он. Другой Дональд Лэйнг. Я знал его еще до тебя. Личная королевская гвардия. Познакомился с ним на Кипре.
- Я посмотрю, что можно сделать, когда вернусь в офис, приятель. Прямо сейчас я посреди вспаханного поля.

Поболтать об общих знакомых стало совершенно невозможно из-за усилившегося в этот час пик гула машин. Хардакр пообещал перезвонить, как только взглянет на армейские записи, и Страйк продолжил свой путь к метро.

Тридцать минут спустя он вышел на станции Уайтчепел. Телефон пискнул, извещая о новом сообщении от человека, с которым он рассчитывал встретиться.

"Извини, Бунзен, не могу сегодня. Я перезвоню."

Он был разочарован и находился в тяжелом положении, но ни капли не удивился. Учитывая, что Страйк не перевозил партию наркотиков или большую кипу старых купюр, и что его не требовалось припугнуть или избить, со стороны Шэнкера было знаком великого уважения, снизойти до того, чтобы назначить время и место встречи.

Колено Страйка ныло после целого дня, проведенного на ногах, но за пределами станции не было скамеек. Он прислонился к желтой кирпичной стене у входа и позвонил Шэнкеру.

- Да, порядок, Бунзен?

Он уже больше не помнил, почему Шэнкера прозвали Шэнкер и даже не представлял себе почему Шэнкер называл его Бунзен. Они познакомились, когда им было по семнадцать и связь между ними, по-своему глубокая, не являла собой привычные рамки подростковой дружбы. На самом деле, это была не дружба в любом обычном ее смысле, а больше вынужденное братство. Страйк был уверен, если он умрет, то Шэнкер будет скорбеть о нем. И он был уверен, что оставшись с ним наедине, Шэнкер снимет с его тела все ценное. Никому не дано было понять, но Шэнкер поступил бы так в надежде, что Страйк, в каком бы загробном мире он не находился, будет только рад думать, что это он забрал его кошелек, а не какие-то анонимные оппортунисты.

- Ты занят, Шэнкер? - спросил Страйк, закуривая новую сигарету.
- Да, Бунзен, сегодня без шансов. Че случилось?
- Я ищу Виттакера.
- Хочешь со всем этим покончить?

Изменение в голосе Шэнкера встревожило бы любого, кто не знал, что он из себя представлял. У Шэнкера и его соратников обида заканчивалась только убийством. По этой причине он провел половину своей взрослой жизни за решеткой. Страйк удивлялся, что Шэнкер вообще дожил до тридцати.

- Я просто хочу знать, где он находится, - вынужденно сказал Страйк.

Он сомневался, что Шэнкер слышал о ноге. Шэнкер жил в мире, где новость имела исключительно личную заинтересованность и передавалась из уст в уста.

- Я могу тут поспрашивать.
- По обычному тарифу, - сказал Страйк. У них была совместная договоренность об обмене полезной информацией. - И...Шэнкер?
У его старого друга была привычка без предупреждения вешать трубку, когда он отвлекался на другие дела.
- Что-то еще? - произнес Шэнкер, пока он говорил, его голос зазвучал громче. Страйк подумал, что он уже убрал мобильный от уха, предположив, что они закончили.
- Да, - сказал Страйк. - Землекоп Мэлли.

Тишина на другом конце линии красноречиво говорила о том, что не только Страйк помнил кто такой Шэнкер, но и Шэнкер никогда не забывал кто такой Страйк.

- Шэнкер, это между тобой и мной, и больше никем. Вы никогда не обсуждали меня с Мэлли?
После паузы своим наиболее опасным тоном Шэнкер произнес:
- Какого хера я бы это сделал?
- Мне пришлось спросить. Я объясню, когда увидимся.
Угрожающая тишина продолжалась.
- Шэнкер, когда это я стучал на тебя? - спросил Страйк.
Еще одна более короткая пауза, а затем Шэнкер уже сказал, как бы назвал это Страйк, своим обычным тоном:
- Да, хорошо. Виттакер, да? Посмотрим, что я смогу сделать, Бунзен.

Линия замолчала. Шэнкер не попрощался.

Страйк вздохнул и закурил очередную сигарету. Поездка была бессмысленной. Докурив сигарету "Бенсон энд Хеджес", ему следовало обратно сесть в поезд.

Вход на станцию представлял собой покрытую бетоном привокзальную площадь, окруженную задними фасадами зданий. Небоскреб Гекин, строение в виде гигантской пули, сверкал на горизонте. Двадцать лет назад во время краткого проживания семьи Страйка в Уайтчепеле его там еще не было.

Оглядевшись, Страйк не ощутил ни чувства возвращения домой, ни ностальгию. Он не мог вспомнить это пятно бетона, невзрачные стены зданий. Даже станция, казалась лишь смутно знакомой. Бесконечная череда переездов и потрясений, характеризующих жизнь с его матерью, стала теперь размытыми воспоминаниями об отдельных местах. Иногда он даже не мог вспомнить в какой полуразрушенной квартире находился тот или иной магазин или к какому невзрачному зданию примыкал местный паб.

Он намеревался сразу же вернуться к метро, но не успев опомниться, он пошел, направляясь к одному месту в Лондоне, которое избегал в течение семнадцати лет: зданию, где умерла его мать. Это было последнее пристанище Леды, двухэтажное ветхое строение на Фалбоурн-стрит, в минуте ходьбы от метро. Пока он шел, Страйк начал вспоминать. Конечно: он ходил через этот металлический мост над железнодорожными путями, учась в продвинутом классе перед поступлением в университет. Он также вспомнил название - Каслмейн-стрит...безусловно, одна из его одноклассниц, девушка с ярко выраженной шепелявостью, жила там...

Он замедлился, перейдя на шаг, когда достиг конца Фалбоурн-стрит, испытывая странное двоякое чувство. Его смутное воспоминание об этом месте, без сомнений поблекшее от преднамеренных попыток забыть о нем, лежало выцветшей прозрачностью открывшейся перед его глазами картины. Обшарпанные здания, какими он их и запомнил, белая штукатурка, облезшая с фасадов, но предприятия и магазины совершенно незнакомы. Он почувствовал, как будто попал в фантастический пейзаж, где декорации переместили и изменили. Конечно, бедные районы Лондона не отличались постоянством, где хрупкая и ясная природа предприятий росла, исчезала или видоизменялась: дешевые вывески, установленные и содранные, люди, приезжающие и уезжающие.

Ему потребовалось минута или две, чтобы определить дверь, за которой они некогда остановились. Он забыл ее номер. Наконец он нашел ее рядом с магазином, продающим дешевую одежду с Востока и Запада, в котором раньше, как ему казалось, располагался Западный индийский супермаркет. Увидев латунный почтовый ящик, он почувствовал странный укол памяти. Он громко дребезжал всякий раз, когда кто-нибудь входил или выходил за дверь.

Черт, черт, черт...

Прикуривая вторую сигарету от кончика первой, он быстро зашагал по Уайтчепел-Роуд, где стояли рыночные прилавки: более дешевая одежда, множество безвкусных пластмассовых товаров. Страйк ускорил шаг, не уверенный куда идет, и каждый шаг провоцировал все больше воспоминаний: семнадцать лет назад вот там стояла бильярдная...Вот там литейный завод... и теперь воспоминания воскресали, стараясь больнее укусить его, как будто он наступил на гнездо спящих змей...

С приближением к сорока его мать начала выбирать себе более молодых мужчин, но Виттакер был самой молодой партией: она начала спать с ним в двадцать один. Ее сыну было шестнадцать, когда она впервые привела домой Виттакера. Музыкант уже тогда выглядел потрепанным, под широко расставленными глазами, поразительного золотисто-карего цвета, пролегли глубокие желтоватые тени. Его темные волосы в дредах ниспадали до плеч, он ходил в одной и той же футболке и джинсах и, соответственно, от него невероятно воняло.

Хорошо знакомая фраза эхом отдавалась в голове Страйка в ритм его шагам, пока он плелся вниз по Уайтчепел-Роуд.

Прячась у всех на виду. Прячась у всех на виду.

Конечно люди подумали бы, что он одержим, предвзят, не в силах отпустить его. Они бы сказали, как только он увидел в коробке ногу, сразу решил, что это Виттакер, потому что никогда не мог смириться с тем фактом, что тот остался безнаказанным по обвинению в убийстве его матери. Даже если бы Страйк объяснил причины своих подозрений, они, вероятно, рассмеялись бы над их обоснованием, над тем, что такой показушный хвастливый любитель извращений и садизма мог отрезать женщине ногу. Страйк знал, насколько глубоко укоренившейся была вера в то, что зло обычно скрывает свои опасные пристрастия к насилию и доминированию. Когда его выставляют на всеобщее обозрение, как браслет на руке, доверчивый народ только смеется, называет это позерством, или находит его странным образом привлекательным.

Леда встретила Виттакера в звукозаписывающей компании, где она работала регистратором - незначительный, живой кусок истории рока, служившая своего рода тотемом на стойке регистрации. Виттакер, который играл на гитаре и писал тексты для различных трэш-метал групп, одна за другой выгонявших его из-за его актерства, токсикомании и агрессии, утверждал, что встречался с Ледой только, чтобы заполучить контракт. Впрочем, Леда призналась Страйку, что их первое знакомство произошло, когда она пыталась убедить охрану не применять грубую силу по отношению к молодому человеку, которого они выбрасывали. Она привезла его домой и Виттакер больше оттуда так и не съехал.

Шестнадцатилетний Страйк не был уверен, злорадство Виттакера, открытое удовольствие во всем, что касалось садистского и демонического, подлинное или простая показуха. Все, что он знал - это, что он ненавидел Виттакера на интуитивном уровне, превышающим все то, что он когда-либо испытывал к любым другим дружкам Леды, с которыми она когда-то встречалась. Сидя вечером в сквоте* над домашними заданиями, ему приходилось вдыхать ароматы мужского зловония такие, что он уже почти ощущал их на своем языке. Виттакер пытался опекать подростка – внезапные порывы и едкие замечания показали наличие у него хорошо поставленной речи, которую он с большой осторожностью скрывал от менее образованных друзей Леды, когда хотел снискать их расположения - но Страйк был готов к его замечаниям и их отражению. Его преимущество состояло в том, что он не принимал наркоту, как Виттакер, по крайней мере, только ходил под кайфом от постоянно окружавшего его тяжелого дыма марихуаны. Пока Леда их не слышала, Виттакер высмеивал решимость Страйка продолжать свое часто прерываемое образование. Виттакер был высоким и жилистым, с развитой мускулатурой удивительной для того, кто ведет полностью сидячий образ жизни. Рост Страйка к тому времени составлял уже более шести футов и он занимался боксом в местном клубе. Когда бы они оба не находились вместе, напряжение между ними усиливали витавшие повсюду пары наркотика, заставляя их постоянно находиться в состоянии войны.

Виттакер навсегда отвадил из дома единоутробную сестру Страйка Люси своими издевательствами, сексуальными подколками и насмешками. Он с важным видом ходил голым по сквоту, почесывая татуированный торс и посмеиваясь над унижением четырнадцатилетней девочки. Однажды ночью ей пришлось бежать к телефонной будке на углу улицы и умолять тетю и дядю из Корнуолла приехать и забрать ее. На рассвете следующего дня они подъехали к сквоту, проехав всю ночь от Сент-Моус. Люси уже собралась, закинув свое скудное имущество в небольшой чемодан. Она больше никогда не видела свою мать.

Тед и Джоан стояли на пороге и умоляли Страйка тоже поехать с ними. Он отказался. Его решимость, выкинуть Виттакера на улицу, чтобы не оставлять его наедине с матерью, твердела с каждой просьбой Джоан. К сегодняшнему дню, он уже слышал как Виттакер здраво рассуждает о том, каково это - отнять жизнь, как если бы он был последователем эпикуризма. Он не верил в то, что Виттакер на самом деле имел это в виду, но знал, что он способен на насилие, и видел, как он угрожал их соседям по сквоту. Один раз – Леда отказывалась поверить, что это произошло – Страйк стал свидетелем попытки Виттакера отдубасить кошку, что непроизвольно вывело его из сонного состояния. Страйк вырвал тяжелый ботинок из руки Виттакера, пока тот гонялся по комнате за перепуганным котом, размахивая им, крича и ругаясь, решив, что животное должно ему за все заплатить.

Колено, на котором был установлен протез, начинало жаловаться, так как Страйк все быстрее и быстрее шагал вдоль по улице. Справа расположился паб "Голова Нэга", как будто Страйк наколдовал его, приземистый, квадратный и кирпичный. Только у двери он поймал взгляд вышибалы, одетого в темное, и вспомнил, что Голова Нэга в эти дни был еще одним стриптиз-клубом.

- Что за ерунда, - пробормотал он.

Он не возражал против полураздетых женщин, вращающихся на шесте перед ним, пока он наслаждался пивом. Но он не мог оправдать непомерные цены на напитки в таких заведениях в то время, когда потерял двух клиентов за один день.

Поэтому он вошел в Старбакс, который обнаружил неподалеку, нашел свободное место и опустил свою больную ногу на пустой стул, уныло помешивая большую чашку черного кофе. Мягкий диван землистого цвета, высокие стаканы, наполненные пенными напитками, пышущие здоровьем молодые люди, работающие тихо и оперативно за чистой стеклянной стойкой: несомненно, были идеальным противоядием против зловонного призрака Виттакера до полного его исчезновения. Страйк оказался не в состоянии перестать переживать это, вспоминая и вспоминая...

Пока он жил с Ледой и ее сыном, история подростковой преступности и насилия Виттакера была известна только социальным службам Северной Англии. В сказках, которые он рассказывал о своем прошлом, все было сильно приукрашено и часто противоречиво. Только после того как он был арестован за убийство истина просочилась через людей из его прошлого. Некоторые, из тех, кто всплыл, надеялись на деньги от прессы, некоторые решили самостоятельно отомстить ему, другие пытались собственным запутанным методом защитить его.

Он родился в обеспеченной семье верхушки среднего класса, возглавляемой посвященным в рыцари дипломатом, которым, Виттакер верил в это до двенадцати лет, был его отец. В этот момент он обнаружил, что его старшая сестра (как он был склонен верить, жила в Лондоне, работая в качестве учителя, преподающая у дошколят по методу Монтессори) на самом деле была его матерью, что у нее были серьезные проблемы с алкоголем и наркотиками и, что она жила в бедности и нищете, подвергаясь остракизму со стороны своей семьи. С тех пор, Виттакер, уже проблемный ребенок, склонный к вспышкам крайней раздражительности, во время которых он бросался на всех без разбора, стал решительно диким. Изгнанный из школы-интерната, он присоединился к местной банде и вскоре стал ее предводителем. Это был период, кульминационной точкой в котором стало помещение его в исправительное учреждение, поскольку он приставлял лезвие к горлу молодой девушки, в то время как его друзья насиловали ее. В возрасте пятнадцати лет, он сбежал в Лондон, оставив на своем пути след из мелких преступлений и, наконец, последовавшие за этим поиски биологической матери. Краткое, восторженное воссоединение почти сразу усугубилось взаимным насилием и враждебностью.

- Здесь кто-нибудь сидит?

Высокий молодой человек склонился над Страйком, его руки уже ухватились за спинки стула, на котором отдыхала нога Страйка. Он напомнил Страйку жениха Робин Мэтью, который всегда хорошо выглядел: уложенные волнистые волосы и гладко выбритое лицо. Со стоном, Страйк убрал ногу, покачал головой и посмотрел на парня уходящего со стулом, присоединившегося к группе из шести или более человек. Как Страйк мог заметить, девушки уже готовились к его возвращению: они выпрямились и просияли, как только он поставил стул и присоединился к ним. То ли из-за сходства с Мэтью, или потому что он забрал его стул, или потому что Страйк по-настоящему ощутил, что тот просто засранец, молодежь показалась Страйку крайне неприятной.

С еще недопитым кофе, но возмущенный тем, что его прервали, Страйк стремительно поднялся на ноги и вышел. Первые капли дождя упали на него, когда он шел обратно вдоль Уайтчепел-Роуд, снова закуривая и больше не пытаясь сопротивляться приливной волне памяти, теперь несущей его...

Виттакер нуждался в почти патологической потребности во внимании. Он возмущался когда внимание Леды отвлекалось от него в любое время и по любой причине – ее работа, ее дети, ее друзья – и когда считал ее невнимательной, он обращал вспышки своего гипнотического обаяния на других женщин. Даже Страйк, который ненавидел его, как болезненный нарыв на теле, был вынужден признать, что Виттакер обладал мощной сексуальной привлекательностью, которая срабатывала почти с каждой женщиной, прошедшей через сквот.

Даже когда его выкинули из последней группы, Виттакер продолжал мечтать о славе. Он знал три гитарных аккорда и исписывал ими каждый клочок бумаги, не скрывая в своих текстах, что в значительной мере опирался на Сатанинскую Библию, которая, как Страйк помнил, лежала на матрасе, где спали Леда и Виттакер. На ее черной обложке красовалась пентаграмма, а сверху нее голова козла. Виттакер имел обширные знания о жизни и карьере лидера американского культа Чарльза Мэнсона. Шершавый звук старой виниловой пластинки альбома Мэнсона "Ложь" - саундтрек "Любовь и культ террора", вышедший в год выпускных экзаменов в школе Страйка.

Когда Виттакер встретил Леду, он знал ее историю и любил слушать рассказы о вечеринках, на которых она бывала, о мужчинах, с которыми спала. Через нее он объединял себя со знаменитостями, и когда Страйк узнал его поближе, то пришел к выводу, что Виттакер жаждал славы превыше всего. Он не делал никакого нравственного различия между своим любимым Мэнсоном и любовью к Джонни Рокби, рок-звезде. Оба надолго укрепились в массовом сознании. Но Мэнсон стал более успешным, потому что выдуманный им образ не зависит от модных веяний: зло всегда привлекает людей.

Впрочем, Виттакера привлекала не только слава Леды. Его любовница родила детей от двух богатых рок-звезд, которые платили ей алименты. Виттакер жил с ней в разваливающемся здании с четким убеждением, что обитать в нищей богеме просто в духе Леды, но где-то неподалеку существует огромная лужа денег, в которую отцы Страйка и Люси – Джонни Рокби и Рик Фантони соответственно – вливают свои деньги. Он, казалось, не понимал и не хотел верить в настоящую правду: что годы плохого управления деньгами и расточительства Леды вынудило обоих мужчин распорядиться деньгами таким образом, чтобы она их не растратила. Постепенно, на протяжении нескольких месяцев, ехидные шуточки и насмешки на тему нежелания Леды тратить на него деньги участились. Он устраивал гротескные истерики, если Леда не раскошеливалась на электрогитару модели Фендер Стратокастер, на которой сосредоточилось его сердце, не покупала ему бархатный пиджак от Жана Поля Готье, который, каким бы вонючим и обшарпанным он не был, страстно желал.

Он увеличил свое давление, рассказывая возмутительную и легко опровержимую ложь: что он нуждался в срочной медицинской помощи, что он должен десять тысяч фунтов мужчине, угрожающем сломать ему ноги. Леда и удивлялась, и расстраивалась.

- Дорогой, у меня нет денег, - говорила она. - Это правда, дорогой. У меня их нет. А если бы и были, я бы наверняка тебе их дала, не так ли?

Леда забеременела, когда Страйку, готовящемуся к поступлению в университет, исполнилось восемнадцать лет. Он был в ужасе, но даже тогда не ожидал, что она выйдет замуж за Виттакера. Она всегда говорила сыну, что ей не нравится роль жены. Ее первый подростковый опыт замужества продлился две недели, прежде чем она сбежала. Брак казался и не в стиле Виттакера.

Все же это произошло. Несомненно, из-за того, что Виттакер думал, будто это единственно верный способ заполучить в свои руки таинственно спрятанные миллионы. Церемония состоялась в ратуше Марилебон, где ранее женились двое битлов. Возможно Виттакер представлял, что его также, как и Пола Маккартни, сфотографируют на выходе из дверей, но никто этим не заинтересовался. Он примет смерть своей сияющей невесты, чтобы заставить фотографов роиться возле него в суде.

Страйк вдруг понял, что бессознательно прошел весь путь до станции метро Ольдгейт Ист. Вся эта поездка, ругал он себя, была совершенно бесполезной. Если бы он сразу сел на поезд в Уайтчепеле, сейчас он был бы уже на пути к Нику и Илсе. Вместо этого, он помчался так быстро как только мог в другом направлении. Он попал прямо в давку метро в час пик.

Его размер, как будто в наказание, с рюкзаком в довесок, стали причиной невыраженного недовольства пассажиров, вынужденных делить с ним пространство. Страйк этого не замечал. На голову выше рядом стоящих людей он держался за поручень и смотрел на свое колеблющееся отражение в потемневших окнах, вспоминая последнюю часть, худшую часть: Виттакер в суде утверждает свою невиновность, потому что полиция нашла пробелы в его рассказе о том, где он был в тот день, когда игла вошла в руку его жены, несоответствия в его отчете, откуда он взял героин и какие наркотики принимала Леда.

В этом запутанном процессе их соседи по сквоту давали показания о бурных, жестких взаимоотношениях между Ледой и Виттакером, о том, что Леда отказывалась от употребления героина во всех его проявлениях, об угрозах Виттакера, его изменах, его рассказах об убийстве и о деньгах, чье отсутствие его существенно огорчило после того, как было найдено тело Леды. Они снова и снова настаивали, с неразумной истеричностью, что уверены, будто именно Виттакер убил ее. Защита, до обидного легко, разбила все их обвинения.

Студент Оксфорда, проходивший как свидетель, внес в разбирательство каплю свежести. Судья следил за Страйком с одобрением: чистый, четко излагающий и сообразительный, каким бы крупным и устрашающим он не выглядел без костюма и галстука. Обвинение вызвало его, чтобы он ответил на вопросы насчет одержимости Виттакера богатством Леды. Страйк рассказал молчаливому суду о предыдущих попытках своего отчима заполучить в свои руки удачу, которая существовала в основном в голове Виттакера, и о его участившихся просьбах к Леде внять его мольбам в доказательство ее любви.

Виттакер с полным бесстрастием наблюдал за его золотистыми глазами. В последнюю минуту дачи свидетельских показаний, глаза Страйка и Виттакера встретились. Уголок рта Виттакера слегка опустился в ироничной улыбке. Он оторвал свой указательный палец на полдюйма перед собой от скамьи, на которой сидел в данный момент, и отвел его в сторону.

Страйк точно знал, что тот сделал. Микрожест, исполненный только для него, миниатюрная копия того, с чем Страйк был знаком: горизонтально вытянутой кистью руки Виттакер проводит по воздуху поперек своего горла, обращая жест к человеку, который его оскорбил.

- Ты свое получишь, - бывало, говорил Виттакер, с широко раскрытыми и безумно блестящими золотистыми глазами. - Ты свое получишь!

Он привел себя в порядок. Кто-то из его обеспеченной семьи оплатил ему приличного адвоката. Хорошо отмывшись, мягко разговаривая и надев костюм, он все отрицал в тихих и почтительных тонах. К тому времени, как он предстал перед судом, у него уже была готова своя версия. Все, что обвинение пыталось из него вытянуть, чтобы обрисовать картинку каким он был на самом деле - Чарльз Мэнсон на антикварном проигрывателе, Сатанинская Библия на кровати, укуренные разговоры про убийство ради удовольствия – были напрочь отметены явно недоверчивым Виттакером.

- Что я могу сказать...я музыкант, ваша честь, - сказал он тогда. - Существует поэзия темной силы. Она объясняет все лучше, чем кто-либо.

Его голос театрально дрогнул и он перешел в сухие рыдания. Защитник поспешил спросить, не нужно ли дать ему время.

Именно тогда Виттакер мужественно потряс головой и предложил свое содержательное заключение о смерти Леды:

- Она хотела умереть. Она была девушкой как негашеная известь.

Никто не понял отсылку на строки песни, пожалуй, только Страйк, который так много раз слышал ее на протяжении своего детства и юности. Виттакер процитировал “Хозяйку соленого лосося”.

Его освободили. Медицинское освидетельствование подтвердило точку зрения о том, что Леда не употребляла героин, но ее репутация была против нее. Она принимала много других препаратов. Она была скандально известной тусовщицей. Для мужчин в завитых париках, чьей работой было классифицировать насильственную смерть, казалось, полностью в ее характере смерть на грязном матрасе в погоне за удовольствием, которое не могла дать ей обыденная жизнь.

На ступенях здания суда, Виттакер объявил, что намерен написать биографию своей покойной супруги, после чего исчез из поля зрения. Обещанная книга так никогда не вышла в свет. Сын Леды и Виттакера был принят своими многострадальными бабушкой и дедушкой и Страйк больше никогда его не видел. Страйк спокойно оставил Оксфордский университет и пополнил ряды армии. Люси отправилась в колледж. Жизнь продолжалась.

Виттакер периодически мелькал в газетах, всегда связанный с каким-нибудь преступлением, никогда не обходящих стороной детей Леды. Конечно, Виттакер был не на первых полосах новостей: он был человеком, который женился на ком-то прославившимся тем, что спал с кем-то знаменитым. Внимание к его персоне, которого он добился, было слабым отражением от отражения.

- Дерьмо не тонет, - как однажды признался Страйк Люси, не вызвав ответной улыбки. Она даже меньше, чем Робин, понимала грубый юмор, используемый в качестве борьбы с горькими фактами.

Уставший, голодный, с ноющим коленом, покачивающийся в такт поезда, Страйк чувствовал себя подавленным и огорченным, в основном, в себе. В течение многих лет он решительно смотрел в будущее. Прошлое оставалось неизменно: он не отрицал то, что случилось, но и не предпринимал никаких попыток, чтобы и дальше не барахтаться в нем, не рыскать по сквоту почти два десятилетия назад, не вспоминать о дребезжании того почтового ящика, заново не переживать крики перепуганной кошки, забыть образ своей матери у гробовщика, бледной, похожей на восковую фигуру, в платье с рукавами-колокольчиками...

- Ты - долбанный идиот, - сердито сказал себе Страйк, рассматривая карту метро. Он пытался понять сколько еще пересадок ему предстоит сделать, чтобы добраться до Ника и Илсы. Виттакер не присылал тебе ногу. Ты просто ищешь предлог, чтобы свалить все это на него.

Отправитель ноги был организован, расчетлив и рационален. Действия же Виттакера, с которым он был знаком уже почти два десятилетия, были беспорядочны, необдуманны и не отличались постоянством.

И еще...
Ты свое получишь...
Девушка как негашеная известь...
- ЧЕРТ! - громко сказал Страйк, напугав людей в вагоне.
Он только что понял, что пропустил свою остановку.

* сквот – нежилое, непригодное для жилья строение

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/62057/301645

Переводчики: Miledifire