Готовый перевод Call the Midwife / Вызовите акушерку: ANTENATAL CLINIC

ЖЕНСКАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

Нелюбимые аспекты есть в каждой работе. Мне не нравилась работа в женской консультации. На самом деле, я даже могу зайти настолько далеко, чтобы сказать, что я ненавидела женскую консультацию и страшилась приближения каждого вторничного полудня. И это не просто из-за тяжелой работы - хотя она была достаточно трудной. Акушерки пытались распланировать день так, чтобы успеть завершить свои утренние обходы к двенадцати часам дня. Мы рано обедали, и в половине второго начинали подготавливать клинику к открытию в два часа после полудня. Потом мы работали до последнего пациента, часто задерживаясь до 6-7 часов вечера. После этого начинались наши вечерние обходы.

Но не это меня беспокоило - я никогда не боялась тяжелой работы. Что меня на самом деле доставало, как мне кажется, так это исключительная концентрация немытых женских тел, пульсирующая духота и влажность, бесконечный шум болтовни и, превыше всего, запах. Несмотря на то, что я всегда купалась и переодевалась после окончания осмотров, еще пару дней меня неотступно преследовали тошнотворные запахи вагинальных выделений, мочи, застарелого пота и грязной одежды. Все это смешивалось с жарой, обволакивающие пары пронизывали мою одежду, волосы, кожу - все. Много раз, в течении монотонной работы в клинике, мне приходилось выходить на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и, оперевшись на поручни у двери, глубоко дышать, пытаясь прогнать тошноту.

Однако, все мы разные, и я не встречала ни одной другой акушерки, на которую все это действовало так же, как на меня. Если я затрагивала эту тему, в ответ встречала искреннее удивление. "Какой запах?" или "Ну, возможно становится немного жарковато." Поэтому я перестала говорить кому-либо о своих ощущениях. Мне приходилось постоянно напоминать себе об огромной важности предродовых осмотров, которые вносили такой огромный вклад в снижение количества материнских смертей. Воспоминания о истории акушерства и бесконечные страдания рожениц заставляли меня держаться, когда я думала, что не могу заставить себя осмотреть еще одну женщину.

Полное пренебрежение женщинами во время беременности и родов долгое время было нормой. Во многих примитивных сообществах женщины во время месячных или беременности, родов или грудного вскармливания, считались нечистыми, оскверненными. Женщина изолировалась и часто к ней нельзя было прикоснуться, даже другой женщине. Она была вынуждена проходить через это тяжелое испытание совершенно одна. В результате, выживали наиболее приспособленные, а процессы мутаций и адаптаций, наследственных аномалий, таких как непропорциональность в размерах таза и головки плода, вымирания рас, особенно в отдаленных частях света, привели к тому, что роды стали легче.

В западном сообществе, которое мы называем цивилизацией, такого не встречалось, но дюжина или более осложнений, некоторые из них смертельные, превалировали над естественными рисками: перенаселенность, стафилококовые и стрептококовые инфекции; инфекционные заболевания, такие, как холера, скарлатина, брюшной тиф си туберкулез; венерические заболевания; рахиты; многократные и частые деторождения; опасности из-за зараженной воды. Если вы добавите все это к безразличию и небрежению, которые часто сопровождали деторождение, то будет не трудно понять, почему роды называли "проклятием Евы", и почему женщины часто ожидали смерти в результате попыток принести в мир новую жизнь.

Клиника акушерок Св. Раймонда Ноннатуса находилась в церковном холле. Сегодня сама мысль об устройстве полноценной перинатальной клиники в переоборудованном холле старой церкви ужасает, а санитарный инспектор, инспектор общественного здравоохранения, вообще любой инспектор, которого вы можете придумать, признал бы ее непригодной к использованию. Но в 1950х не было никаких причин браковать ее. Более того, монахини высоко ценились за их инициативу и мастерство, которое они продемонстрировали в этом преображении. Не было сделано никаких структурных изменений, не считая установки туалетов и проточной холодной воды. Горячую воду получали из водонагревателя фирмы Аскот, установленном на стене возле крана.

Отопление обеспечивалось большой коксовой печью в середине зала. Это была черная чугунная конструкция, которую утром должен был зажечь Фред, котельный машинист. В те дни подобные коксовые печи были общераспространены, я встречала их даже в больничных палатах. (Я вспоминаю одну палату, где мы обычно стерилизовали шприцы и иглы, кипятя их в кастрюле, стоящей на печи.) Эти печи были очень твердыми, с плоским верхом, и чтобы их наполнить, вам нужно было открыть круглую крышку и засыпать туда кокс из лотка для кокса. Это требовало достаточно большой мышечной силы. Печь располагалась посередине комнаты, так что тепло излучалось во все стороны. Дымовая труба поднималась из центра печи прямо вверх, к крыше.

В клинике было несколько кушеток для осмотров с двигающимися занавесками для обеспечения приватности, и деревянные столы со стульями, где мы могли записывать свои заметки. Рядом с раковиной стояла длинная, отделанная поверху мрамором, поверхность, на которой мы размещали свои инструменты и прочее оборудование. На этой столешнице стояла газовая горелка с коробочкой спичек. Этот одинокий огонек постоянно использовался для подогрева мочи. Я чувствую этот запах даже сейчас, более пятидесяти лет спустя!

Возможно эта клиника, так же, как и похожие на нее по всей стране, сегодня выглядит примитивно, но они спасли бессчетное количество жизней как матерей, так и младенцев. Женская консультация, основанная акушерками ордена, была единственной в районе до 1948, когда в госпитале Поплара открылось небольшое родильное отделение на 8 коек. До этого момента в больнице не было никакого родильного отделения не смотря на то, что , как говорили, Поплар имел плотность населения около 50 тыс человек на квадратную милю. Когда после войны было принято решение открыть соответствующий больничный блок, на это не было выделено никакого обеспечения. Просто-напросто выделили две маленькие палаты - одна для восстановления, другая - для родов, оснащенная так же, как в нашей перинатальной клинике. Этого было недостаточно, но все же лучше, чем ничего. Помещение, оборудование, технологии - все это было не важно. Что было важно, так это навыки и опыт акушерки.

Осмотры - это то, от чего я больше всего пыталась уклониться. Не может быть так же плохо, как за прошлой неделе, - думала я, готовясь открыть двери. Меня бросало в дрожь от одного воспоминания. Слава Богу, что мы носим перчатки, - думала я. Что могло бы случиться, если бы не это?

Время от времени она всплывала в моей памяти все прошлую неделю. Она ворвалась в клинику около шести часов вечера, в бигуди и тапочках, с нижней губы свисала сигарета, с пятью детьми младше семи лет. Ей было назначено на три. Я прибирала после не очень загруженного дня. Две другие стажирующиеся акушерки уже ушли, а третья все еще была занята с последней пациенткой. Из сестер осталась только послушница Рут ('послушница' в религиозном аспекте, но не новичок в акушерстве)*. Она попросила меня осмотреть Лил Хоскин.

*<тут автор дает уточнение, хотя нам и так понятно, что такое послушница, потому что Novice (англ) - это как послушница (рел.) , так и новичок>

Это был первый визит Лил в женскую консультацию, хотя месячных не было уже пять месяцев. Это займет по крайней мере следующие полчаса, вздохнула я про себя и достала свои записи. Я просмотрела их: тринадцатая беременность, десять родившихся живыми младенцев; записей об инфекционных заболеваний нет; никакого ревматизма или сердечных заболеваний; никаких записей о туберкулезе; несколько циститов, но никаких свидетельств, указывающих на нефрит
; маститы после третьего и седьмого ребенка, но всех остальных детей кормили грудью.

Эти сделанные ранее записи дали мне большую часть информации об ее акушерской истории, но мне все равно нужно было задать ей несколько вопросов о настоящей беременности.

"У вас были кровотечения?"
"Нет."

"Вагинальные выделения?"

"Немного."

"Какого цвета?"
"В основном желтоватые"

"Отек лодыжек?"
"Нет."

"Затруднения с дыханием?"
"Нет."

"Тошнота?"

"Была, но не сильная."
"Запоры?"

"Ага, еще какие! "

"Вы уверены, что беременны? Вас не осматривали и не брали анализов."

"Уж мне ли не знать," сказала она со значением, издав визгливый смешок.

К этому моменту ее дети уже носились по всей клинике. Главный зал, большой и практически пустой, был для них отличной игровой площадкой. Я не возражала - ни один здоровый ребенок не может устоять перед большим открытым пространство, а срочная тяга побегать необыкновенно могущественна, когда тебе всего пять лет. Но Лил казалось, что она должна продемонстрировать свой авторитет. Она рукой поймала пробегающего мимо ребенка и притянула к себе. Лил отвесила ему сильную затрещину по всему лицу и уху своей тяжелой рукой и закричала:

"Заткнись и веди себя прилично, ты, мелкий негодяй. И это относится к вам всем!"

Ребенок вскрикнул от боли и несправедливости наказания. Он отошел ярдов на десять от матери, плакал и топал ногами до тех пор, пока ему не стало трудно дышать. Тогда он остановился, сделал глубокий вздох, и все началось сначала. Другие дети перестали бегать, некоторые начали хныкать. Счастливая, хоть и шумная, картина пяти маленьких детишек мгновенно превратилась в поле боя стараниями этой глупой женщины. С этого момента я ее возненавидела.

Послушница Рут подошла к детям и попробовала успокоить их, но они отталкивали ее, ложились на пол, пинаясь и крича. Лил усмехнулась и сказала мне: "Не обращайте на них внимания, скоро угомонятся." Затем громче, обращаясь к детям: "Заткнитесь там, или получите еще."

Я не могла этого выносить, поэтому, чтобы не дать Лил причинить еще больше вреда, сказала ей, что мне надо исследовать ее мочу, дала ей баночку и попросила пройти в туалет и наполнить ее, чтобы мне было, с чем работать. После этого, сказала я, я хотела бы ее осмотреть, поэтому она должна раздеться ниже талии и лечь на одну из кушеток.

Во время ходьбы ее тапочки хлопали по деревянному полу. Она вернулась хихикая, и отдала мне образец, а потом плюхнулась на одну из кушеток. Я стиснула зубы. О чем, интересно, ей хихикать, - подумала я. Ребенок все еще валялся на полу, но уже орал не так сильно. Остальные дети выглядели угрюмыми и больше не делали попыток поиграть.

Я направилась к рабочей поверхности, чтобы сделать анализ мочи. Лакмусовая бумажка окрасилась в красный, сигнализируя о нормальной кислотности. Моча была мутной и плотной. Я хотела проверить ее на сахар и зажгла газовую горелку. Наполнив пробирку наполовину мочой, я добавила пару капель реактива Фелинга и нагрела содержимое. Никакого сахара. В заключение мне нужно было исследовать ее на наличие белка, для чего я налила в пробирку свежей мочи и нагрела только ее верхнюю половину. Она не стала белой или густой, что означало отсутствие белка.

Чтобы проделать все это мне понадобилось пять минут, во время которых ребенок перестал плакать. Он сидел прямо и послушница Рут играла с ним в мячики, толкая из вперед и назад. ее изысканный, деликатные черты лица контрастировали и белой муслиновой вуалью, которая опустилась, когда Рут наклонилась. Ребенок схватил ее и потянул. Другие дети засмеялись. Они казались снова счастливыми. Не благодаря их грубой и жестокой матери, подумала я, возвращаясь к Лил, которая теперь лежала на кушетке.

Она была толстой, ее дряблая кожа была грязной и мокрой от пота. От нее исходил затхлый запах немытого тела. Мне нужно дотронуться до нее? - думала я, приближаясь. Я попыталась напомнить себе, что она в месте с мужем и всеми детьми скорее всего живет в двух-трех комнатной квартире без ванной, или даже горячей воды, но это не отогнало чувства отвращения. Если бы она и так жестоко не ударила своего ребенка, возможно мои чувства по отношению к ней смягчились.

Я надела хирургические перчатки и опустила простыню на нижнюю часть ее туловища, потому что хотела осмотреть ее груди. Я попросила ее поднять джемпер. Она хихикнула, и c некоторыми трудностями, задрала его. Запах усиливался по мере того, как обнажались ее подмышки. Две огромные обвисшие груди болтались с обоих ее боков. Сильно выделяющиеся вены сходились на огромных, почти черных, сосках. Такие вены были надежным признаком беременности. Из сосков сочилось немного жидкости. Вот приблизительный диагноз, подумала я. Я сообщила ей об этом.

Она пронзительно засмеялась: "Я так тебе и сказала, не так ли?"

В то же время я измерила ее кровяное давление, которое оказалось ожидаемо высоким. Ей нужно больше отдыха, подумала я, но ряд ли она его получит. К детям вернулось их настроение, и они снова начали носиться вокруг.

Я опустила ее джемпер и открыла ее живот, который был огромным и весь в растяжках. Легчайшее нажатие моей руки сразу обнаружило дно матки* над пупком.

*<высота дна матки измеряется для измерения роста и развития плода во время беременности>

"Когда у вас в последний раз были месячные?" "Посмотрите на меня. В прошлом году, думаю."

Она хихикнула и ее живот затрясся из стороны в сторону.

"Вы уже чувствовали, как плод шевелится?"

"Не-а."

"Сейчас я послушаю сердцебиение вашего ребенка."

Я взяла стетоскоп для прослушивания плода. Это был небольшой металлический, похожий на слуховую трубку, инструмент, который располагался большим концом над брюшной полостью, а ухо прижималось к более плоскому узкому концу. Обычно устойчивое сердцебиение можно расслышать довольно четко. Я слушала в нескольких местах, но ничего не слышала. Я позвала Послушницу Рут, так как чувствовала, что мне нужно подтверждение, а так же помощь в определении продолжительности беременности. Она так же не смогла расслышать сердцебиение ребенка, но считала, что все прочие знаки свидетельствуют о беременности. Она попросила меня сделать внутренний осмотр, чтобы подтвердить беременность.

Я ожидала этого, и боялась этого. Я попросила Лил согнуть колени и раздвинуть ноги. Как только она это сделала, зловоние старой мочи, вагинальных выделений и пота поднялось, чтобы поприветствовать меня. Я изо всех сил пыталась сдержать тошноту. Нельзя, чтобы меня стошнило, - это все, о чем я могла думать в тот момент. Заросли лобковых волос торчали пучками, приклеенные друг к другу влагой и грязью. Должно быть это доставляет ей дискомфорт, подумала я.

Послушница Рут наблюдала за мной. Возможно она понимала, что я испытываю - монахини очень тонко чувствовали, но говорили мало. Я смочила тампон, чтобы очистить сырую синеватую вульву. Уже во время этой манипуляции я заметила, что одна сторона была очень отечной, наполненной жидкостью, хотя вторая была нормальной. Я разделила вульву двумя пальцами и именно тогда палец неожиданно наткнулся на небольшой твердый бугорок на отечной стороне. Я несколько раз провела по нему пальцем. Он пальпировался очень хорошо - твердый бугорок посреди мягких тканей наводил на мысль о раке.

Я чувствовала, что Послушница Рут все это время очень пристально за мной наблюдала. Я подняла глаза и вопросительно на нее посмотрела.
Она сказала: "Я надену перчатки. Пока не продолжайте, сестра."

Через пару секунд она вернулась и села на мое место. Она ни сказала ни слова, пока не отодвинула руку и снова не накрыла Лил покрывалом.

"Сейчас вы можете опустить ноги, Лил, но пожалуйста, оставайтесь на месте, потому что мы продолжим осмотр через минуту. Вы не пройдете со мной к столу, медсестра?"

Возле стола, который был в другом конце комнаты, она сказала мне очень тихо: "Я думаю бугорок - это сифилистическая язва. Я прямо сейчас позвоню доктору Тёрнеру и спрошу его, сможет ли он приехать осмотреть Лил, пока она здесь. Если мы отошлем ее с указанием обратиться к врачу, есть большая вероятность того, что она не пойдет. Spirochaeta pallida, вызывающая сифилис, может через плаценту перекинуться на плод. Тем не менее, язва - это первая стадия сифилиса, а благодаря ранней диагностики и при должном лечении шанс вылечиться достаточно высок, и ребенок буде спасен."

Я чуть не упала в обморок. Действительно, я припоминаю, как схватилась за стол перед тем, как смогла сесть. Я касалась ее - отвратительное создание - и ее сифилистической язвы. Я не могла говорить, но Послушница Рут мягко мне сказала: "Не переживай. На тебе были перчатки. Ты ничего не подхватишь."

Она должна была пойти в Ноннатус, чтобы позвонить врачу. Я не могла пошевелиться. Я сидела за столом еще целых пять минут, борясь с накатывающей волна за волной тошнотой и дрожа. Вокруг меня играли дети, совершенно счастливые. За занавеской не было видно никакого движения, пока низкий, равномерный звук довольного храпа не достиг моих ушей. Лил спала.

Доктор приехал через пятнадцать минут, и Послушница Рут попросила меня ассистировать ему. Должно быть я была бледной, потому что она спросила меня:"Вы в порядке? Справитесь?"

Я молча кивнула. Я не могла сказать "нет". В конце концов я была обученной медсестрой, привыкшей ко всякого рода пугающих ситуаций. Однако, даже после пяти лет работы в госпитале - несчастные случаи, операции, больные раком, ампутации, умирающие, смерть - никто и ничто не вызывали во мне такого сильного отвращения, как эта женщина, Лил.

Врач осмотрел Лил и взял мазок тканей язвы для лабораторного исследования.. Так же он взял образец крови для теста Вассермана. Потом он

сказал Лил: "Я считаю, что у вас ранняя стадия инфекционной венерической болезни. Мы..."

До того, как он закончил говорить, она издала громкий лающий смешок. "О Боже! Опять! Вот потеха!"

Доктор сидел с каменным лицом. Он сказал: "Мы рано заметили болезнь. Я собираюсь сделать вам укол пенициллина сейчас, но кроме того вам придется делать инъекции ежедневно следующие десять дней. Мы должны защитить вашего ребенка."

"Как вам угодно," - хихикнула она. "Мне все равно." И она подмигнула ему.

Лицо врача не выражало никаких эмоций, когда он набрал в цприц изрядную дозу пенициллина и сделал укол в бедро Лил. Мы оставили ее одеваться, а сами отошли к столу.

"Нужно получить из лаборатории результаты анализа крови и мазка," - сказал он Послушнице Рут, - "но думаю в диагнозе можно не сомневаться. Не организуете ли вы с Сестрами ежедневные визиты к пациентке, чтобы делать уколы? Мне кажется если мы попросим ее приходить в хирурги, она не позаботится об этом, или просто забудет. Если плод все еще жив, нам нужно сделать все возможное, чтобы спасти его."

Было уже намного позже семи часов вечера. Лил оделась и кричала детям, чтобы шли с ней. Она зажгла еще одну сигарету и радостно крикнула:

"Ладно, пока!"

Она со знанием дела кивнула послушнице Рут, сказала: "Будь паинькой", и громко рассмеялась.

Я сказала ей, что мы будем приходить каждый день, чтобы сделать укол.

"Как угодно," - сказала она, пожав плечами, и ушла

Мне еще предстояло заняться уборкой. Я чувствовала такой уставшей, что едва могла передвигать ноги. Должно быть такое состояние было обусловлено нравственным и эмоциональным шоком.

Послушница Рут по-доброму мне улыбнулась.
"Вам нужно привыкнуть ко всем вещам, которые происходят в этой жизни. Ну а теперь, у вас есть на сегодня вечерние обходы?"

Я кивнула.
"Три послеродовых. Один из них в Боу."

"Тогда отправляйтесь на обход. Я приберу здесь."

Как только я вышла из клиники, я всем сердцем ее поблагодарила. Свежий воздух привел меня в чувство, а велосипедная езда разогнала мою усталость.

Следующим утром, когда я посмотрела в книгу с расписанием дел на день, я увидела, что я должна была сделать укол пенициллина Лил Хоскин, Здания Пибоди. Я была расстроена. Я должна была понимать, что это буду я. Инструкции гласили, что это будет мой последний вызов перед ланчем, и что иголка и шприц должны лежать в сумке отдельно от других акушерских инструментов, а так же что мне нужно надеть перчатки. Этого мне не нужно было говорить.

Здания Пибоди в Степней были печально известны. Они были отданы под снос около пятнадцати лет назад, но все еще стояли на месте и в них все еще жили семьи. Это был самый ужасный вид многоквартирных домов, потому что вода была только в одном единственном кране в конце каждого балкона, там же располагался туалет. В квартирах удобств не было. Мое отношение к Лил смягчилось. Возможно я была бы как она, если бы жила в таких условиях.

Дверь была открыта, но я все равно постучала. "Заходите, дорогуша. Я жду тебя. Я приготовила для вас воды."
Как мило. Ей, должно быть, стоило огромных трудов набрать воды и нагреть ее.

Квартира была грязной и вонючей. Едва ли можно было различить хотя бы квадратный дюйм пола, а маленькие дети, голые ниже пояса, ползали по всей квартире.

В своем доме Лил выглядела по-другому. Возможно клиника каким-то образом пугала ее, поэтому она чувствовала необходимость рисоваться, чтобы защитить себя. Она не казалось такой же громкой и нахальной в своем собственном доме. Раздражающее хихиканье, осознала я, было ничем иным, как постоянным и неудержимым чувством юмора. Она растолкала детей, но не зло.

"Убирайтесь отсюда, вы, маленькие гаденыши. Медсестра не может войти."
Она повернулась ко мне: "Ну вот. Можете поставить вещи сюда."

Она похлопотала, чтобы расчистить немного места на столе и поставить на него миску для мытья рук, с мылом и грязным полотенцем.

"Теперь у вас есть славное чистое полотенце, верно, душенька?"

Все относительно.

Я поставила свою сумку на стол, но вынула оттуда только шприц, иглу, ампулу, перчатки и ватный тампон, смоченный в спирте. Дети были словно завороженные.

"Так, уходите, а то я отдеру вас за уши," веселым тоном сказала Лил.
Затем, обращаясь ко мне: "Вам нужна моя нога или задница?"

"Не имеет значения. Как вам больше нравится."

Она задрала юбку и наклонилась. Огромная круглая задняя часть выглядела несомненным свидетельством сплоченности. Дети таращились и столпились плотнее. С пронзительным взрывом смеха Лил лягнула ногой, как лошадь.

"Проклятие. Вы что, не видели этого раньше?" Рыкнула она со смехом, а ее нижняя часть затряслась так сильно, что сделать укол было совершенно невозможно.

"Слушайте, схватитесь за стул и не шевелитесь, хорошо? " Теперь и я смеялась.

Она послушалась, и вся процедура завершилась меньше, чем за минуту. Я с усилием растерла место укола, чтобы лекарство разошлось - ведь это была очень большая доза. Я сложила все, что использовала в процессе, в бумажный пакет и положила отдельно от остальных инструментов. Потом я помыла руки и вытерла их ее полотенцем, просто чтобы сделать ей приятное. У нас есть свои полотенца, но мне показалось, что использовать его сейчас было бы заметным оскорблением.

Лил проводила меня до двери и вышла со мной на балкон. Дети следовали за нами.
"Ну, тогда до завтра. Буду ждать вашего визита. Сделаю вам хорошую чашечку чая."

Я уезжала, имея в запасе многое, что нужно обдумать. В своей среде Лил не была отвратительной старой кошелкой, она была героиней. Она сохраняла семью, в этих ужасающих условиях. Её дети выглядели счастливыми. Она была веселой и не жаловалась. Не мое дело, как она подцепила сифилис. Здесь я была для того, чтобы лечить, а не судить.

На следующий день, когда я позвонила, я была так занята мыслями о том, как же мне вежливо отказаться от чашки чая, что когда дверь открылась, я так и осталась стоять, неловко и глупо пялясь на Лил, которая была не Лил. Она выглядела меньше ростом и толще, в тех же тапочках, тех же бигуди, с той же сигаретой - но иначе.

Знакомый пронзительный смех открыл взору беззубые десны. Она ткнула меня в живот.
"Ту думаешь я Лил, да? Все так думают. Я ее мама. Мы похожи как две капли воды. У Лил был выкидыш и она поехала в больницу. Счастливое избавление, я считаю. Ей достаточно и десяти, он все продолжает делать это."

Несколько вопросов помогли получить факты. Вскоре после того, как я вчера ушла, Лил почувствовала себя нехорошо, а позже ее стало тошнить. Она легла в постель и отправила одного из детей за Бабулей. Начались схватки, ее снова стало тошнить. Затем она, похоже, потеряла сознание.

Мама Лил сказала мне: "Я справлюсь с выкидышем в любое время, но не с мертвой женщиной. Ну уж нет"

Она вызвала доктора, и Лил увезли прямиком в Лондонский госпиталь. Позже мы узнали, что врачи извлекли истощенный плод. Скорее всего он был мертв уже три или четыре дня.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/63400/311464

Переводчики: DaiCapelliChiara, Kicune