Готовый перевод Spectres in the Dark - Robert E. Howard / Призраки в темноте - Роберт И. Говард: ***

Однажды утром на исходе лета в одной из газет Лос-Анджелеса появилось следующее заметка:

«Ужасное и неожиданное убийство произошло на улице 333-Стрит вчера поздним вечером. Жертвой стал семидесяти семилетний Хилдред Фарлат, вышедший на пенсию профессор психологии, ранее работавший в Калифорнийском Университете. Убийцей стал его собственный студент, тридцати трехлетний Клемент Ван Дорн, который в течение нескольких последних месяцев посещал квартиру мистера Фалрата на 333-Стрит для индивидуального обучения.

Дело было чрезвычайно отвратительным, пожилой уже жертве были нанесёны удары ножом в руку и грудь, а все тело было ужасно избито. Ван Дорн, который, кажется, был в невменяемом состоянии, сознался в убийстве, но утверждал, что профессор сам напал на него и что он действовал лишь в рамках самозащиты. Этот довод рассматривался как вершина притворства в виду того, что Фарлат уже много лет передвигался на кресле-каталке. Ван Дорна заключили под стражу».

Я уютно устроился с томиком «Золотой ветви» Фрэзера, когда громкий и самоуверенный стук в дверь подсказал, что мне не удастся насладиться вечером в одиночестве. Однако я отложил книгу не сильно огорчившись, поскольку каждого стука есть своя особенность, и я помнил, что Майкл Костиган просил меня уделить ему несколько часов на беседу, а у Майкла всегда были интересные темы.

Он ввалился, заполнив комнату своими неуклюжими шагами, столь же неуместный посреди всех этих книг, картин и статуй, как слон в посудной лавке. Гость буркнул что-то в ответ на моё приветствие и сел на край самого большого стула, который смог найти. Там он посидел безмолвно некоторое мгновение, потирая свои подобные кувалдам руки и склонив голову, свесив ее между могучих плеч.

Я наблюдал за ним, молча, словно принимая его масштабы, и всю ту примитивную ауру, что он излучал; снова восхищаясь его большими кулаками с узловатыми, сбитыми костяшками, его низким скошенным лбом, увенчанным грубой копной нечёсаных волос, узкими вспыхивающими глазками, резкими чертами лица, отмеченного знакомством с тяжёлыми боксерскими перчатками. Я сидел, заинтересованный работой ума, отражавшейся на его массивном лице, пока его неповоротливый мозг пытался сформулировать в слова, соответствующие мысли.

— Скажи, — произнёс он внезапно, как бы на ощупь — как всегда начинал свой разговор. — Слышь, ты веришь в привидения?

— Привидения? — я посмотрел на него мгновение без ответа, внезапно задумавшись — призраки; да этот человек и сам был моим привидением, призраком старых, канувших в лету дней, всегда привлекавший внимание годами блужданий, кутежа, и тем, что плыл по течению.

— Привидения? — переспросил я. — Почему ты об этом спрашиваешь?

Он показался мне не вполне спокойным. Майкл сплёл свои тяжёлые пальцы вместе и сконцентрировал взгляд на собственных ногах.

— Знаешь, — сказал он прямо, — ты знаешь, что я убил Воинственного Рурка давным-давно.

Я знал. Я слышал эту историю раньше и удивился несомненной связи между его замечаниями о призраках и давно умершем Рурке. Я слушал его, прежде чем он отказался от любых чувств раскаяния или страха перед судом.

— Игра нас ломает, — сказал он. И затем:

— Та все знают, — продолжал он медленно, - что я ничё не имел против него. Рурк это знает и сам.

Я удивился, что он говорил об этом человеке в настоящем времени.

- Нет, это всё была игра. Неудачи преследовали нас, что Рурка, что меня. Мы были Белой Надеждой — а это настоящее проклятие — ты знаешь.

Я вжал ногти в подлокотники кресла и кивнул, думая о Стэнли Кетчеле, Лютере МакКарти, Джеймсе Барри и Эле Палзере — всех тех, кто являлся Белой Надеждой американского бокса, которые хвалились, что вырвут чемпионский титул у боксера-тяжеловеса, великого негра Джека Джонсона, и все они умерли насильственной смертью в зените славы.

— Да, так и было. Я появился во времена Джеффриса, но после того как я побил нескольких хороших борцов, они начали называть уже меня Белой Надеждой. Мне в пару подобрали Воинственного Рурка, другого новичка, победитель должен был сойтись в бою с Джонсоном. Девятнадцать раундов прошли ровно, — его большие руки сжались, и стальная вспышка промелькнула в глазах, будто он вновь переживал тот ужасный поединок, — мы оба уже довольно сильно избили друг друга... а затем мы оба одновременно упали в двадцатом раунде. Я поднялся, когда рефери отсчитал: «Десять!», но Рурк, он умер прямо на ринге. Превратности боя — вот что это было... И всё. Но Рурк знает, что я ничего не имел против него, и у него нет причин держать зло на меня.

Последняя предложение было произнесена в странно ворчливой манере.

— Почему ты должен беспокоиться? — спросил я чёрство, что было присуще мне в молодости. — Он ведь мёртв, верно?

— Да, но ты послушай. Я больше никому бы об этом не сказал, понял? Но ты — голова; ты такой же, как я, под кожей, понял? Ты же бывал в трущобах и знаешь приёмы. Ты же знаешь, что парень на вроде меня не побоится и атакующего быка. Ты ведь знаешь, что я ничего не боюсь, не так ли? Конечно же, да. Но послушай. Что-то чертовски странное происходит в моих комнатах. Я стал чувствовать, что не люблю оставаться в темноте, и хозяйка дома теперь закрывается на цепочку, потому что я оставляю де свет на всю ночь.

Первое, что я увидел, что-то странное наверху несколько дней назад, когда я вошел в свою комнату. Я говорю тебе, там что-то было! Я включил свет и проверил все шкафы и под кроватью, но я никого не обнаружил, хотя не было никакой возможности для человека выбраться оттуда так, чтобы я не заметил этого. Потом я, типа, даже забыл про это, ног на следующую ночь все повторилось. А потом я начал видеть странные вещи!

— Видеть вещи! — повторил я непроизвольно. — Отложи-ка ты лучше свою выпивку.

Он сделал нетерпеливый жест. Он сделал нетерпеливый жест. — Нет, не было никакой выпивки; Я не могу пить это контрабандное пойло, и в любом случае я бросил эту привычку, когда стал тренироваться. Но все равно, я вижу вещи.

— Какого рода вещи.

— Вещи, — он неопределенно махнул рукой. — Я не только вижу их, но также и чувствую.

Я смотрел на него с растущим удивлением. Доныне воображение формировало лишь небольшую часть его привычного образа.

— Они как тени, — продолжал он, видимо, затрудняясь объяснить свои точные ощущения. —Они крадутся и скользят вокруг когда гаснет свет. Я не могу видеть их, но я могу ощущать их. Я знаю, что они там, так что я как-то связан с ними, не так ли?

Да, они, или оно — я не знаю. Прошлой ночью я чуть не увидел «их». Его голос погрузился в задумчивость. Я вошел внутрь и закрыл двери, и постоял там в темноте с минуту, а потом я осознал, что рядом со мной что-то есть. Я почувствовал, как он прошел рядом со мной, но коснувшись кожи на моей руке и постучав в панель наружной двери. Когда я включил свет, комната была пуста. Я говорю тебе, — его голос опустился еще ниже, а злые глаза угрюмо глянули на меня, — Я говорю тебе, либо за мной следят, либо это Рурк охотится за мной!

— Ерунда, — проговорил я резко, но вдруг почувствовал странное ощущение, как будто холодный ветер внезапно подул на меня из открывшейся двери. — Такого не бывает. Ты изменил свои привычки слишком сильно; из общительного, неугомонного авантюриста, ты стал почти отшельником. Перемены от белых огней на ринге и шума толпы ко второсортному пансионату и работе в бильярдном зале оказались слишком велики. Ты размышлял слишком много и излишне много думал о прошлом.

Вот так обычно и происходит с вами, профессиональными спортсменами; при выходе из активных боев, вы забываете целиком о настоящем. Выбирайся и по бродяжничай еще немного; забудь Воинственного Рурка; измени место обитания. Для человека твоей природы не хорошо думать слишком много. В тебе слишком много от экстраверта — если ты знаешь, что это значит. Тебе нужны огни и толпа, а также общение.

— Может ты и прав, — пробормотал он. — Такое со мной впервые, конечно. Я уже разговаривал с одним контрабандистом, который хочет, чтобы я поехал поработать с ним в Мексике; может быть я возьмусь за это. Внезапно он резко поднялся.

— Уже поздно, — сказал он отрывисто. Через минуту он повернулся ко мне в дверях, и я мог бы поклясться, что увидел странный блеск в его холодных серых глазах — неужели это был страх? Через мгновение его огромная рука закрыла за собой дверь, и его шаги затихли в отдалении.

На следующее утро я завтракал вместе с моим самым близким другом, Холсуорси и его молодой женой. Эта молодая дама, стройная маленькая двадцатилетняя красотка уселась мне на коленки и потянулась своими розовыми губами, чтобы поцеловать меня. Ее муж не возражал ни в малейшей степени при этом, потому что его жена приходилась мне сестрой.

— Это действительно замечательный час для визита, — заметил я. Как ты можешь будить этого молодого американца так рано, Малкольм?

— Самое страшное! — прервала его девушка. — Я не могу представить...

— Позвольте мне сказать это, Джоан, — мягко сказал Холсуорси. — Стив, ты знал Клемента Ван Дорна, не так ли, и профессора Фалрата?

— Я знаю Клемента Ван Дорна очень близко и слышал, как он говорил о Фалрате.

— Смотри сюда, — Холсуорси положил газету из Лос Анджелеса передо мной. Я прочитал статью, которую он указал, внимательно.

— Ферлат убит Ван Дорном, его лучшим другом? Я удивлен.

— Удивлен! — воскликнул Холсуорси. — Да я поражен! Я в полнейшем замешательстве! Я ошарашен! Почему, кроме того факта, что они были лучшими друзьями, Клемент Ван Дорн обладал наибольшим отвращением к насилию, которое я когда-либо видел в человеке! Это было почти что его навязчивой идеей! Он убил человека? Я не верю в это!

Я пожал плечами.

— Существует лишь тонкая пленка,что скрывает истинную первобытную дикость всех нас, — спокойно сказал я. — Я, кто видел жизнь, как на самом высоком уровне её проявления, так и на самом низком дне, могу заверить вас в этом. Тривиальные вещи могут вырастать до чудовищных размеров и освобождаться, в одно мгновение делая из вас первобытного дикаря, ревущего и с руками обагренными кровью. Я видел человека, убившего своего лучшего друга за игрой в шашки. Люди всего лишь люди и примитивные, чудовищные инстинкты все еще господствуют в темных уголках нашего разума.

— Но только не среди таких людей, как Ван Дорн, — Холсуорси не согласился. — Почему же, Стив, Клемент положительно бескровен в своей эрудиции. Он был абсолютно вне такой категории людей в любом месте, кроме как в деревне Гринвич, где являлся авторитетом самой бледной формы искусства верлибра — свободного стиха и художеств в стиле кубизма.

— Я согласна с Малкольмом, — сказала Джоан, взяв его под руку, в проявлении высшей степени феминистической защиты , — Я не верю, что Клемент убил его.

— Скоро мы все узнаем, — ответил я. — Мы должны встретится с Клементом.

Это привело к необходимости поездки в тюрьму, потому что в освобождении под залог Ван Дорну было отказано и он содержался под стражей до суда. Ван Дорн, тонкий, бледный юноша с тонкими и изысканными чертами, расхаживал по клетке и отрывисто жестикулировал своими худыми, артистичными руками, что-то говоря. Его волосы были растрепаны, а глаза налились кровью; мужчина был небрит.

Вся его вселенная была разбита; все его представления оказались разрушены. Он потерял душевное равновесие. Глядя на него, я почувствовал, что если он уже не был безумен, то несомненно парил на грани безумия.

— Нет, нет, нет! — продолжал он восклицать. — Я не понимаю! Это чудовищный, ужасный кошмар! Говорят, что я убил его, что это за нелепость! Как они учитывают тот факт, что, когда мы нашли его тело , оно лежало в комнате вне его инвалидного кресла?

— Расскажи нам все , старина,— послышался голос Холсуорси, ровный и успокаивающий. —Мы твои друзья, ты знаешь это, и мы поверим тебе.

— Да, расскажи нам, Клемент, — повторила Джоан, а ее большие глаза заблестели от жалости к несчастному юноше.

Ван Дорн прижал руки к вискам, как будто, чтобы унять их пульсацию, а его лицо исказилось от ментальных мучений.

— Все было так, как я говорил, — сказал он, запинаясь. — Я рассказывал эту историю снова и снова, но никто мне не верит. Я приходил на квартиру к профессору Фарлату почти каждый вечер в течение прошлой недели, где он объяснял кое-какие принципы Спенсера, их глубинные фазы.

Я никогда не видел человека, который обладал таким запасом метафизических познаний, или кто глубже понимал корни таковых вещей в целом. Поэтому мы оба никогда не были большими друзьями. В тот вечер мы сидели и разговаривали, как обычно, а потом я подошел к столу, чтобы взять книгу.

Когда я повернулся к профессору, тот плотно закрыл глаза и тряс головой, как будто хотел избавиться от какого-то внутреннего видения, а затем пристально поглядел на меня, его руки сжались, как когти, а когда я повернулся, профессор Фалрат поднимался из своего кресла; что само по себе было удивительным, потому что он не покидал это кресло уже долгие годы, но его лицо заставило меня в застыть в безмолвии. Боже мой, это лицо! — рассказчик вздрогнул. — В нем не было никакого сходства с профессором Фарлатом, ни одно человеческое существо не могло иметь таких страшных черт! Все было так, как будто Фалрат исчез, а на его месте сидел ужасный Призрак из какой-то другой сферы реальности.

Тварь вскочила со стула и бросилась ко мне, растопырив пальцы, как когти. Я закричал и побежал к двери, которая была передо мной; она открывалась внутрь на меня, тогда в отчаянии я повернулся и вступил в бой. Насилие любого рода всегда отталкивало меня; я всегда смотрел на проявление физической силы как на возвращение к животному состоянию.

Что же касается убийства, то сам вид крови из порезанного пальца всегда заставлял меня чувствовать тошноту. Но тогда я был уже не цивилизованным человеком, а диким зверем, который борется с остервенением за всю жизнь. Фалрат разорвал мою одежду на куски, а его ногти оставили длинные порезы на моей коже. Я снова и снова ударил его в лицо, но без какого-либо эффекта.

— Наконец, я схватил — как, не знаю, для меня все было залито алым туманом ужаса —кинжал, который был одним из экспонатов коллекции оружия профессора, и порезал его запястье, а начавшая течь кровь заставила меня почувствовать тошноту и гадливость. Тем не менее, он по-прежнему продолжал свою атаку, а я пересилив себя и вонзил лезвие в его грудь. Он упал мертвым, а я тоже упал в обморок.

Мы молчали некоторое время после этого странного повествования.

— Мы исчерпали наш лимит времени, Клемент, — затем сказал я. — Мы должны идти, но будь уверены, что ты получишь всю возможную помощь. Единственное решение, которое я сейчас могу видеть, это то, что профессор Фалрат стал жертвой внезапного смертоносного безумия, которое помогло ему временно одолеть свои физические недостатки, как вы говоришь.

Клемент кивнул, но никакой искры надежды в его глазах не было, лишь только мрачное и сбивающее с толку отчаяние. Он не был приспособлен справиться с тяжелыми периодами жизни, с которыми он до сих пор он никогда не сталкивался. Слабый, морально и физически, он учил в школе жесткости тот дикий факт биологии, что выживают только сильнейшие.

Неожиданно Джоан протянула к нему руки, в ней сработал материнский инстинкт, который испытывают все женщины, сталкиваясь с чьей-то беспомощностью. Словно потерявшийся ребенок, он бросился на колени перед ней, прижал голову к её коленям, а его хрупкое тело задрожало от сильнейших рыданий, пока она гладила его по волосам, нежно шептала ему что-то, как мать к своему ребенку.

Его руки искали ее ладони цеплялись за них, как будто они были его надеждой на спасение. Бедняга, для него не было никакого места в этом грубом мире; он словно был создан, чтобы его лелеяли и за ним ухаживали женщины — как и многие другие, подобные ему люди.

На глазах Джоан выступили слезы, когда мы вышли из клетки, а лицо Холсуорси показало, что он тоже был глубоко тронут.

Я узнал, что на это дело был назначен детектив — довольно необычная процедура, так как Ван Дорн признался в убийстве, но теперь нужно было найти его мотив.

Детектив, работая по этому делу, дал свою точку зрения следующим образом: — Ван Дорн просто заблуждается, я полагаю. Один из этих ребят, что родился уже наполовину чокнутым и заканчивая тем, что они торчат по таких сумасшедшим местам, как деревня Гринвич, где они все безумны и могут убить кого-либо только ради сенсации. (Очевидно, его познания о художниках и положениях Нового Мышления были собраны из десятицентовых фильмов.)

— Он и старый профессор должно быть поругались и он убил Фалрата, протащил его тело через комнату, разодрал свою одежду, а затем лег и притворился упавшим в обморок, когда люди, которые услышали шум, пришли, выломав дверь. Вот именно так я думаю, это и было. Правда была одна странная вещь — лицо Фалрата было ужасным образом искажено, он едва ли был похож на человека.

— Что ты думаешь? — спросил Холсуорси, когда мы отправились назад.

— Я думаю о том, что сказал Ван Дорн. Клемент говорит правду о том что Фалрат был безумен.

— Тем не менее, разве может жестокое безумие привести человека возраста и инвалидного состояния Фалрата броситься и едва не убить молодого человека голыми руками? Разве могло бы безумие наполнить силой эти сморщенные мышцы и почти бескровные ткани, которые отказывались поддерживать даже его хрупкое тело на протяжении стольких лет?

— Скорее сам Ван Дорн лжет или же он безумен, — ответил я, и на некоторое время разговор затих. У Ван Дорна было много денег, и в то же время я не видел пути, каким образом мы могли бы помочь ему. На суде можно было что-то придумать.

В ту ночь, когда я выключил свет, готовясь ко сну, у меня была возможность понаблюдать за силой мысленного предположения. Рассказ Майкла Костигана все еще вращался в глубинах моего сознания, когда я погрузил в комнату в темноте, то улыбнулся самому себе, при намеке на движение в тенях вокруг меня, что создало мое живое воображение.

Самоубийство всегда следует за внезапным приступом безумия. Жители пансионата прошлой ночью были разбужены ужасающей суматохой, которая произошла в комнате наверху, а после расследования было установлено, что Майкл Костиган, экс-чемпион, поучаствовал в этой вакханалии разрушения, разбив стулья и столы и сорвав двери с петель, в темноте своей комнаты.

Свет был включен, Костиган, человек огромного сложения и замечательной силы, остановился, прекратив, по-видимому, сражение с чудовищами в его воображении, дико посмотрел на ошеломленных наблюдателей, а потом вдруг выхватил револьвер из рук хозяйки и, поместив дуло к груди, произвел четыре выстрела в свое тело, умерев почти мгновенно.

Была выдвинута теория о том, что Костиган стал жертвой белой горячки, но он был известен как человек непьющий. Хозяйка пансиона утверждала, что он сошел с ума, и рассказывала, что он говорил странности в последнее время.

Отложив газету, в которой я прочитал вышеуказанную статью, я предался размышлениям. Это действительно было необычно. Неужели это одержимость Костигана о призраке Воинственного Рурка довела его до самоубийства, или эта навязчивая мысль была лишь одним из случаев скрытого безумия, которое в итоге убило его?

Казалось более вероятным то, что такой человек, как Костиган был не из того числа чтобы убивать себя из-за воображаемого «призрака», хотя он частично признавался, что верит в его существование. Кроме того, учитывая страшные удары, что он получил за годы боев на ринге, и которые, вполне вероятно, что могли затронуть его душевное здоровье.

Я взял газету и принялся лениво просматривать столбцы, поглядывая на обычные списки убийств и нападений, которые оказались чрезвычайно многочисленными, так или иначе.

Позже в тот же день, когда я нанес визит чете Холсуорси, которая жила не слишком далеко от моих апартаментов. Я мог бы сказать, что их мозги были все еще заняты Ван Дорном и принялся сознательно направлять все разговоры в другое русло.

Я откинулся на спинку мягкого кресла напротив супругов, которые сидели на диване передо мной. Малкольм Холсуорси был именно таким человеком, за которого, как я всегда надеялся, моя сестра выйдет замуж; добрый человек, мягкий почти до безобразия, щедрый и нежный, но не слабый, как Ван Дорн.

Он был не намного старше Джоан, но казался таковым, так из-за своего снисходительного и защищающего поведения, хотя, время от времени они оба казались мне счастливыми детьми. Такое отношение выражалось даже в его неосознанной посадке — рука обнимающая стройное теле девушки, в то время, как она прильнула к нему.

Мое единственное сомнение заключалось в том, что он был слишком снисходителен. Она же была упрямой и довольно неосторожной девушкой, не достаточно взрослой, чтобы иметь какую-либо собственную жизненную позицию, и нуждалась, порой, в сильной руке, чтобы вести её.

— Как ты управляешься с этой маленькой злюкой, Малкольм? — спросил я прямо.
Он улыбнулся и нежно приласкал её локоны.
— Любовь укрощает даже самых диких, Стив.

— Я сомневаюсь, что лишь любовь может приручить женщину, — ответил я. — До того как она вышла замуж, она могла становиться настоящей дикой кошкой, когда хотела этого. Первое, в чем ты ошибся было то, что ты позволил ей делать все по своему, и это весьма испортило ее.

— Вы говорите так, как будто я еще ребенок, — надулась Джоан.
— Так и есть. Я предупреждаю тебя, Малкольм, ее мать устроила ей последнюю порку, когда ей было семнадцать.

Тень коснулась тонкие, чувствительных черт лица Холсуорси.
— Этого никогда не надо делать. Наказывать ребенка — просто зверство, вот и все. Пережитки каменного века, которые не должны иметь место в двадцатом веке. Ничто не возмущает меня так же, как то, что кто-то принуждает слабого человека при помощи древней тирании порки.

Я рассмеялся. Долгое блуждание дорогами на самом краю света сделало меня грубым и привычным ко многим вещам. Я едва ли мог разделять точку зрения Холсуорси по некоторым вещам; равно как и Джоан, если на то пошло. Хотя мы были братом и сестрой, все же наша жизнь до последних лет была столь же различна, как полюса. Она росла в роскоши, а я отправился бродить по миру в возрасте восьми лет, и некоторые из вещей, что я видел, и пути, которыми я путешествовал, были не из самых приятных.

— Многие вещи не могут быть правильными, — Но они необходимы.
— Я отрицаю это! — воскликнул Холсурси. — Неправильность никогда не станет оправданной! Правильность вещей делает их необходимыми, так же, как и неправильность делает ненужными.

— Подожди! — поднял я руку. — Ты думаешь, то, если вещь правильная, она должна быть сделана, независимо даже от того,что последствия этого будут дурными.
— Последствия правды никогда не будут плохими.

— Ты безнадежный идеалист. Согласно твоей теории, все знания и полученные исследования следует передавать людям, так как это, конечно же, неправильно держать человечество в неведении?

— Безусловно. Ты, кажется, считают, что конец делает все вещи правильными или неправильными. Я считаю, что все правильно или неправильно в самой его основе, и что ничто не может дать хороших результатов, кроме правильности.

— Подожди. Ты забыл, что великое множество людей просто не может усвоить такие знания, какие были накоплены за все прошлые века. Допустим, гипноз — это доказанный факт; но было бы правильным давать всем людям власть контролировать других?

— Да, если бы это было доказанный факт. Ибо неправильно подавлять знания, поэтому и будет правильным распределять знания и результаты будут добром.

В тот же вечер я посетил квартиру профессора Фалрата. Я получил разрешение сделать это, с намерением того, чтобы порыться в его бумагах, и, возможно, увидеть, мог какой-либо свет может быть пролит на убийство, или его прошлые отношения с Ван Дорном.

Среди этих бумаг я нашел следующее письмо, которое профессор, очевидно, не закончил; оно было адресовано профессору Хьялмару Нордону, в Бруклин, Нью-Йорк, и вот та часть, которая привлекла мое внимание следующим образом:

"Последние несколько ночей я стал жертвой своеобразной галлюцинации. После того, как я выключаю свет, я, кажется, начинаю чувствовать присутствие чего-то в моей комнате. Мне чудится, что есть какие-то движения в темноте и, напрягая глаза, мне иногда кажется, что я почти что вижу эти смутные и нематериальные тени, скользящие сквозь темноту.

Тем не менее, я знаю, что я не могу видеть этих вещей, как вижу физические объекты. Я чувствую их каким-то образом, и ощущение это настолько реалистично, что они, кажется, концентрируются на мой взгляд и слух. Я не могу этого понять. Может быть я схожу с ума? Пока я ничего не говорил никому, но сегодня, когда Ван Дорн придет сюда, я расскажу ему об этих иллюзиях и посмотрю, сможет ли он предложить какое-либо логическое объяснение..."

Здесь письмо резко обрывалось. Я перечитал его, снова осознавая это странное ощущение неизвестного открытия где-то за дверью и что позволит впустить сюда сырой воздух из внешних пространств.

Это было чудовищно странно. Майкл Костиган и Хилдред Фалрат были столь же далеки друг от друга, как полюса, но здесь, казалось существует какая-то общая мысль между ними. Костиган тоже говорил о тенях, таящихся и скользящих по комнате, и странное дело, каждый из них говорил об ощущении присутствия призраков. Каждый из них указывал на тот факт, что эти вещи были невидимы и неслышимы, но каждый смутно говорил о том,что видел и слышал их.

Я взял эти бумаги в свои комнаты, и написал письмо профессору Нордону, повествуя обо всем деле, рассказывая ему о письме и объясняя, что я отметаю этих фактов по причине, что это может быть полезным в суде для Ван Дорна, а также, чтобы доказать дружбу существовавшую между ним и покойным профессором.

Сделав это, я вышел в теплую ночь позднего лета, освещенную звездным светом, отправившись на прогулку, чувствуя себя каким-то утомленным, хотя я не делал ничего, чтобы заработать такие ощущения. Когда я шел по плохо освещенной и почти пустынной улице, потому что было уже поздно, я стал свидетелем неких странных действий незнакомца, идущего прямо передо мной.

Его передвижение, казалось, измерялось областью освещения уличных фонарей. Он стоял, нерешительно колеблясь под сиянием света, а потом вдруг срываясь, быстро мчался по улице, пока не подходил к другому источнику света, где останавливался, как будто не желая, выходить прочь из под его сияния.

Чувство некоторый интерес, я ускорил свои шаги и вскоре настиг его, потому что, несмотря на свою торопливость в перебежках между фонарных столбами, его протяжные паузы под ними делали его прогресс очень медленным. Он стоял сейчас прямо под один из них, оглядывая все вокруг, когда я подошел к нему сзади и заговорил с ним.

Он развернулся, его рука сжалась и, поднявшись, дико ударила меня. Я легко блокировал удар и схватил его за руку, полагая, что он подумал, что я был бандитом. Тем не менее, очевидный ужас на его лице казался ненормальным, так или иначе. Его глаза выпучились, рот раскрылся,в то время, как цвет лица стал практически белым, насколько таковым может стать человеческая кожа.

Тем не менее, прежде чем я смог объяснить свои честные намерения, он издал порывистый вздох.
— Ах, это вы; простите меня, мистер. Я думал, я думал, что это было что-то еще.

—Что случилось?— спросил, просто из любопытства.
Он потоптался и опустил глаза, таким образом, что это странно напомнило мне поведение Костигана.

— Ничего, — сказал он довольно угрюмо, а затем изменил заявление. — То есть, я не знаю. Я расскажу вам кое-что, хотя..., — лицо его приняло на выражение какого-то коварства. — Оставайтесь на свету, и вы будете в порядке. Они не выйдут из темноты, они не смогут!
— Oни? Кто же эти "они"?

В тот момент, так же, когда его губы открывались, чтобы ответить, уличный фонарь, под которой мы стояли, дали замигал, как будто собираясь погаснуть, и человек, с криком, повернулся и побежал вверх по улице, а его каблуки выдали судорожную барабанную дробь, удаляясь по тротуару.

Совершенно изумленный, я продолжил прогулку и вернулся к моей квартиры, весьма заинтересованный числом огней, горящих во многих домах в столь поздний час.

После этого в своих покоях я просидел в течение часа или около этого за чтением. Выбрав работу, излагавшую теорию философского направления монизма, я почувствовал себя весьма комфортно и, открывая страницы, вспомнил именно о Малкольме Холсуорси и его крайнем идеализме. Я улыбнулся и подумал вслух:

— Может быть, у Джоан не будет мужа, который станет контролировать ее, как этому следует быть, но по крайней мере она замужем за человеком, который никогда не возьмется истязать её.

В тот же миг раздался быстрый топот женских ножек на высоких каблуках снаружи, дверь была открыта рывком, влетевшая внутрь девушка ввалилась в комнату и бросилась задыхаясь в мои объятия.

— Джоан! Что, ради Бога...
— Стив! — это был вопль испуганного и оскорбленного ребенка. — Малкольм избил меня!

— Ерунда, — если бы она вырастила крылья и взлетела прямо перед моими глазами, я не мог бы быть более удивлен. — О чем ты говоришь, дитя?

— Он сделал это, он сделал! — она вопила, рыдая и крепко цепляясь за меня. Ее кудри были растрепаны, а вся одежда в беспорядке. — Я пошла спать на диван, а когда проснулась, он уже связал мои запястья и принялся пороть меня верховым хлыстом! Смотри! — со всхлипом она стянула легкую ткань со своей спины, и я увидел длинные и уродливые красные рубцы на ее тонкие плечах.

— Видишь?
— Да, но я не понимаю. Почему, ведь он считал ужасно жестоким хлестать тебя.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/65000/325181

Переводчики: Alexafgan