Готовый перевод Burroughs, Edgar Rice/ I am a Barbarian / Я варвар: Весь текст

Я - варвар.

Эдгар Райс Берроуз

Глава 1

A.U.C.769 - anno urbis conditae - 769 год от основания города (Рима)(лат.) [A.D.16] - [anno Domini] - 16 год от Рождества Христова

Мой отец был неисправимым индивидуалистом. Он был столь же подчинен дисциплине, как бурый медведь в период гона, но что касалось дани: О, Юпитер! Его лицо побагровело под синей краской, когда посланцы явились из Тагулуса, чтобы требовать её. Одним ударом своего лезвия он отрубил голову одного из них, а затем отправил её обратно в Тагулус с другим, говоря: - Вот это единственная дань, которую внук Цингеторикса платит своим врагам. В его маленьком мире было три наказания: Мор, Голод, и Отец.

Каким человеком он был! Я могу видеть его и сейчас на своей боевой колеснице, направляющим своих лошадей в сторону врага, его кожа окрашенная голубым цветом, шерсть его туники из волчьей шкуры, развевающиеся на ветру, его большие усы реющие по бокам лица, его волчеголовый шлем низко, надвинутый на чело. Никогда не забывай, сын мой, что кровь этого гордого варвара течет в твоих венах.

С того времени, мне исполнилось восемь, я ездил с ним. Когда он и его воины бросались со своими большими мечами на врагов, я следовал за ним, так что если бы они были в затруднении, то могли отскочить к шестам-оглоблям и пробежать между лошадьми и таким образом снова забраться колесницу. Тогда мы разворачивались и мчались прочь.

Мой отец был предводителем небольшого племени. У него было около, возможно, сотни бойцов, но даже с ними он пробивал себе путь с севера до пышных равнин Кента. Не то, чтобы ему особенно хотелось пойти в Кент, но, приходилось, ибо более мощные племена, на которые он постоянно нападал, преследуя. загнали его сюда.

Первый Цингерторикс был королем Кента; но один из его младших сыновей, отец моего отца, ушел на север чтобы устраивать набеги и грабеж; и он проделал все настолько успешно, что так и остался там, став более или менее грозным наказанием для страны, которая от него страдала. Это было одной из причин, почему отец двинулся на юг; сам Отец был другой причиной.

Нас вовсе не приветствовали в Кенте. Жители были весьма негостеприимны, а мы получили весть, что Тагулус движется с армией в тысячу воинов, чтобы узнать, почему Отец отрубил голову своего эмиссару; поэтому отец и решил вторгнуться на континент. Он украл пару кораблей в гавани в Дувре и погрузил всех нас на борт, воинов, женщин и детей, и отправился покорять бельгийцев.

Сдается мне, он и слыхом не слыхивал о том, что писал про обитателей Галиции Юлий Цезарь: "Самые храбрые из них — белги". Едва ли это имело для отца какое-либо значение; однако могло бы призвать его к осторожности в этом завоевательном походе.

Но история эта - не о моем отце, хотя изрядная часть войн, разорений и смертоубийств и пришлась на бурные годы моего возмужания. Это история Сапожка, как называл его раб, прислуживавший Его Императорскому Величеству за четыре года до его кончины.

Достаточно сказать, что мой отец не победил белгов. То что осталось от племени, а это не так уж много, белги продали в рабство германскому племени хаттов. Германцы очень отличались от нас бриттов. Как и мы, они были крупными мужчинами, но тогда как мы брили все тело, кроме головы и верхней губы, они все были покрыты шерстью, как звери. И они так густо были покрыты свалявшейся массой. что мне всегда казалось, что они только что вылезли из засады. Кроме того, они воняют. Я уверен, что ни один из них никогда не принимал ванну в течение, как минимум, пяти поколений.

Недолгое время мы гостили в глинобитных хижинах хаттов, однако, несмотря на то, что период был непродолжительным, он все же показался крайне долгим, так как мы были не единственнми обитателями их хижин. Кроме самих хаттов, там были и другие паразиты, которые выползли из их волос и влезали на нас, полагаю. они были убеждены, что на новом пастбище и трава зеленее. Именно в те дни (и ночи) я приобрел эту бурную неприязнь к германцам, которую так никогда и не преодолел, да и не пытался.

Тогда хатты были натравлены на римские легионы и разбиты, внук еще раз внук Цингерторикса и его семья перешла в другие руки. Изменения были не в худшую сторону, ибо римляне были чистыми и у них было много пищи, будучи достаточно мощными, чтобы отбирать её у других и засушивать, когда только выпадал шанс.

Римского генерала, в чьи руки мы перешли называли Германик. Он был племянником и приемным сыном императора Тиберия, и к тому же большой молодец, но не очень знатным воителем. Он также мог был чем-то вроде слабой сестры в одно мгновение, превращаясь в​​кровавого тирана в следующее, но я думаю, что это его жена толкала его к этим последним излишествам. Эта Агриппина была настоящей сукой.

После нашего захвата, мы были доставлены в лагерь Германика, и он осмотрел нас. Он был очень восхищен внешностью Отца. - Этот, - сказал он, указывая на него, - дар от богов. Он будет самой настоящей сенсацией, когда я проведу его через весь Рим в цепях за своей колесницей по случаю моего триумфа. Я бы хотел иметь еще на несколько десятков подобных ему больше, ибо было бы слишком плохо омрачать такое великое событие большим количеством паршивых германцев, которые похожи на горилл. а их запах весьма зловонен.Отправьте его и всех остальных в Равенну, и мы заберем их на нашем пути обратно в Рим.

Агриппина также был там, глядя на нас сверху вниз со своим длинным носом, и там же был маленький паршивец около четырех лет отроду, цепляющийся за её тунику. Он был все наряжен в обмундирование легионера, с миниатюрными военными сандалии, которые ажурными оплетали его ножки повыше лодыжек. Он продолжал бросать на меня многозначительные взгляды.

Я стоял близко к моей матери и отцу, и все мы стояли очень прямо и ровно, ведь быть бриттом и внуком Цингеторикса и его семьи. обозначало не сгибать в рабской позе колени.

Неожиданно этот паршивец дернул тунику своей матери и сказал: - Я хочу этого, - указывая на меня. Мне было тогда десять лет, и, если я действительно говорю это сам, я был одним из наиболее хорошо выглядевших ребят, с которыми когда-либо имел честь столкнуться.

Центурион уже собирался увести нас, когда Агриппина остановила его властным жестом; и, поверьте мне, вы не знаете, каким бывает властный жест, если вы не видели, как Агриппина делала это.

- Стоять! - сказала Агриппина. - Калигула хочет этого молодого варвара. Заберите его, сожгите эту грязную волчью шкуру, в которую он одета, вымойте его, и приведите к моей палатке.

Я видел дрожащие губы моей матери, но она держала ее голову и посмотрел прямо вперед. Отец даже не дрогнул ресницами, а его большие усы топорщились так ожесточенно, как никогда. Я никогда не видел их снова, кроме одного раза: это было в Риме. Я никогда не разговаривал ни с одним из моих родителей снова.

Теперь я был рабом Сапожка, как легионеры назвали его из-за калиг, которые он носил. Он был их любимцем, и я скажу, что в то время он был очень милым пареньком. Они так любили его, что чуть позже, когда Агриппина должен был вернуться в Рим, потому что собиралась принести еще ничтожество в мир, солдаты не позволили Сапожку поехать с ней; и Агриппина и Германик должны был покориться их воле.

Эти римские солдаты были не такими уж и плохими, когда я немного узнал их. Ветераны были жесткими и прекрасными солдатами; но у Германика было много призывников собранными из трущоб Рима и старых солдат, которые были вытащенных со своих ферм. Первые хотели вернуться в Рим, а последние обратно на свои фермы; и все они хотели денег и добычи. Они были очень испорчены; и офицеры, вплоть до командующего, боялись их.

Вскоре после того, как мы были доставлены в лагерь, четыре легионы взбунтовались и потребовали, чтобы Германик увел их обратно в Рим и оспорил право на трон с Тиберием, но Германик отказался. Многие из ветеранов пытались играть на его симпатиях показной немощью возраста. Я видел, как один старик схватил руку Германика, как будто для того, чтобы поцеловать её, а затем зажал пальцы генерала во рту, чтобы тот почувствовал его беззубые десны; другой демонстрировал свои ноги, искалеченные ревматизмом, в то время как другие обнажали свои тощие голени, сморщенные от старости. Молодежь вертелась вокруг, хвастая и бросая угрозы.

У Германика была добрая душа, любезная и великая, но он никогда не рвался командовать римскими легионами. Когда я наблюдал за ним в тот же самый день, я не мог не представлять себе, что бы отец сделал при подобных обстоятельствах; он бы пробрался с тем большим мечом в его руке и принялся резать все четыре легиона или умер, пытаясь сделать это.

Но Германик знал себя. Он пытался играть на их симпатиях. Трудно поверить, что тот, кто ожидаемо мог бы когда-нибудь стать императором Рима, но я был там, видел это своими собственными глазами и слышал ушами.

- Скорее я умру, чем забуду свой долг, - закричал он и затем выхватил меч. - Возвратитесь к своим обязанностям, или я должен буду погрузить его в мое сердце.

Несколько солдат метнулись, протягивая свои руки к нему, чтобы предотвратить это, но другие лишь пренебрежительно подначивали его. - Сделай это! - крикнуло несколько, а тот, который был гладиатором выхватил свой меч и предложил его Германику с насмешкой. - Возьми этот, - сказал он, он гораздо острее, чем твой собственный!

Видя, что их генерал выставляет себя полным дураком, Кай Кетроний и несколько других офицеров окружили его и поспешно отвели к палатке.

Это было мое введение в правящую семью Рима и хваленых римских легионов. Годы общения с ними не привели к улучшению моего мнения, что я сформировал, будучи маленьким мальчишкой лет десяти; а на самом деле, все было как раз наоборот.

Это не история моего отца, и не история Рима; но я вынужден отметить несколько инцидентов, которые помогли мне зафиксировать первые впечатления, что неизгладимо отпечатались в гибком сознании мальчика. Германик встретился с двумя серьезными поражениями от рук германцев; и дабы восстановить утраченный престиж, он предпринял еще одну кампанию, а на самом деле даже две. В них он потерял практически весь свой большой флот судов и целую половину своей армии; но он захватил несколько нищих деревень; и, на основании этого, о его помпезных и хвастливых успехах были поведано в Риме.

Император Тиберий, и сам великий генерал, был тем ещё старым и мудрым лисом. Он прочел все между строк; и чтобы предотвратить Германика от потери остальной части его армии, отозвал того в Рим, дабы тот насладился своим триумфом.

Для двух маленьких мальчиков, жизнь в римском лагере рядом с германским лесом было настолько приближенной к небесам, насколько можно было ожидать когда-либо достичь на земле. Это был таинственный лес, темный и запретный, в глубинах которого могли таиться духи, нимфы, демоны и странные, дикие звери, такие, которых только десятилетний мальчик бесспорно мог вызвать в воображении из кристально чистых глубин своего многообещающего воображения.

Я знал наши собственные дубравы Британии, и знал имена всех духов, нимф и демонов, которые жили в них, хотя лично видел относительно немногих из них. Но я видел огромные стада диких свиней, стаи волков, медведей, и благородных оленей, и знал более чем одного охотника, вступившего эти леса и уже не вернувшегося. Тем не менее, леса Британии казались дружелюбными, как свирепое лицо моего отца, потому что я знал их очень хорошо; но лес германцев был другим. Тем не менее, я не боялся его, будучи достойным сыном своего отца, и правнуком Цингеторикса, ни один из которых никогда не знал страха.

Будь все так, как могло быть, я не пошел бы в лес, рядом с которым мы разбили лагерь, потому что мне бы не позволили. И они не позволили бы мне, потому что Сапожок никогда не выпускал меня из виду, и, естественно, они не позволили бы четырехлетнему внучатому племяннику императора оставлять его божественную личность перед лицом возможной опасности со стороны духов, нимф и демонов , не говоря уже о всяческих диких и вечно голодных зверях. Наконец, я совершенно уверился в том, что не смогу получить разрешения на посещение леса, но все же настойчиво просил позволить мне сделать это до тех пор, пока Агриппина не наградила меня оплеухой по голове, от которой отлетел, укатившись прочь Результат был бы немного другим, если бы меня подобным же образом пнул мул, животное, которое Агриппина всегда мне напоминала.

Я уже упоминал о моем знакомстве с этой дамой. После того как меня заставили принять ванну, которая была мне совершенно не нужна, ибо я был полностью чист - как и остальные члены императорской семьи, я получил сандалии и тунику, которая не подходила мне по размеру, они будучи предназначена для легионера, и доставили обратно в палатку Германика, из которой доносились вопли и завывания чрезвычайно поразительной громкости. Особенно удивительны они были, когда я обнаружил, что они исходят из легких четырехлетнего ребенка.

Агриппина встретила меня у входа. - Иди сюда, мелкий поганый варвар, - скомандовала она. Потом женщина повернулась к внутренней части палатки. - Вот он, - рявкнула она. - Теперь, ради любви к Юпитеру, прекрати реветь.

Увидев меня, Сапожок немедленно прекратить кричать и улыбнулся мне. В его глазах не было никаких слез: он точно знал, как заполучить то, что ему хотелось, и я полагаю, что он хотел меня, потому что других детей в лагере не было, а он жаждал друга для игр.В лагере было несколько женщин, но других детей я никогда не видел. Женщины были расквартированы вниз ниже рядов, где были привязаны кавалерийские лошади и вьючные мулы, и они не могли свободно передвигаться по лагерю, как и Сапожку вместе со мной не было позволено приближаться к этой части лагеря. Я украдкой пробрался туда однажды, когда Сапожок было вздремнул, но после того, как я увидел несколько этих дам и услышал их разговоры, я понял, почему они были отделены.

Как сделал бы любой смышленый ребенок , я перенял язык моих похитителей довольно быстро. Я должен был, потому что я не слышал ничего больше. Первые речи, которые я услышал и которые в любом случае имели отношение ко мне, и я сохранил их достаточно хорошо в своей памяти, так что вскоре я понимал их суть, а позже мог довольно свободно переводить то, что ранее впечаталось в мою память. Среди первых слов, которые я перенял( и какой же мальчишка не сделал бы этого?), были крепкие ругательства солдат: и в течение недели после моего прихода, я уже мог сквернословить как легионер.

Всю свою жизнь у меня было очень хорошее имя, которым я очень гордился, но Агриппина даже не спросила относительно того, каким оно могло быть. Нет. По обычаю римлян, она дала мне совершенно новое имя, как они делали для всех своих рабов. Она назвала меня Британник Калигула Сервус. Имя Британник было дано мне либо в насмешку или из-за моего происхождения: я не знал этого, и меня оно не заботило. Это было прекрасное, полнозвучное имя, и мне оно понравилось. С самого начала, Сапожок назвал меня Бритом, и с тех пор я был Бритом для него, всех его домочадцев и приближенных, и для моих собственных друзей; но не для Агриппины. Для нее я был Британником, "этим ужасным варваром", или просто Сервусом (рабом).

Я не знаю, почему она испытывала такую ​​бурную неприязнь ко мне, возможно это было связано с бессознательной ревностью, возбуждаемой детской страстью Сапожка ко мне.

Это была страшная женщина: гордая, высокомерная, диктаторская, ревнивая, жестокая. Она смотрела с завуалированным либо с открытым презрением на всех, в чьих жилах не текла божественная кровь Юлиев; поступая таким образом, даже по отношению к своему мужу, который из семьи ветви Клавдиев.

Её гордость кровью Юлиев вытекала из того факта, что эта семья должна была происходить непосредственно от богини Венеры. Но почему этим необходимо было так хвастаться, я не знаю. Если бы я произошел от Венеры, я должен был хранить эти знания при себе очень тихо. Она была заведомой блудницей, что вела ужасающе беспорядочную половую жизнь. Была и еще одна более важная причина, почему я никогда не должны были разглашать факты происхождения верхушки: моральная распущенность и психическое расстройство их рода, которые были вполне очевидны даже для многих других из клана Юлиев. Юлий Цезарь был эпилептиком; мать Агриппины, Юлия, была печально известной блудницей и неверной женой; такой же была и сестра Агриппины - Юлия; ее брат - Агриппа Постум, был сумасшедшим; а остальные её братья, Кай и Луций, были слабыми и болезненными, они умерли молодыми, став невменяемыми до своей смерти; и из моих раннего опыта в женщинах, я чувствовал, даже будучи ещё маленьким мальчиком, что она была психически неуравновешенной: её ужасающие приступы ярости, её полное отсутствие способности контролировать свой характер только свидетельствовали этому факту.

Таковыми являлся тогда род Юлиев, которому поклонялись как полу божествам. А род Клавдиев был всего лишь развратным.

Я отвлекся от рассказа о Сапожке, который мог бы примерно обрисовать, на том фоне, на котором прошла его короткая жизнь.

Первую ночь я провел в римском лагере, где был отправлен спать в палатке с другими рабами, где я и сейчас слышал крики и вопли, долетающие от установленных рядом палаток Германика. Они звучали так, как будто маленького ребенка сжигали на костре.

- Это отродье снова орет, - проворчал один из рабов.

- Как ты думаешь, чего он хочет теперь?

- Наверно луну.

- Что ж, вероятно, это единственная вещь, которую старая волчица не может достать для него.

Вскоре запыхавшийся раб пришел к нашей палатке. Он заглянул внутрь, и при свете небольшой масляной лампы в конце концов заметил меня.
- Идем со мной, раб, - сказал он, хотя сам был таким же рабом, просто зазнавшимся.

Сапожок желал не луну, он хотел меня.

Агриппина была в ярости.
- Ах, вот ты где, мерзкий варвар; и очень вовремя. Ты будешь спать там, - она указала на матрас, который был положен в изножье кроватки Сапожка.

Сапожок перестал кричать и улыбнулся мне. - Привет, Брит! - сказал он сонно и заснул. После этого, я спал либо у подножия его кровати или просто за дверью до дня его смерти.

Никогда не забуду эту первую ночь в римском лагере на Рейне. За весь мой десятилетний возраст я никогда не видел деревню, которая содержала бы более чем пару сотен душ, а здесь я был в лагере выстроенном с военной точностью, с улицами и рядами палаток, освещенных зажженными факелами, и содержащем полные семьдесят пять тысяч человек.

Когда я лежал у подножия кровати маленького Цезаря, мои уши зашевелились от удивления, я слушал ночные звуки римского лагеря: часовыми, объявляющих время, затем ржание лошади у привязи, вот тонкий смех женщин, подальше; приглушенные струны лютни, навязчивые, провокационные, таинственное, звучащие тускло, как будто с большого расстояния, а возможно даже, из глубин черного и угрожающего леса, что рисовало мое воображение; хриплый смех, брань, ужасные звуки ссоры из шатров легионеров; ворчание, доносящееся из палатки Агриппины и Германика.

Римляне были не высокой расой - отец возвышался над ними, но их большое количество, их громкое хвастовство, их потрясающие клятвы и брань превращали их в великанов в моем маленьком разуме; и я лежал на матрасе и дрожал, думая, что моя судьба может быть теперь связана с ними. Из них всех, я думал, именно Агриппина была самой страшной. С гораздо большим хладнокровием, я мог бы встретиться лицом с семидесяти пятью тысячами легионеров. Я перестал боялся тогда, когда вдруг вспомнил, что был правнуком Цингеторикса; и я больше не боялся, хотя хорошо знал, что только постоянно ревущий мелкий ублюдок стоял между мной и моей внезапной смертью. Мне было интересно, будет ли Сапожок продолжать орать только в правильные психологические моменты, или когда я засну.

Мои обязанности состояли в том, чтобы я следовал по пятам за Сапожком играл с ним. В некоторых отношениях он казался намного старше, чем был на самом деле, из-за того, возможно, что люди в этом южном климате созревают гораздо быстрее, чем делаем это мы, бритты, а также из-за исключительно взрослого окружения. Он никогда не говорил "детским лепетом", той формой языкового отклонения, за которое в значительной степени ответственны мамаши, что души не чают в своих отпрысках, и которому он никогда не подвергался. Можно было бы, как легко задумал Cingetorix играть с куклами, как Агриппины говорить детским лепетом. Результатом было то, что Сапожок увлекался словами и формами речи часто слишком взрослых для него. Он был довольно хорошим маленьким ребенком, только ужасно испорченным. Даже в этом раннем возрасте его матери удалось внушить его детскому разуму, что он был Юлием, внучатый племянник императора мира, и что все остальные отбросы обитали на земле только для того, чтобы выполнять приказы Юлиев и быть оплеванными, если те чувствовали себя настолько склонными к этому.

Когда он был раздосадован мной, то называл меня подлым варваром, взяв эту реплику от своей благородной матери. Однажды он плюнул в меня, и я ударил его. В то время я совершенно не понимал, что отвесил оплеуху будущему императору Рима; хотя, если бы я осознавал это, не было бы никакой разницы, ибо даже будущие императоры Рима не могут плевать в правнука Цингеторикса безнаказанно. Мы гордый род - ни безумный, ни распутный.

Он начал кричать и сразу же побежал на поиски Агриппины. Я же довольно поспешно направился к стойлам и затаился между двумя очень большими кавалерийскими лошадьми. Я пробыл там довольно короткое время, когда услышал самый необычный шум в лагере: все люди бегали во разных направлениях - трибуны, центурионы и простые легионеры.

Может быть, подумал я, это германцы собираются напасть на нас. Я надеялся, что это так, ведь ничего более лучшего для меня быть не могло. Они искали именно меня,ибо я был более, чем подозреваемым, хотя я пытался не допустить его. Через некоторое время один из них нашел меня: это был Тибур, легионер, который раньше был гладиатором, тот, который предложил свой меч Германику в то время, когда генерал угрожал убить себя.

- Ох-хо! - воскликнул он. - Так вот ты где! Что ж ты наделал, малыш? Старая сука рвет и мечет все вокруг, словно лошадь с коликами, и угрожает содрать с тебя шкуру живьем. Какого черта ты на делал?"

- Он на меня плюнул, - сказал я.

- А ты?

- Отвесил ему оплеуху.

- Молодец! - воскликнул Тибур, хлопая меня по спине. - Она убьет тебя, но это того стоит. Теперь идем со мной. Ненавижу делать это, но мало толку, если убьют нас обоих.

Тибур отвел меня обратно к шатру Германика. В нем находился он сам, Агриппина, Гай Цетроний и Сапожок. Сапожок скорчил рожицу и показал мне язык.

Агриппину трясло.
- Ты посмел ударить Гая Цезаря, гнусный варвар? - спросила она.

- Нет, госпожа, - ответил я, - но я ударил Сапожка по лицу. Он на меня плюнул.
Я никогда не слышал настоящее имя Калигулы, так что не знал, о ком она говорила, И мне пришло в голову, что, возможно, меня накажут не так уж сильно,раз я только шлепнул Сапожка, а не Гая Цезаря, тот Цезарь звучал внушительно.

Агриппина была в такой ярости, что едва могла говорить, но наконец она обрела голос.
- Уведи его отсюда и забей до смерти, - приказала она Тибуру.

Сапожок начал кричать. Германик положить этому конец с помощью отрывистой команды. - Подожди! - он сказал Тибуру, а затем снова повернулся к Сапожку. - Ты плевал в Британника? - спросил он.

- Да, - сказал Сапожок. - Он мой раб, я могу плевать на него, когда захочу.

- Благородный господин не делает таких вещей, - сказал Германик серьезно, - и более всего это касается принца императорского дома.

Агриппина топнула ногой. - К чему все это глупости? - потребовала она ответа. - Забери это существо и забей его до смерти!

- Я могу умереть, - сказал я. - Но я правнук Цингеторикса.

Сапожок снова начал кричать. - Нет нет нет! - заплакал он. - Я хочу Брита.

- Ты можешь идти, - сказал Германик Тибуру. Так что меня не забили до смерти, и я не знаю, был ли это Сапожок или Германик, кто спас меня. После этого, Агриппина не стала ласковее ко мне. Я иногда вижу эти ужасные, злобные глаза, глядящие на меня во сне.

После этого эпизода, Сапожок и я взяли более или менее общее направление наших путей, как будто ничего не произошло, чтобы дать трещину в наших отношениях, ибо таковой бывает легкая приспособляемость детства к удобствам их маленьких жизней. Но маленький Сапожок никогда больше не плевал в меня; и до самого дня его смерти, даже когда он был хозяином целого мира, он, казалось, даже немного побаивался меня. Со дня своего рождения и до самого дня его смерти, я был, наверное, единственным человеком, который когда-либо бил его. Этот удар, и он был не из слабых, должно быть, произвел неизгладимое впечатление на разум ребенка.

Из всех тысяч людей в этом римском лагере, TТибур, экс-гладиатор произвел на меня самое сильное впечатление. Он был огромным человеком с могучими мышцами. При его сотворении, боги, казалось, пожертвовали его лбом, чтобы они могли иметь больше материала для создания его бычьей шеи, и они, конечно, не сильно старались пытаясь придать миловидность чертам его лица. Тем не менее, было некое великолепное величие в этом лице, что заставило смотреть на него в восхищении: словно великолепие Везувия во время его извержения, потому что оно было таким же страшным. Для меня он был более великим человеком, чем Германик; и он был, конечно же, больше чем просто человеком.

Я постоянно брал с собой Сапожка в лагерь, чтобы найти там Тибура, когда тот освобождался от исполнения служебных обязанностей, и мы слушали его байки об арене с открытыми ртами и выпученными глазами. Оказалось, что Тибур был приговорен к арене за убийство (он был очень горд этим убийством и рассказал об этом снова и снова, расписывая все кровавые детали); но когда он убил каждого противника выступившего против него, в том числе медведей, львов и тигров, Август помиловал его, и он стал профессиональным гладиатором. Сколько людей и зверей он убил, воин не мог нам сказать точно, хотя я просил его, чтобы он попытаться вспомнить. Я стал склонен верить еще больше, когда подрос и узнал Тибура получше, что он действительно не мог удовлетворить мое любопытство по этому вопросу, только потому, что не мог считать более чем до десяти. Хотя он и был человеком гигантского роста, Тибур отнюдь не был умственным гигантом. Здесь снова боги не смогли удержать ровного баланса.

Тибур, казалось, проникся большой симпатией ко мне с того дня, как я отвесил Сапожку оплеуху, и, как любой маленький мальчик, я был очень горд дружбе с гладиатором. Несмотря на то, что они, возможно, слыли отбросами общества (а они, конечно же, имели настолько хорошую репутацию), даже дворяне и сенаторы хвасталась своими знакомствами с успешными гладиаторами. Сапожка же Тибур только терпел благодаря мне.

- Из него не выдет ничего путного, - признался он мне однажды, - с сумасшедшей волчицей матерью и слюнтяем отцом. Впрочем, мы не должны беспокоиться о нем, ему никогда не стать императором - слишком многие впереди.

Это замечание открыло мне глаза.
- Разве Сапожок когда-нибудь может стать римским императором? - спросил я.

- Конечно, - ответил Тибур, - если достаточно людей будут зарезаны или отравлены, он без сомнения им станет - разве только его самого зарежут или отравят.

После этого я смотрел на Сапожка весьма благоговейно в течение двух дней, но затем я вспомнил, что и сам был правнуком Цингеторикса, и после этого, Сапожок никогда больше не казался особенно важным для меня.

Когда Сапожок родился, в живых было пять мужчин крови Юлиев или Клавдиев, от любого из которых разумно было бы ожидать, что это именно им удастся заполучить императорский пурпур после смерти Тиберия, а не этому ребенку. Это были - Германик, его отец; Агриппа Постум, его дядя; Нерон Цезарь и Друз Цезарь, его старшие братья; и Клавдий, племянник императора. В дополнение к этому, родился Тиберий Гемеллус, внук Тиберия, когда Сапожку было семь лет. Так что пророчество Тибур о том, что он никогда не стал бы императором, казалось вполне обоснованным; но даже до этого, когда Сапожку было два года, Агриппа Постум, безумец, был убит по приказу императора Августа, и за ним вскоре могли бы последовать другие. Ведь было очень много путей для достижения успеха на римском престоле: ибо существовали яд и кинжал, а естественная смерть получала лишь убогое третье место или не занимала его вообще.

Но я возвращаюсь к моей истории: я пробыл в этом лагере в Германии в течение года. Затем мы все отправились в Рим. Германик собирался насладиться триумфом, так как захватил несколько бедных землянок.

Глава 2

A.U.C.770 [A.D.16] - 770 год от основания города [17 год от Рождества Христова]

Мы прибыли в Рим для празднования торжества Германика в год 770 от основания города. Мне было одиннадцать лет, и я прожил всю свою жизнь посреди примитивных хуторов из бревен, прутьев или грязи Британии. В Германии я видел хижины из дерна, что казались даже менее привлекательными, по сравнению с обычными жилищами моей родины. На пути на юг, я изумлялся увиденному в Равенне и в некоторых из других городов, через которые мы прошли, что заполнили мой детский разум удивлением; но они не подготовили меня к Риму.

Из описаний Тибура, я думал, что собрал, по крайней мере туманное представление о размерах и величии Вечного города; но когда всё мои представления разбились в изумлении от увиденного, я понял, что его пределы уходят далеко за рамки даже моего детского воображения, а также ограниченных умений Тибура поведать о нем: он был гораздо лучшим в описании убийств и гладиаторских боев.

Я оторопел от чудовищности Рима, и я использую это слово в обоих смыслах. Рим был не только огромным, но и жестоким. Виллы и дворцы, храмы и бани, амфитеатр и форум были великолепны; но большие, плотно сбитые ряды домов и инсул* - многоквартирных домов, угрожающе вытаращивших свои хмурые и отвратительные фасады над узкими улочками - это было жестоко.
Инсула* - многоквартирное римское жилище.

В Равенне, я увидел свои первые здания, что являлись одноярусными, так что вы можете себе представить эффект, который оказали на меня обиталища Рима, возвышаясь на целые семьдесят футов, как когда-то постановил Август*. Когда я ходил между ними, то всегда был уверен, что первый же сильный ветер всенепременно опрокинет их на на меня.

*(Прим. переводчика) Император Октавиан Август запретил строить инсулы выше 70 футов (20,69 м), а в начале II в. император Траян установил предельную высоту домов в 60 футов (17,74 м).

Но, конечно, для вас, кому эти воспоминания изложены на моих папирусных листах, сын мой и мои внуки, если я когда-нибудь стану так благословлен, не нужны никакие описания Рима: мое единственное желание, чтобы вы могли представить себе всё влияние этого громадного города на маленького мальчишку варвара.

После того, как мы прибыли в Рим, то сначала отправились, чтобы расположиться на вилле Антонии, матери Германика. Здесь у Сапожка хранились его лошадки, его игрушечные домики и повозки, а также другие детские игрушки. Конечно же, мне, будучи одиннадцатилетним, были противны такие инфантильные занятия; и хотя я был вынужден играть с ним, но раздумывал над тем, чтобы отвлечь его интерес от них к более мужественным забавам; так что я пытался научить его взбираться куда-нибудь повыше, швыряться камнями, и ходить на ходулях. После того, как мы разбили несколько окон камнями, и Сапожок, упав лицом вниз с ходулей, заполучил себе окровавленный нос, Агриппина опустила большой палец вниз по отношению к моей учебной программе, сопровождая свое изречение тяжелой оплеухой по моей голове, от которой я увернулся, пригнувшись, тем самым увеличивая её ярость до такой степени, что она бросила в меня дорогую вазу: эта женщина не обладала абсолютно никаким самоконтролем. Супруге Германика следовало быть более сдержанно как физически, так и в отношении темперамента в подобных моментах, так как прошла примерно неделя после рождения другого её злополучного ребенка: Друзиллы, о чьей трагической судьбе я поведаю в свое время.

Когда я бежал из внутреннего двора по направлению к боковой двери виллы, то услышал её замечание, что она перережет моё горло, если ещё когда-нибудь снова увидит меня; и, когда я исчез прочь с её глаз, удрав в большой город, то слышал крики и вопли Сапожка, который разрушал мир во всем мире.

Я не был знаком с Римом. Я не знал, куда идти и в какую сторону повернуть. Все, в чем я был совершенно уверен, так это, что я не хотел, чтобы мне перерезали горло. Я бесцельно бродил, раздумывая, как бы мне перекусить и где я должен буду спать. Я должен был сосредоточиться и на том факте, что являюсь правнуком Цингеторикса и я не должен бояться, но это и было самым трудным.

Во все этом величественном городе у меня не было ни одного друга. Я раздумывал над этой самой мыслью, когда увидел легионера, важно идущего по улице. Мгновенно я вспомнил Тибура: у меня есть друг! Но как я мог его найти среди всех этих тысяч людей? Я вспомнил, что прежде, чем мы покинули лагерь в Германии, сотник из его центурии, обратившись к Германику, рекомендовал перевести Тибура в Преторианскую Гвардию по возвращению в Рим.

Я побежал за легионером и потеребил его за тунику. Он обернулся и сердито посмотрел на меня.
- Ни единого медяка, - сказал он хрипло. - Убирайся!
Затем он бросил еще один взгляд и, видимо, заметив, что моя одежда была слишком хороша для того, кто является нищим, спросил меня, чего я хотел.

- Вы знаете, Тибура, гладиатора? - спросил я.

- Эту гориллу? Конечно, я его знаю. А зачем он тебе?

- Он мой друг. Я хочу найти его. Я думаю, что он в настоящее время является солдатом Преторианской Гвардии.

- Так и есть, и он находится в Преторианском лагере, - сказал легионер.

- А где это? - спросил я.

- Ты хочешь сказать мне, что не знаешь, где находится преторианской лагерь? - потребовал он ответа. - Кто ты такой, в любом случае? Как тебя зовут?

Я чуть было не сказал, что меня зовут Британник Калигула Сервус, но как раз вовремя, я понял, что если бы я сказал ему это, то он отнес бы меня, взяв под мышку, назад на виллу Антонии. Так что я просто сказал: - Я правнук Цингеторикса.

Легионер усмехнулся.
- А это точно не совпадение? - сказал он. - Это настоящее чудо, что ты и я просто так встретились здесь, ведь я внучатая племянница Клеопатры.

Я не знал, кто была эта Клеопатра, но понял, что воин обманывает меня, потому что он, конечно же, не мог быть чьей-либо внучкой.

- Не могли бы вы сказать мне, как добраться до Преторианского лагеря? - спросил я очень вежливо.

- Я сделаю даже лучше, чем это, сынок,- ответил он. - Я возьму тебя с собой, ибо это именно туда я собирался пойти сейчас.

Дорога показалась мне довольно долгой, но мы, наконец, добрались до лагеря, и в мгновение ока отыскали местонахождение Тибура.

- Вот, - сказал мой провожатый Тибуру, - это правнук Цингеторикса, который пришел чтобы нанести тебе визит, - и он засмеялся, весь дергаясь от хохота.

- И над чем же ты смеешься? - потребовал объяснений Тибур.

- Над тем, что этот маленький наглец говорит, что является правнуком Цингеторикса. Разве такое не заставит смеяться кого угодно?

- Это не заставило бы смеяться меня, ты, большой бабуин, - сказал Тибур, - потому, что он действительно является правнуком Цингеторикса.

Его собеседник выглядел теперь весьма удрученным.

- И не только это, - продолжал Тибур, он является человеком, с которым стоит считаться. Это он отмутузил сына Агриппины и Германика и до сих пор ещё жив. Это, бабуин, гораздо больше, чем мог бы сделать ты.Потом он повернулся ко мне. - Что ты здесь делаешь, сынок? Ты снова в беде?

- Агриппина говорит, что если я когда-нибудь снова попадусь ей на глаза, она перережет мне горло.

Оба гвардейцы присвистнули, издав медленный понимающе-многозначительный свист. Бабуин, чье имя было Вибий, заметил, что возможно не было безопасным находиться в моей компании. Он надеялся, что никто не видел, как он вел меня по улицам Рима.

- А что ты наделал на этот раз, сынок? - поинтересовался Тибур.

- Ничего, - сказал я. - Это все Сапожок. Он упал с ходулей и расквасил себе нос. - Я просто пытался научить его ходить на них. Он продолжал донимать меня, пока, наконец, я не позволил ему попробовать. Агриппина бросила в меня очень хорошую вазу, но я увернулся, и она разбилась на куски об одна из столбов колоннады. Это была один из лучших ваз Антонии, - добавил я.

- Они сжигали рабов на костре и за меньшее, чем это, - сказал Вибий. - Ведь даже патриций, что был приговорен к смерти за ношение в уборной кольца, на котором было выгравировано подобие Императора, получил помилование Тиберием. Но он, вероятно, не станет беспокоится о помиловании раба.

Тибур находился в глубокой задумчивости; а когда Тибур пребывал в состоянии погружения в глубины мыслей, действительно весьма болезненным было являться свидетелем искривления его лица: ведь он, казалось, думал лишь внешней частью своей головы. Но, возможно, это представлялось вполне понятным, если учесть, что в его голове места было не много.

Если мы не хотим, чтобы в конечном итоге закончить свою жизнь на Гемониевых ступенях*, - сказал Вибий, - лучше нам возвратить этого паршивца нашему центуриону.

Гемониевы ступени* — терраса в античном Риме, на которой во время правления императоров выставлялись на показ тела казнённых преступников.

- Нет! - проревел Тибур страшным голосом. - И если ты расскажешь кому-нибудь о том, что видел его, я вырежу твое сердце и съем.

Сразу после этого зазвучала труба, и Вибий сказал Vibiu: - А сейчас ещё какого дьявола?

- Ты должен знать это, - прорычал Тибур. - Созывают весь легион, сынок, - сказал он мне. - Я вернусь к тебе, когда нас освободят. Я знаю одну женщину в городе, которая укроет тебя, пока мы не можем придумать другой план. Затем он и Вибий поспешили прочь.

Поскольку никто не знал меня, я направился туда, где строился легион, подгоняемый своим мальчишеским любопытством, потому что знал, что должно произойти что-то необычное. Так и было.

Генерал-лейтенант(?) вышел перед легионом вместе со своими помощниками и гражданским лицом, который стоял,наполовину скрыт от меня офицерами. Генерал обратился к легиону, а я подполз поближе, туда, где я мог слышать лучше, и смог услышать только последнюю часть его приказов: - ... и когда вы будете находится в городе, все ваши люди должны перерыть и обыскать каждый дом в Риме, пока вы не найдете его.

Я задался вопросом, кого они так искали: "- Вероятно, какого-то большого злоумышленника," - подумал я. Потом я услышал внезапный возглас, и кто-то крикнул: - Да вот же он!

Я посмотрел. Человек, который кричал, оказался тем гражданским, что я частично видел среди офицеров. Я знал его. Это был мажордом- управляющий усадьбой Антонии, и он указывал прямо на меня! Я повернулся и побежал; и по команде генерала, весь легион, разбив строй, стал преследовать меня.

Поверьте мне, я устроил им всем веселую погоню, и они никогда бы не догнали меня если бы я не врезался в караульного, который схватил меня просто так, хотя и совершенно не знал, что вообще происходит вокруг.

Все легионеры пыхтели, когда они подбежали и окружили меня, а генерал пыхтел больше всех, причем лицо его был очень красным.

- Вот же ж мелкий засранец! - проговорил он с трудом, борясь с одышкой. - Почему ты убегал?

- Потому что я не хочу, чтобы мне перерезали горло, - ответил я совершенно честно.

Именно тогда и подошел мажордом пришел пыхтя, словно касатка, и как раз, вовремя, чтобы услышать то, что я сказал.

- Во имя всех богов, - закричал он, - пойдем со мной, никто не собирается резать тебе горло. Все, что они хотят от вас, это то, что вы должны вернуться назад как можно быстрее Сапожок орет во всю мощь своих легких с тех пор вы убежали, и они боятся, что у него порвется что-то в его внутренностях. Если это случится, то вам наверняка перережут горло. Пойдемте!

Он схватил меня за руку и потащил к повозке, запряженной четырьмя лошадьми. Мы вернулись в Антонии весьма обыденно. Сапожок все еще кричал, но он прекратил, с совершенно сухими глазами, когда я вошел в таблинум*, и подмигнул мне.

таблинум* — помещение в древнеримском жилище. Примыкало непосредственно к атриуму, от которого в некоторых случаях его отделяла ширма или деревянная перегородка.

Агриппина пробормотала что-то, что прозвучало очень похоже на "мерзкий маленький варвар" и резко вышла прочь из комнаты. Теперь не было больше никакой ходьбы на ходулях ни для Сапожка, ни для меня - ходули она сломала и сожгла.

- Это, - сказал Калигула, - было грязной подлостью, ведь я только начал учился ходить на них. Я собираюсь поквитаться с ней.

Я не знал, как он планировал поквитаться с Агриппиной. Я чувствовал, что потребуется не меньше, чем сам император и пара когорт* легионеров, чтобы поквитаться с этой старой девой - определение,как мы оба думали, хорошо подходило ей - ведь на самом деле, не было ничего такого, что двое детей могли бы сделать Агриппине; но Сапожок был весьма находчив в делах мести.
Когорта* — одно из главных тактических подразделений римской армии, включавшее в себя до 600 человек.

- Пойдем - сказал он, и повел меня к бассейну во внутренний двор. - Помоги мне поймать лягушку, Брит.

Это означало, что я должен был поймать лягушку, в которой, конечно же, не было никакого подвоха вовсе.

- Для чего тебе нужна лягушки? - спросил я.

- Подожди и увидишь, - сказал Калигула. - Ты будешь очень удивлен, как, впрочем, и все остальные.

- Я не знаю, что ты собираешься сделать, - сказал я, - но я думаю, что лучше не делать этого.

- Помолчи, раб! - велел мне Сапожок.

- Назовешь меня так снова, и я больше не буду играть с тобой, - огрызнулся я.

- Ну, ты же раб.

- Я правнук Цингеторикса.

- Тем не менее, ты всё ещё рабом, а я Юлий: Это то же самое, как быть богом.

- Глупости! - сказал я. - Кто вложил эту глупую идею в твою голову?

- Моя мать говорила мне это много раз. Она сказала, что я никогда не должен забывать об этом. Она также говорила, что когда-нибудь я могу стать императором Рима.

- Призрачный шанс, - заметил я. - Есть слишком много людей впереди тебя.

- Мать говорит, что иногда происходят несчастные несчастные случаи, и что никогда нельзя сказать наверняка. Конечно, Нерон и Друз старше, чем я, но они могут и умереть. Я хочу, чтобы они умерли. Мне не нравится ни один из них.

- Не стоит так говорить о своих братьях, - напомнил я ему.

- Они всего лишь парочка заносчивых ничтожеств. Давай... прячь лягушку в свою тунику и пойдем вместе со мной.

Я сделал, как он потребовал, заинтересовавшись. Он привел меня на балкон, который шел по периметру вокруг внутреннего дворика - перистиля*. Именно там располагались спальни всей семьи. Калигула с самым невинным видом прошел вдоль, как только что вылупившиеся из яйца птичка малиновка. Казалось, что в спальнях было никого, кроме его бабушки, предавалась своему послеобеденному отдыху - сиесте. Можно было услышать, как она делает это с довольно значительного расстояния - ибо делала бабушка это с большим размахом.

Перистиль* (перистилиум) — открытое пространство, как правило, двор, сад или площадь, окружённое с четырёх сторон крытой колоннадой.

- Разве она богиня? - спросил я, дернув головой в сторону комнаты, из которой доносился громкий храп Антонии.

- Не совсем, - ответил Сапожок, - но почти. Она не из рода Юлиев, но является сестрой Тиберия.

- В Британии, - сказал я, - у нас тоже есть боги и богини, но они не храпят.

- Она почти что римская богиня, так что может делать все, что угодно, и если ей угодно храпеть - она храпит.

Калигула беспечно побрел дальше и заглянул в комнату матери; там не было никого. - Заходи, - пригласил он.

- Я не хочу, - сказал я ему. - Если она поймает меня тут, то сдерет кожу живьем.

- Ссыкун, - сказал Сапожок. - Я думал, ты сказал, что ты правнук Цингеторикса. И уверен, что он не стал бы бояться.

Это было слишком даже для меня. - Я не боюсь, - хвастливо соврал я и последовал за ним в комнату.

- Лягушка у тебя? - спросил он.

- Да, у меня, - ответил я.

- Ну, положи её в постели матери.

Я почувствовал, что мои волосы встали дыбом. Что за ужасный патологически-психический процесс вложил эту отвратительную идею в голову этого гаденыша? - Не в этой жизни, - сказал я, отступая.

- Правнук Цингеторикса! Правнук Цингеторикса! Правнук Цингеторикса! - тоном Гадеса* повторял он насмешливо нараспев .

Гадес* (или Аид) — в древнегреческой мифологии бог подземного царства мёртвых.Здесь(прим. переводчика) - бес-искуситель.

- Мой прадед был очень храбрым человеком, - сказал я, - но у него были и мозги, которые я унаследовал. Сам ложи лягушку в её постель.

- Положи её ты, я приказываю тебе! - сказал он.

Я велел ему пойти и прыгнуть в бассейн.

-Не будешь? - угрожающе потребовал маленький римлянин.

- Нет.

- Тогда я положу её сам, а если они заподозрят меня, я скажу, что это сделал ты.

- А они перережут мне горло, и у тебя не будет с кем играть.

Он обдумал чем это закончится,а затем подошел и положил лягушку в постель Агриппины. К этому времени я уже сбежал.

Даже масло бы не растаяло во рту Сапожка в тот вечер за ужином. Он был настолько ангельски милым, что даже Германик стал опасаться относительно состояния его здоровья. - Как вы думаете, это случилось с Калигулой? - потребовал он объяснений.

Все посмотрели на Сапожка: его мать, его бабушка, и оба его брата - Нерон и Друз.

- Ты болен, дорогой? - поинтересовалась Агриппина.

- Да, - солгал Сапожок.

- Если ребенок болен, то ему не должно быть позволено есть что-нибудь больше сегодня. Он должен отправляться прямо в постель, - сказала Антония.

- Я не то, что бы болен, - поспешно спохватился Калигула.

Как обычно в обеденное время, я стоял прямо за ним, и я с трудом подавляя усмешку -усмешку, что смягчала мои опасения. Я никак не мог выбросить лягушку из моего ума.

- Эта маленькая свинья, вероятно, ворует выпечку из кладовой, - предположил Друз, бросая на Калигулу грязный взгляд.

- Если вы посмотрите вокруг, то, вероятно, обнаружите, что он снова рисовал картинки на стенах бабушкиной комнаты, - предложил свою версию Нерон.

- Это не я, - закричал Сапожок во всю мощь своих легких. - Я не делал этого! Но я знаю, что делаете вы, и если вы не заткнетесь, я все расскажу! Ме-е! - и он высунул язык Нерону. Большой взрыв света вдруг озарил мое сознание и мое горло внезапно почувствовало себя гораздо безопаснее.

- Заткнись, отродье! - зарычал Нерон.

- Дети! Дети! - попытался урезонить всех Германик.

- Так, что вы там сделали, Нерон? - грозно потребовала Агриппина.

- Ничего, - ответил Нерон, угрюмо; но так как он всегда был угрюм, это не вызвало никаких комментариев.

Антония послала раба, чтобы осмотрел стены в её комнате.

Ужин прошел без дальнейших инцидентов, Агриппина поливала постоянным потоком неблагоприятной критики практически всех, кто был достаточно неудачен удостоившись её упоминания, и особенно императора Тиберия, главным образом, я считаю, из-за того, что он происходил из рода морально развращенных предков, а не из того, который был божественным, припадочным и безумным. Конечно, она не преподносила это именно таким образом.

Через час после ужина Сапожка отправили спать, и я, конечно же, должен был пойти вместе с ним. Наша комната через перистиль выходила прямо на балкон покоев Агриппины, а спальни Нерона и Друза, у каждого - своя собственная, располагались от неё по обеим сторонам. Будучи старше, им было дозволено сидеть дольше за столом, чем разрешалось Сапожку. Нерону было тогда одиннадцать лет, а Друзу десять. Я был точно такого же возраста, как Нерон, и иногда мне хотелось, чтобы, что я мог бы играть с ним и Друзом вместо того, чтобы нянчиться с ребенком. Это было ещё до того, как я действительно познакомился с ними. После того, как я сделал, это я бы стал играть только с Агриппиной. Они были надменными, угрюмыми зверьками, что от всей души ненавидели друг друга. Друз был особенным язвой, потому что Нерон, будучи старше, имел больше шансов однажды стать императором.По-видимому, с самого рождения, у всех детей мужского пола в обоих родах лишь одна идея довлела над ними - вырасти и стать императором, чтобы потом быть отравленным или заполучить удар ножом в спину. Эти амбиции всегда казалось мне смешными.

Лично, все то время, что я должен был жить в Риме, я предпочитал оставаться рабом; ибо вскоре обнаружил, что хорошо ведущий себя раб в обеспеченной семье являлся практически самым веселым и охраняемым существом в Вечном городе. Как только человек начинал подниматься вверх, становясь вольноотпущенником, свободным человеком, гражданином, должностным лицом - как кто-то под вами начинал сидеть ночи напролет готовя для него яд или затачивая кинжал.

В ту ночь мне потребовалось некоторое время на то, чтобы уснуть. Во-первых, я был слишком большим, чтобы ложиться спать так рано, а, во-вторых, у меня было кое-то на уме. А потом замечание Сапожка сразу прежде, чем он заснул, совершенно не успокоило мои нервы. Он сказал: - Тебе не придется беспокоиться о том, что тебе перережут горло, Брит. Мать просто наврала, когда сказала это.

-Что вы имеешь в виду, говоря, что мне не придется беспокоиться о том, что мое горло перережут? - спросил я.

- Я просто хотел сказать, - сказал Сапожок. - Когда раб совершает преступление, мы не перерезаем ему горло, в распинаем его.
Затем этот мелкий паршивец уснул, как будто его совесть была совершенно белоснежной, но я все же думаю, что он никогда не имел совести. Абсолютный, стопроцентный эгоизм и совесть не могут пребывать в одной и той же душе. Возможно, я должен сказать, при этом же чрезмерном эго, у Калигулы не было души.

Должно быть,в конце концов, я заснул потому что я проснулся позже, а это явление, которое предполагает предварительное дремоту; и как же я проснулся! Серии ужасающих визгов и воплей было достаточно, чтобы сорвать крышу с дома Антонии; затем я услышал людей, выскакивающих из дверных проемов повсюду и спрашивающих: - "Что?", "Куда?" и "Кто?"

Мне не нужно было спрашивать - "что", "какой" или "кто". Я знал все ответы на это, и теперь у меня был ответ на тот вопрос, что я задавал себе, прежде чем заснул: Когда я только успел? Зная ответы на все вопросы, остальное мне было совершенно безразлично; так что я натянул одеяло на голову и лежал очень тихо.

Несмотря на весь поднявшийся гвалт, Агриппина нашла Калигулу и меня крепко спавшими, когда она вплыла, словно баржа в нашу комнату. Она пнула меня, а потом затрясла Сапожка. Теперь мы не спали.

- Кто из вас бесенята Сатаны подложил лягушку в мою постели? - потребовала она ответа.

- Что за лягушку? - задал вопрос Сапожок.

- Лягушку в мою постель, - отрезала она.

- В твою постель?

- Да, в мою постель. Это ты или этот грязный маленький варвар? Говори, прежде чем я не содрала с вас обоих кожу живьем.

Агриппина выглядела очень возбужденной. Германик стоял позади нее, а также Антония, и Нерон, и Друз, вместе с арьергардом вольноотпущенников и рабов и маленьким толстым мажордомом Серенусом. Некоторые из рабов несли факелы, и в их свете я мог бы поклясться, что я видел тень улыбки на губах Германика.

- Ну так что? - настаивала Агриппина .

Находясь в присутствии членов императорской семьи, я встал, как только Агриппина прекратила меня пинать. Я продолжал думать о рабах, которых видел прибитыми к крестам вдоль Виа Фламиниа*, и должен был сосредоточиться на том, что являлся правнуком Цингеторикса, чтобы заставить мои колени подчиниться.

Виа Фламиния* — Фламиниева дорога, важная римская дорога, которая вела из древнего Рима на север.

Мне было интересно, что скажет Сапожок. Он ничего не сказал - до данного момента.

- Это был ты, Сервус? - требовала внучка Августа, впиваясь в меня взглядом, глазами переполненными омерзением.

- Нет, - сказал я, - я бы не посмел.

Старая дева повернула свои глаза на Сапожка. Её босая нога угрожающе постукивала по мозаика пола прямо у зада голого херувима, как я помню.

- Калигула, - рявкнула она. - Ты сделал это.

- Я ничего не делал, - взвизгнул Сапожок и начал кричать.

- Хватит, Калигула! - рявкнул Германик, и когда он сделал это, Сапожок заткнулся.

- Один из вас должно быть сделал это, - сказал Агриппина, по-прежнему зондируя нас взглядом.

- Мы не делали этого, - сказал Сапожок, и я снова задышал. - Нерон сделал это, - и я перестал дышать.

Нерон вскрикнул так, что должно быть, переполошились караулы в Преторианском лагере. - Креветка! Жук! Клоп! - кричал он. - Он лжет!

- Я видел его, - соврал Сапожок, не моргнув глазом. - Он хотел, чтобы я сделал это, но я бы не стал.

- Подожди, я ещё доберусь до тебя, - сказал Нерон. - Я сверну твою поганую шею, подожди чуток.

- Ты не будешь делать ничего подобного, - заметил Германик, - и на сегодня уже достаточно всего этого. Идите спать, вы все. Пойдем, Агги, ты создала ужасную суету над этой маленькой детской шуткой.

- Детская шутка! - она фыркнула. - И сколько раз я должна сказать вам не называть меня Агги?

Я лежал без сна в течение некоторого времени после того, как они ушли. Я слышал Агриппину, шумевшую в своей комнате в течение еще некоторого времени, а последнее, что я помню из той горькой ночи был храп Антонии.

Глава 3

A.U.C.770 [A.D.17] — 770 год от основания Города [17 год от Рождества Христова]

Следующий день выдался ясным и красивым. Жаворонок пел свои песни в просторном саду в задней части дома Антонии, когда Сапожок и я готовились встать с постели, стремясь узреть к великое зрелище, которое мы должны были лицезреть в этот день - Триумф Германика. Римская солнце свысока глядело на римский мир; даже воздух здесь был римским, и ни единое облачко не запятнало безупречные синие римские небеса, по крайней мере, не сразу, но затем Нерон Цезарь вспыхнул на нашем горизонте, словно грозовая туча первой величины. Он казался сердитым - очень рассерженным, на самом деле; и у него в руке была палка.

- Не трогай меня! - закричал Сапожок. - Брит! Брит! Не позволяй ему прикасаться ко мне! Дай ему в морду!

Я поднялся и встал перед Сапожком, но внутренне подверг сомнению мудрость необходимости дать в морду Нерону Цезарю. Я уже узнал, что никто не может безнаказанно дать в морду Цезарю, и память о распятых рабов вдоль Виа Фламиниа весьма способствовала этому.

Я придумал лучший план. Поворачиваясь и наклоняясь, я прошептал Сапожку, - Кричи! Кричи, словно ты в аду!

Сапожок, уловив куда я клоню, закричал. Нижняя челюсть Нерона отвисла и затряслась, а его глаза выскочили из орбит; затем он повернулся и исчез в золотом солнечном свете слишком рано, ибо в течение примерно семи секунд балкон был забит зрителями, и в том числе среди присутствующих находилась и Агриппина.

- Что на этот раз? - потребовала она, не заметив крови на мебели и видя, что Сапожок вполне очевидно, крепкий и бодрый.

- Нерон, - сказал Сапожок.

- Он ничего не сделал Сапожку, - сказал я. - На самом деле он ничего не сделал.

- Заткнись, раб! - сказала Агриппина. - Я не спрашиваю тебя. Выучи свое место, если ты не хочешь, чтобы тебя выпороли. Это еще раз дополнительно закрепило в моем сознании уверенность в том, что Агриппина не любит меня.

- Что же Нерон сделал с тобой, Калигула? - настаивала она. - Скажи маме.

- Он бил меня по голове большой палкой и собирался ударить меня кинжалом - мой брата, которого я так люблю! - сказал Сапожок скорбно. Агриппина обернулась ко мне. - Почему ты не защитил моего ребенка - ты... ты... ты...

- Грязный варвар, - предложил я, чтобы помочь ей.

Агриппина задохнулся; она стала собирать силы для другого взрыва, когда мужской голос, из дверного проема, поинтересовался: - Что это за шум? - и в комнату вошел Германик. Он подошел к Калигуле и осмотрел его голову, ища порезы, ушибы, ссадины, как я полагаю; но, конечно же не нашел. - Бил ли его Нерон, или угрожал ударить ножом, Британник? - спросил он.

Я взглянул на Агриппину боязливо и покачал головой. Затем Германик нагнул Калигулу через колено и отшлепал его по голому заду.
- Это, - сказал он, - поможет в напоминании тебе больше не лгать. Затем он точно приложился ладонью еще несколько раз и добавил: - И это будет напоминать тебе не кричать, если тебе не из-за чего кричать, как в этот раз, - и он приложил сына еще несколькими увесистыми шлепками по заднице.

Я мог бы предложить ещё целый ряд дополнительных напоминаний, и я думаю, что Германик пытался вспомнить их тоже, когда Агриппина подбежали и вырвала Сапожка его объятий.
-Ты скотина! - воскликнула она. Германик вздохнул и вышел из комнаты.Вопрос был закрыт.

Мы поехали к Форуму на нескольких транспортных средств, чтобы засвидетельствовать триумф. Германик, конечно же, должен был выехать раньше, чем остальные из нас, так как он должен был двигаться в составе большой процессии. Агриппина и Антония ехал одни в великолепной двуколке, инкрустированной золотом и набором драгоценными камнями, а её внутренность была обита редчайшими тканями. Как обычно, Агриппина принимала все с большим достоинством, глядя сверху вниз прямо под свой длинный нос на бедный плебс, которые выстроился вдоль их пути.

Улица, по которой должно было пройти парадное шествие на пути к Форуму была заполнена по обеим сторонам римским населением; они заполняли ступени общественных зданий, высовывались из каждого окна и балкона, застопорили все тротуары, где их сдерживала городская стража.

Нерон Цезарь, Друз Цезарь и Гай Цезарь ехали вместе в телеге, запряженной четверкой лошадей, позади которой ехало ещё три, менее богато украшенные, которые везли вольноотпущенников и рабов семьи, которые всегда сопровождали их везде, куда бы господа ни поехали. Я же ехал в той, что находилось непосредственно за повозкой Гая, моего хозяина.

Римский народ, его общее стадо - плебеи всегда вызывали во мне чувство отвращения и омерзения. Они были невежественными, глупыми, жестокими, униженными поколениями постоянного нищенского существования. С давних времен, они высокомерно требовали и получали подачки от правительства. Даже ещё до вступления Юлия Цезаря во власть там проживало триста двадцать тысяч римлян, которые наслаждались дармовым зерном на счет государства, что составляло, возможно, половину населения города. А теперь же здесь находилось великое множество народа - масса жалких и беспринципных попрошаек, изгаженных преступностью и безнравственностью. Именно они приветствовали Агриппину и её выводок выродков, когда те проходили по улицам Рима в этот день. По любому поводу они же и могли бы на другой день порвать всех их на куски. Я иногда спекулировал размышлениями о будущем Италии, населенной потомками таких обитателей, как эти. Тем не менее, Агриппина всегда была популярна среди них.

Прибыв на Форум, мы заняли места в ложе императора, из которой мы должны были пересмотреть парад. Это был первый раз, когда я видел Тиберия, и я получил такое впечатление, которому никогда не изменял: это был великий человек, великий генерал и великий император. Рим был полон его недоброжелателей, и они увеличили свое количество и злобу в течение всего оставшегося периода его правления и ещё долго после его смерти, обнадеживаемые теми дворянами, которые желали возвращения Республики, что они могли иметь полную свободу действий, дабы грабить людей и провинции, и Юлиями, который желали преуспеть в достижении ими императорского пурпура.

Тиберий был необычайно красивым человеком, в то время в возрасте около пятидесяти восьми лет. Он был склонен к стеснительности, потому что больше привык к лагерям легионеров, чем нахождением в обществе коррумпированного и вырождающегося Рима. Во встрече Агриппины и Императора было какое-то напряжение. Он не доверял ей и знал, что она ненавидит его. Она смотрела на него с презрением, потому что он принадлежал к развратной, а не к припадочной ветви семьи. С её детьми он был улыбчивым и милостивым, и всегда мог сказать приятное слово для Антонии, вдовы своего брата; но между Агриппиной и им был лишь прохладный обмен любезностями, но любезности всегда были частью сути самого Тиберия. и как обычно, старая волчица действовала как дьяволица Она казалась мне тогда старой, хотя ей было только около тридцати, но и мне было одиннадцать.

Тем не менее, мой разум был вскоре освобожден от мыслей относительно вражды Юлиев и Клавдиев: боевое музыка рога и трубы объявлял о приближении парадного шествия. Будучи лишь только варваром и рабом, я не занимал места, которое можно было бы назвать избранным, в императорской ложе; и я лишь вставал на цыпочки и вытягивал шею, чтобы получить хоть какое-то представление о приближающейся процессии, когда Тиберий заметил меня.

- Поднимись-ка наверх, сыночек, - сказал он, - откуда ты можешь увидеть хоть что-то.

Я с живостью двинулся к нему. Агриппина бросила взгляд, исполненный отвращения, из под своего длинного носа на Тиберия и убрала складки своей паллы* в сторону, чтобы они не были загрязнены в результате контакта с рабом. Начиная с этого момента и до самой его смерти, я бы с радостью умер за Тиберия.

Палла* — древнеримское женское одеяние, имевшее форму квадратного или продолговатого четырехугольного пледа, иногда с вышивкой.

Голова процессии появилась в поле зрения. Она состояла из когорты городской стражи, включавшей в себя около семи или восьми тысяч солдат, которые охраняли Рим. Обязанность этой когорты заключалась в том, чтобы убедиться, что улицы были расчищены для упорядоченного продвижения будущей процессии. За ними шли трубачи и горнисты, целых две или три сотни; затем следовала кавалерийская когорта из пятисот человек, выглядевшая просто великолепный, с их плюмажами и полированными шлемами, кожаными кирасами, чьи металлические диски сверкали в солнечных лучах безоблачного римского дня. Их длинные копья вздымались прямо над ними, воинственный лес, из под сени которого они никогда не выходили, и надо всем этим реяли знамена с римскими орлами. Они являли собой прекраснейшее зрелище.

За ними шли певцы, танцоры и мимы, изображающие в песнях и танцах боевые подвиги Германика, а затем следовали колесницы, двигаясь сотня и сотней, украшенные драгоценными камнями, разрисованных и запряженных пышно украшенными лошадьми.

После них прошли несколько когорт преторианцев, а затем появилась самая сказочная колесница из всех. Задолго до того,как её можно было увидеть, становилось ясным, что приближается что-то большое, значимое и великолепное по громогласным возгласам толпы, которая хлынула вперед и двинулась вместе с ней, как приливная волна, которая угрожала все захлестнуть, но была сдержана.

Это был Германик.

Мы все стали очень возбуждены, когда увидели, что его приближение и подталкивали друг друга, говоря: - О, смотрите! Вот и Германик! - так, словно все остальные в лоджии были слепы и не видели его сами. Я же забыл, в своем энтузиазме и волнении, что являлся только варваром и рабом. И я подтолкнул Тиберия. И не успел я совершить эту глупость, когда понял, что же именно я наделал, еще раз своим мысленным взором увидел распятых рабов вдоль Виа Фламиниа. Даже сенаторы не могли бы толкать императора Рима безнаказанно.

Тиберий посмотрел на меня и улыбнулся. Затем он погладил меня по голове. Я еще раз посвятил свою жизнь быть преданным Тиберию до смерти, и это было одним из моих сожалений, ибо я никогда не имел таковой возможности.

Колесница Германика остановилась перед лоджией императора, Германик спустился и встал на колени перед Тиберием, проговорил несколько слов о верности и любви, на что император ответил небольшой речью похвалы и обещаний. Затем Германик вернулся к своей колеснице и двинулся дальше.

Но затем я увидел, кто следовал в цепях пешком за его колесницей: мои отец и мать. Слезы навернулись на мои глаза - слезы печали и гордости. Видел бы ты их, сын мой. Если бы видел, то был бы горд, как и я тем, что кровь бриттов течет в твоих жилах. Их подбородки гордо подняты, их внешность подобна победителям, а не побежденным. Они не смотрели ни вправо, ни влево. Все выглядело так, как если бы мои родители шли среди таких человеческих отбросов, ради которых они не стали бы унижаться и смотреть на них. Они даже не соизволили взглянуть на императора Рима. Большие усы моего отца воинственно ощетинились. Затем они прошли дальше. Я никогда больше не видел их снова, и это произошло задолго до того, как я узнал, что с ними стало, уже после того, как я стал лучше ознакомлен с методами римлян.

За ними прошла длинная процессия неопрятных, волосатых существ, которые носили свои цепи с гортанным ворчанием и не отличались благородством осанки. Их волосы, покрытые красными пятнами, ничего не добавляли к их внешнему виду, как и их постоянное почесывание. Это были германцы.

Вслед за ними двигался целый легион ветеранов, служивших под началом Германика, один из тех легионов, что не погиб по причине его глупости - гордые римские когорты, которые захватили несколько грязных деревень, взбунтовались, стремились свергнуть императора, и требовали щедрости от государственной казны. Ну, они ведь были римлянами, а я полагаю, что римляне останутся римлянами до конца времен; то есть, если они смогут пережить все эти их яды и кинжалы.

Но я потерял интерес к триумфу Германика с того мгновения как увидел моего отца и мою мать, и он не был восстановлен, даже когда мы пошли к амфитеатру Статилия Тавра*, чтобы стать свидетелями Игр. Там проходили спортивные состязания, гладиаторские бои и сражения между людьми и дикими животными. В этот день было убито несколько сотен полуголодных львов и тигров при равном количестве противостоящих им невооруженных преступников. Римский народ находился в зените своей славы.

Тит Статилий Тавр* (лат. Titus Statilius Taurus; ок. 60 до н. э. — ок. 10 до н. э.) — римский полководец и консул времен правления Октавиана Августа.

Я же был рад, когда мы вернулись домой, и ещё радостнее с того момента, когда я смог вытянуться в темноте на своем тонком матрасе на жестком, мраморном пол в ногах кровати, где лежал мой полу божественный хозяин - Гай Юлий Цезарь Калигула.

Глава 4

A.U.C.770 [A.D.17] — 770 год от основания Города [17 год от Рождества Христова]

Калигуле было уже пять лет, и его образование началось всерьез. Ему были назначены преподаватели и определены регулярные часы занятий. Я видел во всем этом какой-то отдых от постоянного присутствия на моего маленького господина, которое было таким раздражающим для меня. Во время часов его учебы я становился свободен, и я с нетерпением ждал этого, надеясь провести столько времени, сколько будет возможно с Тибуром, чьи небылицы не переставали интриговать меня. Кроме того, я хотел бы побродить по Риму и посмотреть все достопримечательности, но я недооценил Сапожка. Он не желал иметь никаких занятий, если я не буду присутствовать рядом с ним.

Я мог бы, с большим удовольствием сломать шею Юлия; но теперь, когда я стал старше, я не могу не поблагодарить его высший эгоизм, который еще раз способствовал моему большому преимуществу, хотя это, конечно, не являлось его намерением. Он никогда добровольно и бескорыстно не сделал мне или любому другому человеку любезность и услугу.

С мрачным выражением лица, я просиживал все эти бесконечные часы уроков; но я не мог закрыть свои уши, и поневоле также приступал к обучению. Наконец, я заинтересовался этим, и когда я это сделал, воспитатели, которые были любезными людьми, проявили интерес ко мне. Так как я был старше Сапожка, то понимал вещи более быстро и вскоре вырвался далеко вперед него. Я научился читать и писать не только на латыни, но в последующие годы также и на греческом.

Я думаю, что основным моментом в моей жизни был тот, когда я изучил язык римлян достаточно хорошо, что уже мог передавать свои мысли своим восковым таблицам и читать стихи Гомера, труды Тита Ливия и произведения Марка Туллия Цицерона. Новый мир был открыт для меня - волшебный мир чудес.

Но жизнь не заключалась лишь в обучении. Были и другие вещи, что занимали наше внимание. Одна из них произошел через несколько дней после триумфа Германика: Сапожок толкнул Агриппину младшую в бассейн перистиля. Агриппине младшей было два года, и конечно же она не умела плавать.

Я был в ужасе, но Сапожок оглушительно рассмеялся .
- Не трогай её! - закричал на меня, когда я побежал вперед, чтобы спасти это отвратительное создание, которое всегда ревело. - Я, Гай Цезарь, приказываю тебе. Я никогда не видел, как кто-то тонет.

- Убирайся вон, - посоветовал я ему, вылавливая грязное дитя среди кувшинок. Потом я услышал что-то, прозвучавшее так же, как боевой клич германских орд, и глядя вверх увидел ноги Агриппины старшей несущиеся вдоль балкона к лестнице.

Зная, что в той или иной форме я буду обвинен в этом, и не обращая внимания на тот факт, что я все же был правнуком Цингеторикса, я ударился в поспешное отступление; и когда я говорю поспешное, то и имею в виду поспешное. Я был на улице и бежал так, что в другом месте стало бы наверняка лучшим олимпийским рекордом всех времен.

В моменты сильного стресса или опасности для каждого ребенка естественно искать защиты друга, а у меня был только один друг в Риме - Тибур. Как Ромул и Рем нашли свою покровительницу в волчице, я нашел и своего, гораздо более свирепого покровителя, в лице экс-гладиатора. Он рассказывал мне уже в сороковой одну и ту же старую престарую историю, от которой я никогда не уставал: кровавую историю убийств, что он совершил. Он рассказывал мне о том, как скручивал головы львам к восторгу римского населения и римского императора. Он, вероятно, мог бы поискать в окровавленных глубинах своей памяти и эксгумировать и другие ужасающие подвиги. Но, что было еще более важным, он отвел бы меня к той женщине в городе, которая бы спрятала меня, пока все не утихнет, или я смогу совершить побег и вернуться назад в Британию. У меня не было сомнений в том, что после того, как я выберусь из города, то смогу пропутешествовать половину длины всей Италии, пересечь Альпы, пересечь страну гельветов и белгов, а затем пересечь пролив на пути к моей родной земле. Вот бы я до сих пор сохранил эту возвышенную уверенность в себе!

Однако, когда я направил свои шаги к преторианской лагерь, жук заполз в оливковом масле. Мне сразу же стало ясно, что первым местом, где они станут искать меня, будет преторианской лагерь, потому что именно там они нашли меня в прошлый раз. Если бы я не был правнуком Цингеторикса, я должен был быть поражен ужасом; и, поскольку это и есть моя цель - быть скрупулезно правдивым, я должен признать, что я только избежал этого, балансируя на тонком краю лишь одного "величия". Если бы я был еще на одно поколение удален от Цингеторикса, я бы позволил себе удовлетворение, полностью погрузиться в ужас, не задумываясь слишком много о бесчестии своего великого имени.

Тогда я изменил свой путь отступления и направился в район возвышающихся, чумазых домишек и узких переулков, уверенный, что никто не будет меня там искать.

Масса грязных, оборванных детей, играла на еще более грязном тротуаре переулка, где я и разыскивал себе убежище. Когда я подошел к ним, они начали ухать и издеваться, направляя свои оскорбительные выкрики на мою новую чистую тунику и сандалии; потом они начали швырять в меня разные - куски камня и горсти грязи. Чтобы не отставать в предоставлении социальных услуг Вечного города, я уклонялся и сам принялся бросать камни и пригоршни грязи обратно на них, попадая, как я с большой гордостью отметил сам, гораздо чаще, чем это делали они.

Затем один мальчик, ростом гораздо больше, чем большинство других, парень примерно моего возраста, или, возможно, немного старше, отделился от толпы противника и предпринял вылазку. Он подобрался совсем близко ко мне и плюнул в меня. Теперь, даже будучи когда-то оплеванным Цезарем, я не встретил его лежа, и у меня не возникло и мысли встретить этот плевок склонившись от этого куска отбросов из плебеев. Я увернулся и двинул ему по носу, и кровь оттуда мгновенно брызнула во всех направлениях. Но парень отыгрался. Он впечатал хороший удар в мой правый глаз; затем взял меня в захват и мы повалились на тротуар.

Сначала он был наверху, а затем я оказался сверху, и все время мы сурово тузили друг друга так сильно, как только могли. Он попытался откусить мне нос, и я склонялся всеми усилиями в соответствии с принципами долгой родословной Цингеториксов выдолбить ему глаза

Вокруг нас собралась вопиющая толпа войск противника из первой линии, поддержки и резервов; и все они старались пнуть меня в бок, когда находили отверстие, а такового не находилось, то пинали по бокам уже моего соперника.

Наконец, во время передышки, существо которое лежало теперь подо мой, смогло заговорить.
- Мерзкий раб, - сумел он выдохнуть, - как ты смеешь возлагать руки на свободного римлянина!

- Вот так, - ответил я, и ударил его в нос, вбивая его слова ему прямо в собственный рот.

Военные действия сразу же были возобновлены. Как долго они продолжались бы ещё, я не знаю, но кто-то взял нас обоих за шиворот и рывком поднял на ноги. Это оказался солдат городской стражи, настоящее чудовище размером с арку Августа. Армия остальных противников немедленно исчезла.

Арка Августа* — некогда триумфальная арка императора Августа на римском форуме.Арка была построена в 29 году до н.э. в честь победы Октавиана при Акции, в 31 году до н.э. над Антонием и Клеопатрой.

- Что же вы двое сорванцов такое делаете? - потребовала объяснений Арка императора Августа.

- Он ударил меня, - объяснил мой недавний противник.

- Ну и что? - вновь спросила Арка.

- Я свободный гражданин Рима.
Это было небольшим преувеличением, ибо он еще не был мужчиной, и он не мог являться гражданином Рима, пока не достиг совершеннолетия.

- Ну и что? - опять повторила Арка - человек, показавшийся мне весьма немногословным.

- Он же раб, - сказал надменно грязный маленький плебей.

Теперь Арка присмотрелся ко мне.
- Да, он раб, - сказал он, разглядев кровь и грязь на моей тунике, чтобы увидеть, что это был хитон раба. - Так и есть.
Воину было утомительно скучно.

Внезапно он начал трясти меня, пока я не подумал, что все мои зубы скоро вылетят из моего рта.
- Чего ты добивался, ударив римлянина? - потребовал он.

- Он плюнул в меня, - объяснил я.

- А, почему бы ему не плевать в тебя, раб?

- Я только что показал ему, почему он не должен этого делать, - объяснил я.

- Ну, так пойдем со мной, и ты расскажешь все это судье, когда до тебя дойдет дело, если оно вообще когда-либо дойдет.

Арка тянул меня по улицам Рима, иногда волоча за руку, а иногда таща за ухо. Казалось, он предпочитает ухо, потому что причиняло мне большую боль. Он протащил меня мимо мрачного Туллианума, построенного Сервием Туллием более пятисот лет назад, и строение выглядело на этот возраст. Здесь в тюрьму некогда был заключен Спартак; Югурта, нумидийский царь; заговорщики Катилина; Верцингеторикс. Но в данный момент я не был заинтересован в фактах, представляющих исторический интерес.

Он не повел меня в Туллианум, а в другую тюрьму неподалеку. Туллианум не был предназначен для маленьких мальчиков рабов, а предполагался для заключения более важных злоумышленников, которые содержались там в ожидании казни. Может быть, если буду еще жив, то когда-нибудь удостоюсь чести оценить Туллианум; но то, как я чувствовал в отношении Рима и римлян в тот момент, а особенно те вещи, которым мне бы хотелось подвергнуть некоторых членов царской семьи, а также большую гориллу, являвшуюся городским стражником, несомненно, заставили бы последних отправить меня именно туда, дабы я никогда не смог воплотить свои мечты в действительность.

В тюрьме, куда я был доставлен, меня втолкнули в темное, зловонное подземелье, которое уже было переполнено. Оно оказалось заполнено отбросами Рима, ниже которых никакие другие отбросы уже никогда бы не опустились. Они были ужасны, находясь в самом низу болота преступности, убожества,пошлости,порока и вырождения. Там были как мужчины, так и женщины - и женщины казались даже хуже. Я был единственным ребенком. Здесь находились рабы, вольноотпущенники, и свободные граждане. Полное отсутствие каких бы то ни было санитарных удобств; абсолютно никакой воды для купания или для питья. Миазмы отбросов, пота, и болезни казались настолько сильными, что я подумал, что я эти запахи задушат меня. Я закрыл глаза и попытался вспомнить любимые, покрытые вересковые пустоши Британии весенним утром и знакомые ароматы её больших дубовых лесов; но ничто не могло подавить гнилостный смрад этого мерзкого подземелья и его провонявших заключенных.

Одурманенные, потерявшие надежды, мычащие отвратительные комки плоти, они смотрели на меня своими тупыми, слезящимися глазами, когда я был брошен в их среду. Я полагаю, что их мозги были отравлены ядовитыми испарениями, которые они постоянно вдыхали, только для того, чтобы выдохнуть их ещё более загрязненными.

Они разговаривали: кощунственно и непристойно. Раздавался невеселый смех. Он мог исходить из нижних областей, где обитали мертвые. Один из них, большая звероподобный человек со спутанными волосами и бородой, заговорил со мной.
- Что привело тебя сюда, мой цыпленочек? - вопросил он.
- Ты, случайно, не повел гладиаторов на восстание против императора? Ваш синий глаз, окровавленный нос, расцарапанное лицо, кровь и грязь на твоей тунике могли бы быть получены лишь в подобном амбициозном приключении.

Все оборванцы, бывшие вокруг него рассмеялись, и еще один человек подошел ко мне. - Мне нравиться твоя внешность, малыш, - сказал он. - Ты и я станем большими друзьями.
Это был отвратительный парень, наполовину сгнивший от какой-то неприятной болезни.

Звероподобный, который впервые заговорил со мной, встал между нами. - Отстань мальца, - прорычал он. - Он принадлежит мне.

Другой оскалился, как рычащее животное, готовое убить.
- Попробуй только тронуть его, - бросил он вызов.

Звероподобный нанес ужасающий удар, который заставил второго человека зашататься. Он споткнулся о тела мужчин и женщин, уже давно потерявших чувствительность от голода, чтобы даже протестовать. Тот упал, но вскоре вскочил на ноги. А затем атаковал зверовидного,хотя кровь текла из его носа и уголков рта. Он издавал странные звуки; они не казались звуками животного, но не были и человеческими. Он прыгнул на зверочеловека; и оба упали на каменный пол, кусаясь, пинаясь, царапаясь и долбя друг друга.

От ужаса я забился в угол. Я видел как сражаются мужчины и раньше, видел, как люди умирают, но они были храбрецами - те, кто бился по честному - воины Британии, солдаты Рима. Они дрались, как мужчины, а не как нечистые животные. Я задавался вопросом, почему же они дрались так из-за меня. Тогда я был молод. Я не этого знал, но у меня было предчувствие, что что-то ужасное могло бы случиться со мной независимо от того, кто бы из них не одержал победу.

Наконец поднялся только звероподобный. Второй лежал очень тихо; он не говорил и не двигаться; он никогда не заговорит и не двинется больше снова. Человек был мертв. Какая-то женщина рассмеялась.
- Ты сослужил ему хорошую службу, - сказала она, - но весьма жаль, что ты не подох, тоже.
Зверочеловек сердито посмотрел на нее.

С запозданием пришел охранник.
- Что здесь происходит? - потребовал он. Ему никто не ответил. Стражник огляделся и увидел человека, лежащего в луже крови. Он пнул его ногой: потом перевернул на спину и увидел, что тот был мертв.
- Кто это сделал? - спросил солдат. Никто не ответил снова. Охранник посмотрел на звероподобного и увидел кровь на его лице, бороде и руках.
- Так значит, опять ты? - рявкнул он. - Пойдем-ка со мной, - и он толкнул звероподобного в сторону дверного проема. - У нас есть способы исцелять таких, как ты, от вредных привычек.

Они вышли, а охранник закрыл и снова запер дверь.
- Это хорошо для тебя, парень," сказал женщина, которая смеялась, - эти двое больше не стоят на твоем пути. Есть и другие, здесь почти такие же плохие, но они будут хорошими некоторое время после такого. Если кто-нибудь беспокоит тебя, кричи и зови стражника - он может прийти, а может и нет. А если он придет, то может и побить тебя. Но все остальные оставят тебя в покое.

- Заткнись, ты мразь, - прорычал мужчина. - Этот ребенок просто раб, а те двое были гражданами Рима - так же, как и я, - добавил он.

- Что такого ты натворил, чтобы оказаться здесь? - спросила меня женщина.

- Один мальчик плюнул в меня, и мы подрались на улице, - ответил я. - Он был сыном гражданина, я всего лишь раб.

-Ты можешь умереть за это, - сказал мужчина, или же они могут послать тебя в шахты на всю оставшуюся жизнь.
- А разве они не распнут меня? - спросил я.

- Весьма вероятно: для рабов это всегда смерть И она очень болезненна. Иногда они живут в течение нескольких дней, крича, пока их языки не распухнут от жажды, так что они больше не могут кричать...

Будь у меня бритва или тупым ножом, или даже кусок стекла, я бы вскрыл себе вены на месте. Я не боялся умереть. С самого раннего детства нас, бриттов, учат не бояться смерти. Но распятие! Чувствовать, как гвозди пробивают мои руки и ноги, и, прикованный таким образом, я буду висеть на кресте в течение нескольких дней! На мгновение я ощутил слабость и тошноту, а потом вспомнил, что я был правнуком Цингеторикса. С этого момента я начал настраивать себя в намерении не крикнуть ни разу, независимо от того, насколько больно это окажется. Дух Цингеторикса будет взирать на меня сверху вниз и гордиться.

Мои печальные мысли вскоре оказались прерваны звуками глухих ударов, сопровождаемыми криками.
- Он получает за дело, - сказала женщина, смеясь. Звуки ударов продолжались; звуки воплей усилились. Женщина громко считала. Она отсчитывала удары. После пятидесятого, крики стали тише; после сотни, они прекратились и вовсе.
- Он не мог выдержать, - сказала женщина.

- Они перестали его избивать, - сказал я. - Послушайте! Он перестал кричать.

- Охранники не бьют трупы, - сказала женщина, - и трупы не кричат.

- Вы имеете в виду, что они забили его до смерти?

Она кивнула.

Я почувствовал себя очень подавленным, но не из-за смерти дикаря. Все здесь было угнетающим, и будущее показалось черным, словно глубины немецкого леса в ночное время.

Затем ещё один охранник пришел в нашу темницу.
- Где гаденыш, который был доставлен сюда некоторое время назад? - потребовал он.

Потому как никто не заговорил, я сказал: - Вы имеете в виду меня?

Он осмотрел угрюмую и тусклую яму вокруг.
- Так как ты единственный гаденыш здесь, - сказал он, - то я должен иметь ввиду тебя. Как тебя зовут? Бабуин, который привел тебя, забыл указать твое имя.

Я не ответил ему сразу же. Я думал. Когда впервые я был арестован, то решил не разглашать свое имя, потому что это означало бы, что я должен быть возвращен Агриппине, и на этот раз она, конечно, убьет меня. Но теперь этот вопрос являлся мне в несколько ином свете. Если я останусь здесь, я должен буду голодать и несомненно подвергаться издевательствам и,в конечном итоге, закончить свою жизнь на кресте рядом с Виа Фламиниа. Если же я вернусь в дом Антониев, то Германик или Сапожок могут спасти меня.

- Ну так что? - потребовал продолжения охранник. - Ты собираешься сказать мне свое имя, или мне нужно выбивать его из тебя?
- Меня зовут, - сказал я, - Британник Калигула Сервус.

Внезапная тишина воцарилась в комнате. Раб императорского дома является важной персоной. К рабу Цезаря не следует относиться так же просто, как к общему стаду; даже и гражданину Рима.

Охранник взорвался, словно перегретый котел.
- Что? - проревел он. - Если ты лжешь, пусть боги помогут тебе.

- Я не вру.

- Тогда почему ты не сказал мне, кем ты был раньше?

- Никто не спрашивал меня.

- Этот тупой бабуин! - заорал охранник. Я догадался, что он говорил про Арку, и я мысленно поаплодировал этому описанию.

- Пойдем со мной, - сказал охранник. - Вся городская стража и половина преторианцев ищут тебя по всему городу.

Когда я вошел в дом Антониев полчаса спустя с особняке было неестественно тихо. Я молился, чтобы Сапожок вновь кричал, но его там не оказалось. Два центуриона и трибун преторианцев сопроводили меня в атриум; мгновение спустя к нам присоединилась Агриппина. Когда её взгляд упал на меня, она издала крик ужаса и отвращения.

- Это и есть он? - задал вопрос трибун.

- Где ты был и что чем занимался, ты ужасный маленький варвар? - потребовала ответа Агриппина.

- Я был в тюрьме, - сказал я.

- Ну, так немедленно поднимайся в комнату Калигулы и пусть он увидит тебя. Потом выбрось эту грязную одежду и омой себя. Тьфу!

В комнате Сапожка, я увидел Германика, сидевшего и глядевшего на своего ребенка с самым беспомощным видом. Калигула сидел на кровати с закрытыми глазами и широко открытым ртом, по-видимому, испуская бесшумные крика, и его тело сотрясалось от оных.

Когда Германик увидел меня, он оказался весьма удивлен; но также почувствовал явное облегчение. Генерал повернулся к Сапожку.
- Открой глаза, сказал он. - Британник здесь.

Сапожок открыл глаза, а когда увидел меня, то закрыл рот. Но когда ему удалось лучше рассмотреть меня, малец открыл его снова, на этот раз в удивлении.

- Что с тобой случилось? Где ты был? - прохрипел он в почти неслышным голосом. Я сразу же сообразил что он кричал так долго и так громко, что практически потерял его.

- Я подрался и попал в тюрьму, - объяснил я.

- Почему ты подрался? - спросил он.

- Какой-то мальчик плюнул в меня.

- Я мог бы посоветовал ему не делать этого, - сказал Сапожок.

Германик усмехнулся.
- Почему ты убежал, Британник? - спросил он.

- Я боялся, что Агриппина подумает, что это я столкнул ребенка в бассейн, и что она меня изобьет до смерти или же распнет, - объяснил я. - А теперь, я должен пойти помыться и надеть чистую одежду, -добавил я. - Агриппина велела мне сделать это.

- Возвращайся и расскажи мне о своей драке, - сказал Калигула.

Германик вышел на балкон вместе со мной. Он положил руку очень нежно мне на плечо.
- Не убегай больше, - сказал он. - Агриппина не станет забивать тебя до смерти или распинать, и никто другой этого не сделает. Я пригляжу, чтобы никто не смог принести тебе какого-либо вреда.

Германик мог быть недалеким, но он являлся хорошим разведчиком.

Глава 5

A.U.C.770 [A.D.17] — 770 год от основания Города [17 год от Рождества Христова]

Намного большее значение для мальчика одиннадцати лет произошло в 770 от основания Города, и было еще много приключений, что ждали впереди; но по разным причинам мне придется все пережить и пройти через многое в последующие годы. В первую очередь, я путешествовал так много и видел такое множество странных и прекрасных достопримечательностей, что картины тех лет стали довольно размыты в моей памяти, словно на фресках, выцветших и испорченных долгими годами целыми и ясными остаются только основные моменты. Помимо этого я также был поглощен в своей учебе, которая продолжалась и на протяжении всех наших странствий. Но эта потеря для будущих поколений являлась в основном платой за нечеловеческие зверства Калигулы.

Это стало моим обычаем, после того, как я научился писать, я начал делать заметки на своих восковых табличек о различных событиях, представляющих интерес, а затем переносить их на папирусные свитки, заполняя мелкими деталями и записывая личную реакцию на такие случаи, каковые имели достаточное значение, чтобы вызвать какую-либо ответную реакцию. Я был очень горд результатом; Я чувствовал, что становлюсь человеком пишущим. Но так как многие из моих наблюдений оказались связаны с членами императорской семьи и, следовательно, редко являлись хвалебными, я придумал кое-что наподобие кода, или грубой стенографии, основанной на том, что разработал Марк Туллий Тирон*, личный секретарь Цицерона*, и которая была известна как Тироновы значки*.

Марк Туллий Тирон (103 — 4 годы до н.э.) — образованный раб, а позже вольноотпущенник и друг знаменитого Цицерона, написавший биографию своего господина, издавший его речи и письма и составивший сборник его остроумных слов, анекдотов, изречений.

Цицерон Марк Туллий (03.01.106 — 07.12.43 года до н.э.) — древнеримский политический деятель, оратор и философ.

Тироновы значки — римская стенография, созданная в I веке до н.э. Марком Туллием Тироном, — самая древняя из известных систем стенографии. На основе традиционной системы сокращения прописных букв, которая была принята в Риме, начиная с VI века до н. э.

Никто, кроме меня не мог читать эти заметки. Если бы Агриппина когда-либо прочитала их, то считаю, что Германик и Сапожок даже месте не могли бы спасти меня от того, чтобы я стал декорацией Виа Фламиниа.

Для того, чтобы вдвойне уверенным, я держал мои папирусные свитки скрыто; но в один прекрасный день, когда мы находились в плавании из Рима в Капри, Сапожок обнаружил их. Когда он осознал, что он не может их прочитать, и что я отказываюсь читать их ему, гаденыш выбросил два рулона за борт в Средиземном море. Потребовалось все мое самообладание, что я имел, чтобы удержать себя от швыряния Сапожка вслед за ними. Так что это объясняет схематизм некоторых лет из этих воспоминаний.

Тем не менее, на дворе все еще год 770 от основания Города, когда сейчас я пишу, год, который стал поворотным пунктом в делах Агриппины, внучки императора Августа, и вызвал ряд трагедий, которые, в конечном счете, и возвели Сапожка на престол Рима.

Вскоре после триумфа на Германика была возложена миссия особой важности и приказано отправиться в Сирию, где, как представитель Тиберия, он будет осуществлять императорскую власть над всеми восточными провинциями. Агриппина была в восторге, так как это позволило бы ей играть роль императрицы, роль, на которую она считала себя божественно предназначенной. Нерон, Друз, и Калигула были вне себя от волнения от перспективы долгого путешествия и мечтаний о приключениях в сказочных землях Востока; и я оказался заинтригован не менее. А это несносное существо, Агриппина Младшая, была слишком маленькой, чтобы иметь какие-либо независимое мнение по данному вопросу; и если бы она его имела, то, несомненно, оно заключалось бы в том, что эта девчонка могла орать также раздражающе на Востоке, как и где-либо везде.

- Мы поплывем на большой триреме*, - объявил Сапожок. - Я слышал, как папа говорил об этом. Возможно, мы подвергнемся нападению пиратов. Мой предок Август Гай Юлий Цезарь, в честь которого я назван, был когда-то захвачен пиратами и его освободили за выкуп в двадцать талантов* серебра. Но он счел эту сумму недостойный для человека его важности и настоял на том, чтобы им заплатили за него двадцать пять талантов.

Трирема — класс боевых кораблей, которые использовались античными цивилизациями Средиземноморья, в особенности финикийцами, античными греками и древними римлянами.

Талант — единица массы и счётно-денежная единица, использовавшаяся в античные времена в Европе, Передней Азии и Северной Африке.

Лично я думаю, что этим не стоило бы так хвастаться. Если бы один из моих предков был таким глупым ослом, я должен был бы помалкивать об этом. Мне казалось, что двадцать тысяч динариев, что представляли собой, как я считаю, ценность равную двадцати серебряным талантам во времена Юлиев, и имели ценность значительно большую, чем стоил бы когда-либо любой из Цезарей. Если бы меня попросили заплатить двадцать тысяч динариев за всех римлян в мире, то я бы счел, что слишком сильно переплачиваю. Я считал, что они едва ли могли бы быть стоить и десятка сестерциев - будучи проданными лишь в качестве удобрения, но я подумал, что лучше держать эти оценки при себе.

Сестерций — древнеримская серебряная монета (со времён Августа — из медного сплава) достоинством в два с половиной асса.

Как только мы вернулись в Рим, Сапожку было разрешено довольно часто посещать преторианской лагерь в сопровождении наставника-репетитора со свитой рабов и вольноотпущенников, ибо это являлось частью политики Агриппины по содействию привязанности и лояльности имперских войск , которая проявлялась в такой степени в лагере в Германии, что легионеры угрожали бунтом, если их кумира отберут у них. Совершенно очевидно, что грубые солдаты боготворили маленького Цезаря, которому они дали имя Калигула, и Агриппина оказалась достаточно проницательной, чтобы поощрять это мнение по политическим причинам. В конце концов, она всегда стремилась править Римом: во-первых, как жена Германика, а позже, как мать императора; и любовь и верность легионов Рима являлись для неё большим шагом в этом направлении.

Сапожок и я, однако, не являлись политически мыслящими людьми: цель и глубины наших интриг должны были быть заметны Тибуру. К счастью для меня, мой юный хозяин разделял мою любовь к экс-гладиатору; и когда я напомнил ему, что наше путешествие наверняка будет означать конец наших отношений с Тибуром, будущий император объявил, что не поедет в Сирию.

- Не смешите меня, - сказал я. - Если Агриппина говорит, что вы поедете в Сирию, то вы непременно поедете в Сирию.

- Я буду кричать, - пригрозил он. - Я буду кричать всю дорогу до Сирии.

- Ты попросту охрипнешь, - сказал я. - Если бы вы стали больше использовать свои мозги и меньше рот, то смогли бы совершать все, не производя так много шума.

- Будь осторожен, раб! - стал увещевать он меня. - В один прекрасный день ты можешь зайти слишком далеко. Не забывай, мерзкий варвар, что ты обращаешься к Цезарю.

- Я знаю только то, что обращаюсь к избалованному ребенку, - сказал я, - и если вы не перестанете использовать словечки наподобие "раб" и "мерзкий варвар", я расскажу Агриппине, кто подложил лягушку в её постель. А теперь, если вы перестанете обзывать меня, я расскажу вам, как мы можем поехать в Сирию и по-прежнему будем видеть Тибура всякий раз, когда этого захотим.

- Это глупо, - сказал Сапожок. - Никто не сможет видеть на протяжении всего пути из Сирии в Рим, даже сам Цезарь.

- Нет, но мы могли бы взять Тибура с нами. Все, что вам нужно сделать, это сказать Агриппине, что вы хотите, чтобы Тибур сопровождал нас, а она скажет Германику - вот и все!

- Рад, что я придумал это, - сказал Сапожок.

День нашего отъезда, наполненный волнением, запомнился мне надолго. Мы поехали в доки по Марсовому полю* в таком великолепии, что почти могли соперничать с триумфальным парадом. Кавалерия и когорты преторианской гвардии шествовали впереди и позади нас; сенаторы, дворяне и всадники сопровождали нас, некоторые в колесницах, некоторые пешком; на улицах выстроились аплодируя тысячи горожан, ибо Германик и Агриппина были, несомненно, наиболее популярными людьми во всей Римской империи - весьма грустное замечание относительно интеллекта римлян.

Марсово поле — так называлась часть города Рима на левом берегу реки Тибр, первоначально предназначенная для военных и гимнастических упражнений.

Марсово поле был забито народом, а его зеленый дерн растоптан под бесчисленными сандалиями. Это место сформировало просторную и высокую, наносную равнину, лежащую вдоль берегов Тибра и застроенную театрами, банями, храмами и памятниками большого размера и красоты. У римлян, кажется, есть навязчивая идея строить все колоссальное. Может быть,то, что они сами низкорослые, в качестве замещения заставляет их создавать колоссов; или, быть может, таким образом они чувствуют, что и сами творят нечто - народ, который никогда не создавал ничего, кроме новых средств для уничтожения жизней, скопировавший все у греков, даже своих богов, которые прежде греческими, ныне получив латинские названия.

Спустившись с холма Палатин*, наша процессия прошла мимо Форума* справа; затем, свернув со Священного Пути*, наш путь лежал между храмом Сатурна* и базилика Юлии* и тянулся, таким образом, до Марсова поля.

Палатин — центральный из семи главных холмов Рима высотой 40 метров, одно из самых древних заселенных мест в Риме.

Форум — площадь в центре Древнего Рима, вместе с прилегающими зданиями.

Священный Путь — в древнем Риме, улица для торжественных процессий от Марсова поля к Капитолию.

Храм Сатурна — храм на Римском форуме, один из древнейших храмов Рима.

Базилика Юлия («дом базилевса, царский дом») — базилика на Римском форуме, место собраний римского сената, здесь также проходили судебные процессы, прежде всего это место для разбирательств о наследстве и имуществе.

Со мной и несколькими вольноотпущенниками в телеге ехал и Тибур, чье присутствие там свидетельствовало о власти Цезаря, ибо Цезарю, которому еще не было и шести лет, все же удалось доказать так часто повторяемое им самим утверждение, что все было в силе Цезаря - равно как и в результате нравоучений Агриппины.

Это был первый раз, когда я увидел Марсово поле, и я был впечатлен. Даже великие люди из Греции и Египта бредили красотой и великолепием зданий и памятников Марсова поля, так что не удивительно, что оно заполнило глаза маленького варвара мальчика удивлением. Я всегда думал, что это место гораздо более великолепно, нежели Форум, возможно, из-за обширного пространства, что оно занимало, позволяя каждой жемчужине его архитектуры выделиться персонально, без отвлечения на близлежащие памятники, дабы привлечь внимание лишь своей собственной красотой.

Множество людей толпилось и напирало с нетерпением, чтобы хоть мельком увидеть членов императорской семьи, так что потребовалось более двух полных когорт императорской гвардии и городской стражи, чтобы сдерживать их под контролем. Никогда раньше я не видел ни такого скопления людей, ни столького разнообразия национальностей и одежд. Были здесь и высокие, светлые галлы* и смуглые испанцы; черные эфиопы в длинных белых одеждах; волосатые германцы, облаченные в шкуры зверей; греки; евреи; бородатые и смуглолицые мужчины в бурнусах* из пустынь Аравии - представители всех рас мира, которые проживали в Римской империи. Были и римляне в коротких туниках с поясом на талии - плебеи и рабы, последние из которых отличались белыми туниками. И в этой большой толпе виднелись даже тоги люда более процветающего. всех национальностей, женщины и дети, а также как и мужчины. Толпились лоточники и разносчики сладостей - тортов,пирожных и фруктов, расхваливая свои товары; на дальней окраине толпы, маленькие группы людей окружали факиров, жонглеров, или других артистов. Это было, в целом, добродушное, хорошо ведущее себя множество людей, которые, по-видимому, чувствовали себя здесь счастливыми и довольными, словно они наблюдают за беззащитных людьми, брошенными в амфитеатр на растерзание диким зверям.

Галлы — племена кельтской группы, жившие на территории Галлии, в нынешней Франции, Бельгии, части Швейцарии, Германии и Северной Италии, с начала V в. до н.э. до римского периода.

Бурнус — плащ с капюшоном, сделанный из плотной шерстяной материи, обычно белого цвета.

Я так широко распахнул глаза от удивления, вертя головой справа налево и обратно, пытаясь увидеть все сразу, что внимание Тибура было привлечено ко мне.
- Никогда не бывал здесь раньше, сынок? - спросил он.

- Никогда. Это просто замечательно!

- Ну, а вон то здание слева, - сказал он, - театр Марцелла*. Август построил его около сорока лет назад в память своего племянника, который умер лет за десять до этого, в возрасте двадцати лет.

Театр Марцелла — театр близ правого берега Тибра в Риме, строительство которого было задумано Юлием Цезарем, а осуществлено Октавианом Августом.

- Красиво, - сказал я. - Август, должно быть, очень его любил. Вызнали его, Тибур?

Тибур поклялся великой клятвой, но рассмеялся.
- Сколько же мне лет, ты думаешь, чтобы я знал парня, который умер пятьдесят лет назад?

Я никогда не думал о подобных вещах, но, как и большинство детей, я считал всех взрослых ужасно старыми.
- Я не знаю, - сказал я.

Тибур указал на красивое здание справа от нас, портик*, охватывающий два храма.
- Я мог бы примерно знать старушку, в честь которой было установлено это, - сказал он. - Она умерла всего двадцать восемь лет назад. Тогда мне был один годик.

Портик — крытая галерея, перекрытие которой опирается на колонны, поддерживающие его.

- Кем же она была? - спросил я.

- Октавией*, - ответил он.

Октавия (69 - 11 годы до н.э.) — древнеримская матрона, одна из самых известных женщин в римской истории, уважаемая и почитаемая современниками за её преданность, благородство, гуманность и сохранение традиционных римских женских добродетелей.

- А кто такая Октавия?

- Любой человек мог бы сказать, что ты варвар, - фыркнул Тибур. - Она была сестрой императора Августа; один из её мужей тоже некоторое время был императором. Он развелся с ней, и стал жить с дамой по имени Клеопатра, правя Египтом; и она была очень плохой, как все говорили. Мой отец увидел её, когда она пришла в Рим. Он сказал, что там было не так уж и много, на что смотреть. Но в ней несомненно что-то было: ибо два Цезаря пали, сражаясь за неё.

Сразу же позади портика Октавии располагался Цирк Фламиния*, а следующее здание впереди нас справа — театр Помпея*; он вмещает около десяти тысяч человек.

Цирк Фламиния — большое, выстроенное круговую здание в древнем Риме, расположенное в южной части Марсова поля недалеко от реки Тибр.

Театр Помпея — театр в Риме. Идея заложить театр возникла у Гнея Помпея Великого во время посещения Митилен на Лесбосе в 63 году до н.э.

Сам театр представлял из себя красивое здание из камня, мрамора и лепнины. Он состоит из храмов, портиком, а также большой зал, который Сенат использует для заседаний.

- Вот где был убит Юлий Цезарь, сказал Тибур. - А вон там, прямо к северу отсюда, видите ли вы большой холм и статую рядом с банями Агриппы*?

Бани Агриппы (термы) — первые великие термы, построенные в Риме. Термы были названы в честь построившего их Марка Випсания Агриппы — зятя и наследника Октавиана Августа.

Я рассказал ему, что сделал. Это была огромная, коническая насыпь земли, покрытая вечнозелеными деревьями и увенчанная постаментом из скульптурного мрамора. На этой вершине возвышалась статуя человека.

- Это мавзолей Августа*, - объяснил Тибур. - Статуя этого парня возвышается на двести двадцать футов над землей. У её основания расположены огромные могильные камеры, где покоится его прах и четырнадцать меньших по размеру камер для членов его семьи.

Мавзолей Августа — мавзолей, построенный Октавианом Августом на Марсовом поле в Риме.

- Многие здания здесь выстроены только для праха, - прокомментировал я. - Подумать только, сколько денег и труда они потратили на это.

Тибур посмотрел на меня с удивлением.
- А это забавная идея, - сказал он и почесал голову, как будто задумавшись над этим вопросом.

Но вскоре мы прибыли в док, где была пришвартована большая трирема; и с этого момента я глядел во все глаза на судно, которое должно было быть моим домом в течение трех долгих недель. Я никогда не видел такого большого корабля, и мне не представлялось возможным, что такой монстр сможет плавать по воде, и что весла или паруса мог доставить его в далекую Сирию.

Будучи простым мальчишкой, я хотел бы облазить повсюду этот большой корабль с того же самого момента, когда мы вошли на его борт, и не бросать этого занятия до того, пока я не побываю во всех его частях от галереи скамей рабов внизу до самого верха башни в носовой его части, с которой солдаты бросали свои копья во врагов во время войны, потому что это был военный корабль - и на нем мы должны были путешествовать.

Когда мы поднялись на борт, офицеры и солдаты в полной форме и доспехах вытянулись по струнке и императорский стяг был поднят на мачте. Два больших квадратных парусов были еще свернуты, но даже в этом случае корабль являл собой великолепнейшее зрелище, окрашенный в яркие цвета, его бронзовый клюв сверкал на солнце, а над ним, вырезанное из слоновой кости, располагалась рельефная фигура, которая была изображением божества-покровителя.

После того как я заглянул в каждую комнату, которая была не заперта, и подивился великолепию корабля, я снова вышел на палубу; и там я обнаружил Тибура, опиравшегося на перила, стоя на берегу реки.

- Какой чудесный корабль! - сказал я ему.

- Это хороший военный корабль, - сказал он, - но всего лишь здоровая лохань по сравнению с некоторыми другими. Я бы держал пари, что Агриппина снова станет ворчать, что он не достаточно большой или великолепный, чтобы подходить её рангу. Она бы хотела пожелать себе такой корабль, какой, говорят, Гиерон*, тиран Сиракуз, построил для себя в древности.

Гиерон I — тиран Сиракуз, что в Сицилии, из династии Диноменидов, правивший в 478 - 466 гг. до н э. Обладая огромными средствами, Гиерон I вёл в Сиракузах большое строительство.

- Но как может существовать корабль прекраснее этого? - потребовал я.

Тибур фыркнул неодобрительно.
- Это всего лишь гребная лодка в сравнении с ним. Почему же тогда корабль Гиерона имел двадцать рядов весел и три входа. На каждой стороне от среднего входа размещалось по тридцать апартаментов для мужчин, каждые из которых были снабжена четырьмя ложами. Комната для моряков была достаточно велика, вмещая до пятнадцати диванов и состояла из трех палат, каждая из которых содержала кушетки.Полы всех этих комнаты были покрыты мозаикой из всевозможных видов мозаичных камней, на которых изображалась в прекрасной манере вся история Илиады*. Вдоль верхнего прохода тянулся спортивный зал, а также разнообразные коридоры всякого назначения, во всех отношениях соответствующие величине судна. Здесь было высажено много садов, содержащих все виды растений, под тенью крыш из свинца или плитки. Были также и палатки, покрытыми побегами из белого плюща и виноградной лозы, корни которых произрастали в бочках, заполненных землей. Рядом со всем этим был храм, посвященный Венере, с тремя диванами и полами из агата и других красивых камней всякого рода, которые только могли быть найдены в Сицилии.

Илиада — древнейший из сохранившихся памятников древнегреческой литературы, эпическая поэма, приписываемая Гомеру. Описывает события Троянской войны.

Тут находилась также гостиной с пятью креслами и книжным шкафом; и ванной комнаты достаточно большая для трех лежаков, всех выполненных из тавроменианского* мрамора. Было и много комнаты для солдат и для людей, которые заведовали водяными насосами; и в дополнение ко всему, что я рассказал вам, с каждой стороны там располагались стойла для десяти лошадей с помещениями для хранения корма лошадей, упряжи, а также оружие и вещей всадников и их обслуживающего персонала.

Тавромений — античный город на восточном побережье Сицилии, на склоне горы Тауро.

Рядом с носовой частью корабля находилась емкость, содержащая две тысячи мер питьевой воды, а также прилегающий к ней большой бассейн с морской водой, в котором плавало большие количества рыбы.

- Это, сынок, когда-то был корабль.

Я думал, что Тибур лжет, но много лет спустя прочитал подобное описание известного корабля Гиерона I, тирана Сиракуз, и узнал, что Тибур лишь повторил чужую ложь.

Когда я стоял там, у перил триремы, слушая Тибура, мои глаза пожирали красивую панораму холмов на той стороне реки; а потом они опустились к желтому потоку Тибра, несущему свои воды вниз к морю, словно нечто нечистое - какая-то гибельная, всепожирающая змея, извилистая, бесшумная, всемогущая и символизирующая собой злую империю Рима, который растянулась, чтобы обхватить и задушить весь мир в своих кольцах.

И сразу же, двигавшийся медленно мимо меня в потоке, я увидел обнаженный человеческий труп, плывущий лицом вниз.
- Смотри! - крикнул я Тибуру и указал.

- Какого-то беднягу задушили и бросили вниз с Гемониевых ступеней, чтобы зацепить и выкинуть в Тибр, - сказал бывший гладиатор.

- Почему? - спросил я.

Тибур пожал плечами.
- Какой-то преступник, возможно, - сказал он, - или, быть может, тот, кто имел свои собственные виды дабы навредить императору. Я сомневаюсь, что он был пленным варваром, так как после Германика пока еще не проводили никаких триумфальных шествий.

Мое сердце остановилось, и я вдруг ощутил холод.
- Неужели они поступают таким образом с теми, кто следуют в цепях за колесницей победителя? - спросила сквозь пересохшие губы дрожащим языком.

Тибур кивнул. Теперь я знал, что случилось с моим отцом и матерью, и ненависть к Риму и его цезарям захлестнула меня - большая волна горечи, что никогда больше не отступала. Я повернулся и пошел прочь. Мне хотелось побыть в одиночестве; и, в одиночку, я затем посвятил свою жизнь лишь одной цели - мести: ибо когда-нибудь я убью Цезаря.

Глава 6

A.U.C.770-771-772-775 [A.D.17-18-19-22] — 770-771-772-775 год от основания Города [17-18-19-22 год от Рождества Христова]

Мы плыли по Тибру, гребцы налегли на свои весла достаточно усердно для того, чтобы дать кораблю необходимую скорость быстрого маневрирования, а затем, выплыв из гавани в Остии* мы вышли прямо в синее Средиземном море. Здесь были подняты два больших великолепных паруса - квадратные паруса цвета слоновой кости, окруженные по периметру окантовкой фиолетового цвета, на которую был нанесен орнамент; и почти на полную ширину каждого паруса раскинулось изображение огромного римского орла пурпурного цвета. Должно быть, у нас был поистине великолепный вид с небольшого расстояния - паруса, раздуваемые ветром, три ряда вёсел, движущихся в полном единстве, солнечный свет, стекающий с безоблачного неба на металл и слоновую кость, и веселая расцветка корпуса, все наши вымпела и прапора, полощущие на ветру. Это было самое благоприятное начало путешествия, которое должно было закончиться настоящей трагедией.
_____________
Остия — римский город в Лацио, в устье Тибра; главная гавань Древнего Рима, традиционно считавшаяся также его первой колонией. Остия переводится с латыни буквально как уста, устье.

Все были веселы и счастливы, даже Агриппина. Германик, как обычно, был добр ко всем. Я не удивлён почему все люди его так любили. Если бы у него было больше здравого смысла! Он уже составлял планы, которые сами по себе были достаточно невинными, но в дальнейшем должны были испытать терпение Тиберия и укрепить его убеждение в том, что Германик заслуживает так же мало доверия на посту государственного деятеля, как и в свою бытность генералом.

Вместо того, чтобы немедленно и безотлагательно направиться на свой пост, он остановился на островах Сицилия и Крит для осмотра достопримечательностей, а затем отправился в Александрию, куда мы и прибыли после продолжительного трехнедельного плавания.

В Египте мы поднимались по Нилу, посещая храмы, гробницы, пирамиды и Сфинкса, который оказался великим львом с человеческой головой.

Германик был в зените своей славы, но Агриппина снова ворчала, потому что во время нашей остановки в Сиракузах* на острове Сицилия первое облако появилось на горизонте этого странного мира, который был слишком чудесным, чтобы являться правдой. В Сиракузы пришла весть, что Тиберий отозвал Силана** из Сирии и назначил вместо него губернатором Гнея Пизо***.
____________________
Сиракузы — одна из первых эллинских колоний на восточном берегу Сицилии. Впоследствии самый большой и богатый город на Сицилии.
Марк Юний Силан (14 — 54 гг. н.э.) — древнеримский государственный деятель. Силан происходил из знатного плебейского рода Юниев.
Гней Кальпурний Пизо (43 г. до н.э. — 20 н.э.) — римский государственный деятель во времена правления императоров Августа и Тиберия.

- Он поставил Пизо шпионить за тобой, - услышал я, как Агриппина говорит это Германику.

- Я думаю, что Тиберий лишь пожелал дать мне опытного управляющего для работы вместе со мной и разделения бремени ответственности, - возразил Германик.

- Чушь! - воскликнула Агриппина. - Пизо никогда не работал ни с кем, он высокомерный и самонадеянный, а его жена меня ненавидит. Запомни мои слова, Тиберий замышляет твою гибель. Не будь дураком. Избавься от этого человека.

Когда же мы все, наконец, собрались в Сирии, после того, как экскурсия Германика по достопримечательностям была прервана коротким посланием от императора, а строгая критика Агриппины, обращённая в отношении к Пизо и Планцинии, его жены,оказалась совершенно оправданной. Пизо был упёртым, как баран, и к тому же являлся эгоцентричной задницей, и Планциния же оказалась дамой злобный, ревнивый, нарушительницей спокойствия. Тиберий однозначно совершил роковую ошибку.

В конце 771 года у Агриппины родилась еще одна дочь. Это событие немного утихомирило обычный стиль поведения Агриппины на несколько недель, но затем она снова вернулась на битву в полной боевой раскраске.

Нового ребенка назвали Юлией Ливиллой. Почему им так захотелось увековечивать имена парочки этих семейных прелюбодеев, было совершенно вне понимания моего варварского разума. Казалось, это был циничный трюк над невинным младенцем, которая, вероятно, обречена была стать взрослой безумной нимфоманкой и так, не будучи заклейменной ещё при рождении. На самом деле, после того, как её сослали вместе с сестрой Агриппиной Младшей за заговор против Калигулы после того, как он сел на трон, её смерть была вызвана Мессалиной, женой Клавдия, императора, который наследовал Калигуле, в том же году, когда сам Калигула умер.

Интересно отметить, что Мессалина, сама будучи одной из самых известных прелюбодеек всех времен, должна была стать причиной смерти Юлии именно на почве прелюбодеяния!

С какой же гордостью будущие римляне смогут указывать на своё наследие. Эпилепсия, безумие, золотуха, прелюбодеяние, убийство и кровосмешение будут являться их неотъемлемым имперским наследием.

В 772 году в Антиохии, столице Сирии, вспыхнула ссора между Германиком и Пизо, воспламенённая и разгоревшаяся до белого каления Агриппиной и Планцинией, а затем Германик приказал Пизо покинуть провинцию, и вскоре после этого последний отправился в Рим.

Почти сразу же после этого Германик заболел и умер. Я думаю, что с этого момента скрытое безумие Агриппины стало единственным побуждающим фактором в её жизни.

- Он был отравлен, - кричала она. - Это работа Пизо и Планцинии, действующих как агенты Тиберия.

Её громкие обвинения были безумными, но подобные слова император, менее терпимый, чем Тиберий, мог бы уничтожить её. Она заставила положить тело Германика обнаженным в общественном месте, чтобы доказать, по некоторым признакам обесцвечивания на теле, что он был отравлен; и хотя такого доказательства не обнаружилось, вдова была зациклена на своей болезненной теории.

Я расскажу об одном страшном переживании в нашем долгом путешествии обратно в Рим, во время которого мы прошли мимо корабля, везущего Пизо, назад в Сирию. Если бы я был римлянином, то по-прежнему краснел бы от воспоминаний о том моменте, когда два корабля проходили близко друг к другу, когда их предводители на борту кричали оскорбления и обвинения друг другу. Но я благодарю богов за то, что я варвар и поэтому не чувствую никакой ответственности за действия римлян.

Я немного отвлекся от рассказа о Сапожке, потому что события, о которых я рассказал, непосредственно касались его жизни и, несомненно, в то же самое время имели определенное отношение к его будущему, поскольку смерть его отца устранила еще одно препятствие к его пути к трону. Это также определенно пролило свет на черты его характера, ибо он не проявил абсолютно никакой печали, а в действительности же я верю, что Нерон Цезарь был доволен. Агриппина была убита горем, потому что я уверен, что она искренне любила своего мужа - единственная искупительная черта, которой она обладала для меня. В этой скорби мы с Агриппиной на этот раз были согласны - ведь я тоже потерял друга, к которому испытывал настоящую любовь.

В течение десяти лет мы жили в Риме в доме Агриппины, где мы с Калигулой проводили наши занятия. Здесь имелась прекрасная библиотека, где я имел доступ к произведениям таких людей, как Цицерон* (я сомневаюсь, что Агриппина знала, что там есть его произведения), поэт Квинт Гораций Флакк** и историк Тит Ливий***. Я также читал по-гречески сочинения философа Аристотеля, поэта Гомера, чьи «Илиада» и «Одиссея» побудили меня стать поэтом (чего я впрочем, никогда не делал), драмы Аристофана**** и Еврипида*****, которые определили меня как драматурга (с идентичными результатами); но то, что доставило мне самое огромное удовольствие, было изучением удивительных работ Евклида******, великого греческого геомерта. Я думаю, что это были самые счастливые дни, которые я провел в Риме.
____________
Марк Туллий Цицерон (106 до н.э. — 43 до н.э.) — древнеримский политический деятель, оратор и философ.

Квинт Гораций Флакк (65 до н.э.— 8 до н.э.) — древнеримский поэт «золотого века» римской литературы.

Тит Ливий (59 — 17 год н.э.) — древнеримский историк, автор частично сохранившейся «Истории от основания города».

Аристофан (444 — 380 годы до н.э.) — древнегреческий комедиограф, прозванный «отцом комедии».

Еврипид (480 — 406 годы до н.э.) — древнегреческий драматург, крупнейший (наряду с Эсхилом и Софоклом) представитель классической афинской трагедии.

Евклид (около 300 года до н.э.) — древнегреческий математик, автор первого из дошедших до нас теоретических трактатов по математике.

Тибур был с нами. Императора охраняла часть Имперской Гвардии, размещавшаяся в доме в качестве защиты Агриппины и ее детей (она же настаивала, чтоб они находились там только, чтобы шпионить за ней, а, возможно, и убить её), и Тибур был одним из их числа. Его особой обязанностью являлось следить за Сапожком, поэтому он сопровождал нас везде, куда бы мы не пошли.

Когда Калигуле было около десяти, он увлекся созерцанием кровавых состязаний на арене. Не было таких игр, которые не видел Сапожок, Тибур и я, сидя в императорской ложе, которую мы очень часто занимали сами, поскольку Тиберий ненавидел подобные зрелища, а Агриппина редко ходила вообще куда-либо. Иногда там присутствовали Нерон и Друз и часто приходил их дядя Клавдий.

Клавдий был забавным старым болваном, чем-то вроде литературного дилетанта. Он был склонен произносить очень плохие шутки и сам смеяться над ними. Агриппина и её последователи считали его глупым и насмехались над ним по всякому, но, возможно, их презрение к нему было связано с тем, что он был только развратным, но не эпилептическим. Даже Тиберий, очевидно, считал его не совсем на своём месте, потому что всегда старательно игнорировал его. Все это являлось преимуществом Клавдия, поскольку оно дарило присущую лишь ему безвредность, которая уберегала его от яда и кинжала. Думаю, он сознательно носил эту маску, как щит против этих двух дециматоров* из императорской семьи - и в итоге он смеялся последним, поскольку все они умерли насильственной смертью, а Тиберий Клавдий Друз Неро Германик стал императором Рима, он сам и все его имена.
_______________
Дециматор — военный термин, обозначающий средство массового поражения.

Мне всегда нравился этот старик (ему было чуть больше тридцати в то время, но он казался мне старым, и, наверное, теперь, когда я пишу эти строки, я думаю о нем больше в его более поздние годы, после того как он сам стал императором). Он был простым и добрым. Он не называл меня ни рабом, ни варваром, но обращался со мной как с тем, кем я и являлся: энергичным и умным мальчиком.

Иногда на гладиаторских играх Тибур становился настолько взволнованным, что с трудом ему удавалось не выпрыгнуть на арену, чтобы показать неумелому сопернику, как быстрее убить льва или другого гладиатора, и в такие моменты его громоподобный рёв раздавался над всем амфитеатром, как голос Юпитера Тонанса - Юпитера Громового, когда он озвучивал свои проклятия или советы.

Публика любила это и ждала, и приветствия, звучавшие для Тибура, часто заглушали те, кто предназначались для победителя. Они все смотрели на большой палец Тибура - когда он показал вверх, их пальцы также указывали вверх, а когда он указал вниз, они тоже опускались вниз, а какой-то бедолага получал свой смертельный удар.

Иногда, также и Друз, сын Тиберия, посещал игры вместе со своей женой, Ливиллой, сестрой Германика; и довольно часто с ними был человек, которого я сильно ненавидел, потому что мы, рабы, часто слышали о нём много вещей, о которых не знала широкая публика или даже сам император. Этот Луций Элий Сеян* был утонченным лизоблюдом и подлецом, который быстро пробился к добрым милостям императора и пытался, как знали наши рабы, завоевать чувства Ливиллы.
________________
Луций Элий Сеян — (20 год до н.э.— 31 год н.э.) — государственный и военный деятель Римской империи, командующий преторианской гвардией.

Я вынужден упомянуть это воспоминание об этой рептилии в этих мемуарах, хотя его имя не стоит даже цены папируса, на котором оно написано, потому что именно он, возможно больше, чем любой другой, приложил руку в прокладывании пути для восхождения на престол Калигулы, и он проложил его трупами тех, кто был уничтожен его интригами и подкупом. Кровавая дорога, простирающаяся от его злого ума до трона Рима, предназначалось не для ног Сапожка, а для стоп самого Сеяна, и я уверен, что только смерть этого человека спасла Калигулу от судьбы других, кто стоял на пути его честолюбия.

За все эти годы мы часто бывали во дворце Тиберия, который проявлял значительный интерес к благополучию детей Германика. Император во многом стремился продемонстрировать свое сочувствие Агриппине и её семье, несмотря на то, что он, должно быть, хорошо знал, что она постоянно замышляет против него, как знали почти все в Риме. Сто раз я слышал её речи в присутствии смешанной компании патрициев, вольноотпущенников и даже рабов, заявляющей о своей убежденности, как если бы это было доказанным фактом, что Германик был отравлен по инициативе Тиберия, и что ни один из членов божественной семьи Юлиев не был в безопасности, пока жив император. Только безумный ум мог бы навлекать на себя подобный риск, и только очень добрый и терпимый человек мог бы вынести её наговоры и оскорбления так, как это сделал Тиберий.

В Риме издавна возникла мода унижать Тиберия и обвинять его во всяческих жестоких и бесчеловечных актах. Семена для этих клеветы были посеяны этой сумасшедшей женщиной и её последователями, и они были приняты и распространены теми бесчисленными умами, которые питаются злыми слухами, но я могу вас заверить, хотя и не питаю никакой любви ни к цезарю, ни к другим римлянам, что в большинстве позорных обвинений, выдвинутых против него, практически нет истины, и что Тиберий по своей природе был благородным человеком и великим императором. Он был непопулярен среди народа, потому что он не любил кровавые игрища в цирке и не тратил бы огромные суммы на бесплатное развлечение населения, ибо подобные увеселения продолжались бы по три-четыре дня, и могли истощить до 500 000 сестерций из государственной казны. Патриции же не любили его из-за его непреклонной гордости высокого рождения и благородной крови и его презрения к их льстивому низкопоклонству. Раб в императорском доме знает об истории гораздо больше, чем все историки.

Я нашёл в своих заметках одну ссылку на обед, который дал Тиберий в 775-ом году, на котором произошел инцидент, который ясно указывал на то, до чего заблуждения Агриппины о её постоянном преследовании довели искаженный рассудок этой женщины. Это было на небольшом семейном ужине, неофициальном мероприятии, на котором все гости сидели за столом на стульях, а не лежали на кушетках, в соответствии с глупым и неудобным обычаем богатых римлян при ужине.

Там присутствовали Ливия, мать императора, Антония, мать Германика, Агриппина с её старшими детьми Нероном, Друзом, Калигулой и Агриппиной Младшей, которой было тогда семь лет, которая являлась столь же неприятной, как и когда ей было два, когда Калигула толкнул её в бассейн, но она, к сожалению, не утонула из-за моего непродуманного вмешательства - акт, о котором я всегда сожалел.

Как обычно, я стоял позади Калигулы. Я уже получил его почести ранее в этот же день, решив проблему геометрии, которая полностью его ошарашила, но перед самым обедом я превзошел его в игре в кости, выиграв у него сто сестерций*. Чтобы удовлетворить свою злобу, он заставил меня попробовать каждое блюдо, которое ему подали, прежде чем сам прикоснулся к нему.
______________________
Сестерций — древнеримская серебряная монета достоинством в два асса и один семис, что и зафиксировано в её названии. Дословно оно означает «половина третьего», то есть "два асса и половина третьего".

Это была плохая шутка в лучшем случае и злобная пародия на Тиберия. И это было также чрезвычайно несвоевременным, как окончательно было продемонстрировано событиями будущего, но император лишь действительно воспринял это как шутку и высмеял нас обоих, Калигулу и меня, говоря, что он установит мою статую на Форуме, если мне не удастся пережить это суровое испытание.

Во время всего приема пищи, от закусок до третьей перемены блюд, Агриппина ни разу не заговорила. Она просто сидела, угрюмая и сердитая. После того, как Тиберий предложил мола сальсу домашним богам, подали выпечку, кондитерские изделия и фрукты, затем Тиберий выбрал особенное яблоко и любезно передал его Агриппине.
___________
Мола сальса - букв.«соленая мука» представляла собой смесь грубого помола из поджаренной пшеничной муки и соли, используясь в каждом официальном жертвоприношении древнеримской религии.

Ни слова не говоря, она повернулась и передала его рабу, стоявшему за её стулом. Наступил момент напряженной и страшной тишины; затем Тиберий повернулся к Ливии.
- Разве удивительно, - сказал он, - что я буду строго относиться к тому, кто подобным образом публично выставляет меня отравителем?

И как социальное событие, остаток вечера не увенчался успехом.

Глава 7

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Когда мне было семнадцать лет, одно событие выпало на мою долю в 776 году, благодаря которому я почувствовал себя мужчиной. Если бы я был сыном римского гражданина, я тогда должен был быть облечен в тогу вирилис*, простое белое одеяние взрослого мужчины. Однако, будучи рабом, я продолжал носить простую белую тунику раба, и мне не казалось, что я когда-либо обрету достоинства ношения этой тяжелой, неудобной и смешной одежды, которую даже благороднейшие римляне снимали с себя с облегчением, когда этикет или каприз императора позволяли им это делать.
______________
Тога вирилис («покрывало зрелости») — в древнем Риме, тога которую надевали молодые римляне по достижении совершеннолетия.

На самом деле, Калигула часто говорил мне, что он никогда не освободит меня, и поскольку это было бы первым шагом к возможному получению гражданства, я чувствовал, что мне нечего бояться. Я и не хотел быть гражданином Рима. Я не хотел быть вольноотпущенником. Мне было гораздо лучше быть рабом. Моей же единственной целью было вернуться в Британию и снова жить счастливой, беззаботной жизнью варвара. Я тосковал по охоте на кабана, медведя, волка и благородного оленя в дубовых лесах моей родины, и мечтал о том,чтобы снова почувствовать под своими ногами шаткую и колеблющуюся боевую колесницу, когда она обрушивается на врага, чувствовать запах кожи, пот лошадей и бойцов, видеть кровь, проливаемую в честной битве, а не на жестоких гладиаторских играх амфитеатра.

Калигуле было уже одиннадцать лет, и на какое-то время он перестал требовать моего постоянного присутствия при нём, так что теперь у меня иногда имелась свобода действий. Отчасти это было связано с тем, что я до сих пор опережал его в своём обучении, и при сравнение моих декламаций с его доказательство этого смущало его, в результате чего Сапожок своим повелением запретил мне посещать его занятия со своими наставниками. Он указал в качестве причины то, что ниже его достоинства было разделять свои уроки с рабом.

Пользуясь моим свободным временем, Агриппина часто посылала меня по поручениям. Её отношение ко мне постепенно претерпевало изменения. Она выросла до того, чтобы терпеть меня как неизбежное зло, как может, лишь человек с зудом, терпеливо переносящий свои страдания. Корень её враждебности ко мне мог быть только ревностью к зависимости Калигулы от меня, усугубленной, пожалуй, отсутствием раболепия с моей стороны, которое она, без сомнения, считала недоброжелательным качеством в рабом. Ее совершенно не волновало то, что я был правнуком Цингеторикса, но это очень беспокоило меня.

Однажды она отправила меня по поручению, во время выполнения которого я стал свидетелем события, которое предвещало события, которые должны были иметь чрезвычайно вредные последствия для царствования Тиберия и истории Рима; и по возвращении домой я испытал приключение, которое в конечном итоге принесло мне самое большое счастье, которое я когда-либо знал в своей жизни, и самое сильное горе.

Я должен был отнести письмо в дом Сеяна; и это само по себе было странным, так как Сеян был теперь любимцем императора и должен был, только по одной этой причине быть предан анафеме со стороны Агриппины. Что было в письме, я, конечно, не знаю. Нельзя сказать, что её безумный мозг смог бы вообразить, что такого написать врагу, но я совершенно уверен, что это явно была не любовная записка. Из того, что я увидел в тот вечер в доме Сеяна, это могло быть каким-то предупреждением или угрозой.

Не торопясь, я спустился с Палатинского холма, послонялся перед богатыми магазинами ювелиров, флористов и парфюмеров на склоне Священного пути. Магазины ювелиров очаровывали меня больше всего, потому что мне казалось немыслимым, что во всем мире может быть достаточно денег, чтобы купить даже часть того, что было выставлено там; и я знал, что в этих магазинах было намного больше богатств, которых я не видел.

Там были представлены железные перстни для мужчин и золотые кольца для сословия эквитов*, а также множество бесчисленных безделушек, призванных привлечь внимание женщин. Были броши, изготовленные с изумительным мастерством и с драгоценными камнями, которыми была закреплена на плечах стола**; были также браслеты, цепочки, ожерелья и серьги такой чудесной красоты, что у меня чуть было не перехватило дыхание. В окне одного магазина была представлена великолепная жемчужина, которую Юлий Цезарь, будучи благосклонным императором, как говорят, подарил Сервилии***, и за которую он, как утверждали, заплатил шесть миллионов сестертий.
_____________
Эквиты (Всадники) — одно из привилегированных сословий в Древнем Риме. Первоначально в царскую эпоху и в ранний республиканский период это была сражавшаяся верхом патрицианская знать.

Стола — у древних римлян одежда замужней женщины матроны, представлявшая собой тунику, которая надевалась поверх исподней туники и доходила до лодыжек.

Сервилия Старшая, (104 — 42 годы до н.э.) — римская матрона, любовница Гая Юлия Цезаря, мать его убийцы Марка Юния Брута.

Я все еще слонялся по городу, потому что мне не хотелось возвращаться в дом Агриппины и в компанию Калигула раньше, чем я должен был, я вошел в Форум, который всегда является местом интереса и активности. Я остановился перед Базиликой Юлия* чтобы посмотреть на игроков в нарды на мостовой у внешней колоннады. Немного дальше, несколько человек играли в кости, и если они играли на деньги, этого не было заметно, потому что на них посматривал городской блюститель порядка.
__________
Базилика Юлия — базилика на Римском форуме, место собраний римского сената, здесь также проходили судебные процессы, прежде всего это было место для процессов о наследстве и имуществе.

Ко мне подошел нищий и попросил денег. Он был очень стар. У него была доска, на которой оказалась грубо нарисованная сцена с изображением кораблекрушения. Старик сказал мне, что он был моряком на этом корабле. Как это было связано с тем, что превратился в нищего, он не объяснил, и почему это должно было давать ему право требовать милостыню. Я подумал, что он мошенник, но всё равно дал ему медяк. Затем я услышал крик, призывающий всех и вся, чтобы подойти и увидеть двуглавого ребенка. Это, конечно, тоже было мошенничеством и, при этом, плохо сделанным - оказалось, что это мумифицированная голова маленькой обезьяны, пришитая к шее другой обезьяньей мумии. Когда стало вечереть я прошёл мимо «азиатского гиганта» и «русалок» и продолжал свой путь к дому Сеяна;миновав группы людей, читающих ежедневные новости, размещенные на доске объявлений, и других, сплетничавших о каком-то новом скандале и споривших о соответствующих достоинствах Голубой и Зеленой скаковой конюшни, или просто споривших о чём-то. Римляне любят слышать только себя, когда разговаривают.

Уже опускались сумерки, когда я подошел к дому Сеяна. Раб ответил на мой стук и спросил, чего я хочу.

- Я доставил письмо от Агриппины для Сеяна, - сказал я.

Он велел мне войти, а затем резко ткнул пальцем в направлении общего перистиля.
- Благородный Сеян там, - сказал он.

Я подумал, что это довольно расхлябано со стороны раба, признавать мои слова таким образом и направлять меня к своему хозяину, не получив сначала разрешения последнего, но поскольку это не мое дело, я двинулся туда, куда меня направили. И, конечно, я подошел к боковому входу, который вёл прямо в коридор, открывавшийся в перистиль.

Пока ещё было не совсем темно, но уже и не очень светло. И, когда я дошел до конца коридора до одного из углов портика, который окружал бассейн, я остановился, чтобы осмотреться, в поисках Сеяна. И хорошо для меня, что я сделал это. Если бы я не сделал этого, то точно не был бы жив сегодня, ибо я увидел Ливилию, жену Друза, сына Тиверия, в объятиях Сеяна.

Они были так горячо заняты друг другом, что не заметили меня , и я быстро вошел в темноту коридора. Через мгновение я нашел раба, который впустил меня и вручил ему письмо.
- Я не смог найти вашего хозяина, - сказал я. - Вы можете отдать ему это, когда сами увидите его.
Я вздохнул с облегчением, когда вышел в прохладный воздух римской ночи.

То, что я увидел, наполнило меня печалью в отношении Тиберия. Что же касается Друза, он, вероятно, и сам держал жену другого мужчины в своих объятиях, которая также была развратной и распутной, поэтому я не очень-то сочувствовал ему. Но бедный старый Тиберий! Этот человек, которого он оделял почестями и могуществом, соблазнял жену его сына. Но это был Рим: это были римляне. Я же был, как всегда, горд тем, что являюсь варваром.

Было очевидно, что я слонялся уже слишком долго, потому что было уже совсем темно, когда я пробирался по узким улочкам города, даже не имея при себе факела. Рим был тогда, как и до сих пор, захвачен ворами и разбойниками с наступлением ночи - людьми, которые не колеблясь могут ударить по голове или перерезать вам горло за сестерций или даже меньше.

Однако я не боялся. Я был крупным для своего возраста, довольно сильным и подвижным, два последних атрибута были значительно развиты обучением в фехтовании и боксе, предоставленном мне Тибуром, и, наконец, не в последнюю очередь, я правнук Цингеторикса. Тем не менее я шёл, цепко глядя по сторонам, потому что даже правнука Цингеторикса можно ударить сзади.

Я как раз проходил мимо узкого переулка, когда услышал крик. Это был крик испуганной женщины, и к нему примешивались грубые голоса и проклятия мужчин. Если бы у меня был здравый смысл, я должен был бы продолжать заниматься своими делами, но я не сделал ничего подобного. Вместо этого я сделал самое глупое, что, возможно, мог бы совершить - я быстро побежал по переулку в сторону криков и вскоре натолкнулся на двух молодых головорезов, пытающихся затащить девушку в дверной проем.

Она перестала кричать, поскольку один из мужчин зажал ей рот рукой, но брыкалась и боролась против них, и это было очевидно,ибо задержало их настолько, что я догнал их прежде, чем они смогли бы протащить свою жертву через дверной проем.

Один из мужчин ударил её по голове, когда я подбежал, и почти одновременно мой кулак треснул его в ухо. Он опустился мешком, а затем другой парень, отшвырнув девушку в сторону, ринулся на меня. Это была первая возможность, которую я должен был использовать для практического применения инструкций Тибура. Мне было жаль, что его там не было, так как он бы очень гордился мной. Я встретил нахала прямым ударом в лицо на бегу и отправил его спать быстрее, чем вы смогли произнести Юпитер Плювий - Юпитер, дарящий дождь.

Как только мужчина отпустил её, я велел пленнице бежать, подумав, что им в этом сомнительном переулке им в любой момент может помочь подкрепление, придя к выводу, что благоразумие будет наилучшей частью доблести, и, сбив с ног второго, я начал отступать к проспекту, с которого я вошел в переулок, когда услышал крик девушки: - Быстрее! Сзади! Значит, в конце концов, она не убежала.

Я повернулся как раз вовремя, чтобы встретить противника номер один, который снова встал на ноги, едва придя в чувство, и надвигался на меня с обычной римской бравадой - с кинжалом, нацеленным в спину.

Теперь надлежащая защита от этого нападения была тщательно и иногда болезненно вдолблена в меня Тибуром, но это именно предупреждение девочки спасло меня. Я схватил запястье парня, выкрутил его и сломал ему руку, и ударил его в челюсть - это были те вещи, которые были выполнены методами Тибура, и они заняли не намного больше времени, чем требовалось, чтобы сказать это.

Затем я схватил девушку за руку и вытолкнул её прочь из этого переулка.
- Почему ты не убежала, когда я сказал тебе? -потребовал я, потому что меня немного испугало, обнаружить её все там же, после того как я уже подумал, что избавил её от двух нападавших, но вполне возможно, что их родственники могли оказаться неподалёку, в убогих лачугах, выстроившихся по обеим сторонам переулка.

- Хорошо для тебя, что я этого не сделала, - ответила она совершенно правдиво.

- Наверное, ты права, - сказал я. - Этот парень мог бы легко убить меня. Это было очень смело с твоей стороны, и я благодарю тебя.

Девушка сказала, что это как раз она была благодарна. И произнесла несколько вещей, которые заставили меня почувствовать неловкость и неудобство. Слушая её, казалось, что я уничтожил целое племя белгов в одиночку.

Я спросил её, куда она идет, и она сказала, что направляется к дому Хельвидия Пия у подножия Целийского холма, поэтому я сказал ей, что буду сопровождать её до самой двери. Как мне было известно, Целийский холм находился в том же направлении, куда шёл и я, прямо за холмом Палатина, где находился дворец Агриппины.
_______________
Целийский холм — один из семи холмов Рима. Расположен юго-западнее Эсквилина.

Хотя была ночь, темно не было, так как сияла полная луна, в её свете я мог видеть черты моей спутницы. Это была девушка примерно моего возраста. На самом деле она была на два года младше меня, как я узнал позже, и она была очень красивой и хорошо сложенной. Её волосы были очень светлыми, с чем прекрасно контрастировали её темные глаза, ресницы и брови. Она не выглядела римлянкой, и, как я мог видеть по её одежде, она была рабыней, хотя я было решил, что это не так. Конечно, она могла быть римлянкой, которую собственные родители продавали в рабство, как они это часто делали здесь, но я почему-то надеялся, что она не римлянка. Я знал только одного римлянина, которого я действительно любил. Это был Тибур, но я старался не винить его в этом, поскольку у него не было выбора, за выбор собственных родителей.

Она явно тоже оценивала меня, хотя это и не было очевидно, потому как девушка сказала: - Ты тоже раб, и, к тому же, ты не римлянин, не так ли? - Ведь все женщины гораздо более наблюдательны, чем мужчины, в вопросах, касающихся внешнего вида.

- Я не римлянин, - ответил я довольно гордо. - Я бритт.
Я очень горжусь этим заявлением, ибо это была настоящая гордость.
- Ты и сама не похожа на римлянку, - добавил я.
- А я и не являюсь таковой, слава богам, ответила она.- Мы с тобой почти соседи, я из народа белгов.

- Я бывал в Белгике, - сказал я. - Я был там с отцом, когда он пошел с сотней воинов, чтобы покорить белгов.

Девочка засмеялась, и я тоже.
- Он преуспел? - спросила она.

- Нет, он этого не сделал, и нас взяли в плен.

- Когда это произошло?

- В 768-ом.

- Мне тогда было семь лет, - сказала девушка, и тогда я узнал её возраст - ей было пятнадцать лет.
- Я никогда не забуду 768-ой год, потому что именно в тот год меня украли напавшие на нас галлы и продали в рабство.
А затем она спросила, как мое имя.

- Меня зовут Британик... Британик Калигула Сервус.

- О, - воскликнула она, - ты раб Цезаря.

- Скорее, одного из них, - поправил я. - Дом Агриппины полон цезарей, как борода германца вшей, и они так же всех раздражают.

- Ты не должен так говорить с незнакомцами, - предупредила она. - Не забывай, что для рабов всегда есть Виа Фламиниа, - и девушка вздрогнула.

- Я не боюсь так говорить с тобой, - сказал я.

- Почему же? - спросила она.

Это был трудный вопрос, потому что не было никаких практических причин, по которым я должен был бы ей доверять, и признал это: - Но, - добавил я, - я бы поставил пари на миллионов сестерций, что вы никогда не сдашь меня.

- Никогда, - сказала она, а затем добавила, смеясь, - Целый миллион сестерций! Какой же богатый раб ты должно быть!

- Ну, - сказал я, - у меня есть двести сестерций, что я выиграл у Калигулы в кости.

Её смех был самым опьяняющим: все в ней было опьяняющим. Я никогда не думал, что в мире могут существовать такие девочки, но, конечно, у меня, конечно же, было не так много опыта с девушками. Кроме того, я опирался на свои наблюдения, оценивая всех их, и она было очень низкой, ибо, по моим наблюдениям за этой вопиющей паразиткой и язвой, Агриппиной Младшей, которой даже не было ещё и восьми лет, но которая приносила в восемь раз больше неприятностей, чем делала это в один год.

Но эта девочка была другой. У нее не было физиономии желчной овцы и поступи легионера. Она порхала рядом со мной, как лесная нимфа, с лунным светом в волосах, с жизнью и смехом в глазах. Я задался вопросом, как кто-нибудь мог позволить выйти на улицу одной ночью в Рим, и поэтому я спросил её.

- Моя госпожа послала меня с любовной запиской к одному молодому человеку, который живет в Субуре*.
___________
Субура — в античности название района Древнего Рима, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов.

- Должно быть, она дура, - сказал я. - Кто она?

- Цезония, дочь Хельвидия Пия.

- Я должен предположить, что женщина, достаточно взрослая, чтобы иметь любовника, лучше всего знает, чем грозит посылать ночью молодую девушку одну на улицы Рима.

- Цезония очень молода, легкомысленна и весьма эгоистична, она на два года младше меня.

- Ты хочешь сказать, что у тринадцатилетней девочки уже есть любовник? - потребовал я уточнения.

- Ну да, ведь Цезония вполне зрелая для своего возраста и удивительно хорошо развита.

- Но, видимо, не выше её ушей, - предположил я.

Девушка рассмеялась.
- Дочь богатого сенатора и не должна быть развита выше ушей, - сказала она.

К этому моменту мы подошли к боковой двери дома Хельвидия Пия. Девушка повернулась ко мне и протянула ей руку.
- Большое тебе спасибо, Бритник, - сказала она. - Это, кажется, очень скудная награда за службу, которую ты мне оказал, но что ещё может предложить рабыня?

- Твою дружбу, - сказал я.

- Тогда, она у тебя уже есть и будет всегда.

- Мне этого достаточно.

- Надеюсь, что мы еще встретимся, - сказала она. - А теперь, спокойной ночи.

Я снова пожал её руку и отвернулся, но вдруг вспомнил что-то и развернулся. Она уже вошла в дом и закрывала дверь.

- Твоё имя! - воскликнул я. - Я даже не знаю твоего имени.

- Аттика, - сказала девушка и закрыла дверь.

Глава 8

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Я не видел Тибура в течение нескольких дней после встречи с теми двумя головорезами. Он получил несколько дней отпуска и убрался подальше, чтобы, должно быть, отлично провести время, погрязнув в пьянстве. Он был похож на гневного Юпитера Тонанса - Юпитера Громовержца тем утром, когда пришел на службу. В этой большой горилле и так не на что было смотреть, могу заверить вас, но заплывший черный глаз и ножевой порез на одной щеке ничего не прибавили к его красоте. Кроме того, у него были налитые кровью и затуманенные глаза.

Когда я увидел его, мне пришлось рассмеяться.
- Ты, должно быть, столкнулся с бриттом, - сказал я.

- Это была дверь, - сказал Тибур.

- Вот кто должен противостоять нашим лучшим гладиаторам на арене, - предположил я.

- Заткнись! - проворчал Тибур.

- Тебе следовало взять меня с собой, чтобы защитить тебя, - насмехался я. - Тебе нужен человек, который сможет одолеть двух головорезов в темном переулке - двух головорезов, вооружённых кинжалами.

- Что ты болтаешь, варвар? - спросил он. Тибур называл меня варваром, когда хотел досадить мне. Я варвар, и я горжусь этим, но мне не нравится, когда меня называют варваром определенным тоном. Евреи такие же. Они бегают, хвастаясь тем, что они евреи, но если кто-то называет их евреями таким тоне, они сходят с ума.
- Ты говоришь мне, что одолел двух головорезов в темном переулке - двух головорезов, вооружённых кинжалами, - добавил он. Затем бывший гладиатор рассмеялся.

- Именно это я и сделал, ты, плесень, - сказал я. - В переулке недалеко от дома Луция Элия Сеяна, вечером того дня, как ты ушел, чтобы тебя избила и порезала ножом дверь.

Глаза Тибура открылись как можно шире, что в их нынешнем состоянии было нелегко.
- В переулке недалеко от дома Сеяна? - спросил он, вопросительно.

- Это то, что я и сказал, бабуин.

- Два дня назад? - спросил он.

- Два дня назад.

- Что же там случилось? - спросил он. По какой-то причине он, казалось, сейчас совершенно серьезно рассматривал мою историю.

Я рассказал ему.

- Ты сбил их обоих с ног, сильно избил одного из них и сломал ему руку. Я всё правильно понял, что ты сказал?

- Та и есть.

- На аллее возле дома Сеяна?

- Да, на этом месте, - заверил я его.

- Ну, тогда ты убил одного из них, - сказал он.

- Хотел бы я убить их обоих.

- Я тоже, - сказал Тибур.

- Зачем? - поинтересовался я. - Ты ведь даже не знаешь, что они сделали.

- Я знаю, что сделал один из них, - сказал он. - Я вышел из дома по ту сторону переулка, чтобы посмотреть, что там за шум, так же, как и стража, что подошла к нему с такой же общей идеей, и эта кукушка, убийством которой ты пренебрег сказала им, что это я напал на них и убил его друга.

Я снова вынужден был рассмеяться.

- Это вовсе не смешно, ты, болван, - фыркнул Тибур. - Стражники отвели меня в тюрьму, и только потому, что я являюсь членом Императорской Гвардии, я до сих пор не там, и меня не швырнули вниз с Гемониевых ступеней или не отправили на шахты, или на галеры на всю жизнь. Хотя, ещё могут отправить. Они сообщили об этом инциденте Префекту гвардии.

Это было серьезно. Разумеется, я не собирался позволять Тибуру быть наказанным за то, что сделал я, хотя я знал, что меня будет гораздо труднее наказать, чем его, ибо Тибур являлся вольноотпущенником и гражданином, а последнее было следствием его членства в гвардии.

- Неужели тот, кого я убил, случайно оказался гражданином? - спросил я.

Тибур кивнул.
- Благородный римлянин, - сказал он.

Это могло означать для меня только одно слово - «Фламиния». Мне казалось, что угроза этой ненавистной дороги постоянно висит над моей головой, как дамоклов меч*. Я уже видел в этот момент, как будто я уже вишу на одном из её крестов. Я видел, как мучились распятые, слышал их стоны и крики. Я видел тех, кого смерть милостиво освободила, и тех, кто висел так долго, что скелеты проступали сквозь их гнилую плоть. Я видел, как вороны и стервятники кружили высоко, бросаясь вниз на ужасный пир, что так часто подавали им на Виа Фламиния.
_____________
Дамоклов меч - это фразеологизм. По преданию, над Дамоклом, фаворитом сиракузского тирана Дионисия Старшего подвесили меч на тонкой нитке, который мог в любой момент упасть и убить его.

Когда мы выезжали на поиски развлечений, Калигула обычно направлял нашего возницу на Виа Фламиниа. У него было две причины: во-первых, он знал, что я ненавижу это место, а другая заключалась в том, что ему нравилось наблюдать за муками распятых.

- Если бы не милосердие Гая Цезаря Калигулы, - однажды сказал он мне, - ты мог бы однажды повиснуть там, Британик. И по слову Гая Цезаря Калигулы, ты там окажешься. В конце концов, вероятно, будешь распят и ты, - затем он рассмеялся.

- Я позабочусь о том, чтобы ты не был наказан, - сказал я Тибуру. - Я сейчас же пойду к Префекту гвардии и объясню, в чем дело.

- Нет, мой воробушек, - сказал Тибур, - ты ничего не сделаешь. Вероятно, худшее, что они сделают со мной, это выгонят меня из охраны и отправить на какой-то паршивый пост в Германии, но ты - это другое. Ты раб.

- Но я убил эту тварь случайно, защищая девушку, - заспорил я.

Тибур покачал головой.
- Девушку-рабыню, - напомнил он мне. - Как бы ни был прекрасен твой поступок, с твоей точки зрения, факт остается фактом: раб убил римского гражданина, и это чертовски вредно для раба.

- Они никогда не распнут меня, - сказал я. - Сначала я вскрою свои вены.

- Весьма мудро, - сказал Тибур. - Но тебе не придется вскрывать свои вены или идти на Виа Фламиниа, потому что никто никогда не узнает, что это был ты. А теперь давай поговорим о приятных вещах и не будем больше беспокоиться. Возможно, мы никогда больше не услышим об этом. Человек, которого ты убил, был всего лишь мелким воришкой.

Но у нас не было возможности поговорить о приятных вещах, потому что пришел раб, чтобы вызвать меня к Калигуле. Было очень рано, и я надеялся, что мой зловредный господин всё ещё спит. Но нет, он оказался бодрствующим и необычайно сварливым. Будучи маленьким ребенком, Калигула чаще бывал милым и добрым, чем наоборот, но с каждым годом я, который всегда был так близок с ним, замечал всё возрастающую суровость и высокомерие. Из года в год он становился всё больше похожим на свою божественную мать. Он не был постоянно таким, бывали моменты, когда он был очень приветлив, но его настроения были эксцентричным и непредсказуемым. Это было одно из его плохих утренних пробуждений.

- Где ты был, раб? - спросил он. - Должен ли я, Цезарь, весь день ждать обслуживания своего раба и мерзкого варвара? Почему ты не навестил меня?

- Я жду ваших приказаний, мелкий Цезарь, - сказал я. - И, послушайте, не используйте это слово - «раб» или «мерзкий», или я оборву вам уши.

При этих словах Калигула, казалось, вот-вот взорвётся.
- Я распну тебя! - закричал он.Его начало лихорадочно трясти.

- Я уже слышал об этом раньше, - сказал я ему. - Разве вы не можете придумать что-то новое и оригинальное?

Он не вымолвил больше ни слова. Просто посмотрел на меня грязно, встал с кровати и начал одеваться. Теперь Сапожок всё время что-то бормотал и ворчал про себя.
- Сегодня я иду на скачки, - сказал он, пока он одевался, - и я собирался взять тебя с собой, но теперь не буду.

Я уже давно очень хотел пойти на скачки и надеялся, что он тоже захочет, но я знал своего Калигулу. Он никогда не сказал бы ему, что я приложил бы все усилия, чтобы увидеть именно эти скачки.

- Да, всё в порядке, - сказал я. - Я так надеялся, что сегодня мне не придется никуда ехать.

- Почему? - спросил он.

- О, у меня были другие планы.

Он посмотрел на меня остро на мгновение, а затем выдал неприятную усмешку.
- Я поеду в цирк, как только закончу завтрак, - сказал он.

- Хорошо! - поаплодировал я.

- А ты, - продолжал он, - придешь со мной. Смотри, чтобы ты был готов.

После завтрака Калигула, Тибур и я спустились с Палатинского холма к Цирку Максимуса и заняли наши места в имперской ложе в центре боковой части цирка, ближайшего к Палатину. Были заполнены уже все места, кроме тех, что зарезервированы для граждан патрициев или людей высокого ранга, потому что вход был бесплатным. Почти несколько тысяч человек вертелись вокруг, пытаясь получить допуск, и среди них были удачливые, которые преуспевали в этом. Среди народа, суетились продавцы и букмекеры, предлагая свои товары или объявляя ставки, а внутри были другие подобные им продающие таблички с программой скачек или подушки, кондитерские изделия и духи, а их пронзительные крики, возвышались над громом голосов, который растекался и разбегался шумными волнами, Море звуков, которое плещется так же неэффективно в тонком воздухе, как волны или брызги воды о скалистый мыс. Но я не должен рассказывать вам, сколько шума могут создать сто пятьдесят тысяч римлян.

Калигула был занят консультированием со своей программкой и выбором победителей - процедура, которая не требовала больших умственных усилий с его стороны, поскольку он всегда размещал свои ставки на зеленом. Букмекер стоял у его локтя, записывая выбор и назвав шансы, которые никогда не были очень благоприятными для игрока, который выбрал Зеленых или Синих, которые всегда были фаворитами в то время.

Букмекер был угодливым, маслянистым человеком, который постоянно обращался к Калигуле как к Цезарю. Меня от него просто тошнило. Он не обращал внимания ни на Тибура, ни на меня, хотя, когда Калигула закончил с ним, он соизволил принять и наши небольшие ставки.

Калигула наклонился и посмотрел на мою табличку, на которой я обозначил свой выбор. Я выбрал Зеленых в некоторых гонках, и Синих в других, руководствуясь больше своими знаниями о лошадях и погонщиках, чем цветами.
- Кто у тебя в десятом забеге? - спросил он.

- Синие, - сказал я.

- Ты сумасшедший, - объявил Калигула. - Синие не имеют шансов в этой гонке. Посмотри, кто скачет на Зеленой колеснице: никто иной, как Люций, раб Сильвана. Он выиграл уже пятьсот гонок, и сегодня он едет в десятой скачке на избранных скакунах Зеленой команды: Спатиум, Цертус, Беллус и Ферус. Возьмём, например, Спатиума - первую лошадь, от знаменитой кобылы Пульхры и Фортиса, самого лучшего жеребца в сотне победных гонок. Его предком был Принцепс... и, таким образом, он продолжал досаждать мне своими познаниями. Кажется, он знал каждую лошадь и её предков в четвертом или пятом поколении. Он обожал говорить на эту тему, будучи весьма неприятным занудой. Если бы он посвятил даже вдвое меньше времени Евклиду, Аристотелю или Титу Ливию, как всем своим знаниям о скачках, то был бы уже ученым первого разряда.

Тибур поймал мой взгляд и подмигнул. Никто из нас не обращал на него никакого внимания. Со своей стороны, я обыскивал трибуны и лоджии в поисках Аттики.

Наконец Калигула осел вниз, как жидкость в водяных часах, очевидно, истощив свой колодец познания о лошадях, хотя я думаю, что некоторые из их родословных доходили почти до самого Пегаса. Затем он повернулся ко мне: - Ты сказали, что сделал ставку на Синих на десятом круге? - спросил он насмешливо.

Маний из Синих кажется мне хорошим в этой гонке, - сказал я, - и в его команде мух не ловят. С такими лошадьми, как Эрос, Альбус, Нигер и Террор, он не может проиграть.

- Неужели они настолько хороши для тебя, простак? - осведомился Калигула.

- Вы уверены, что победят Зелёные? - спросил я.

- Я знаю это, - сказал Калигула. - Прошлой ночью мне приснилось десять овец на зелёном пастбище, и вчера гадалка Антонии уверила меня, что десять - это мое счастливое число, зелёный - цвет моего везения. Ещё кто-нибудь хочет что-то спросить?

- Я хотел бы попросить лошадей и возницу, - сказал Тибур. Калигула проигнорировал это замечание.

- Если вы так уверены в Люциусе на десятом круге, - предположил я, - то, вы, вероятно, дали бы мне шанс, если бы я заключил с вами небольшую ставку.

- Абсолютно, - сказал Калигула. - Два к одному.

- У меня осталось всего двести сестерций после того, как я разместил другие свои пари. Но я готов поспорить с вами на двести против четырехсот, и пусть Тибур подтвердит ставку.

- Договорились! - воскликнул Калигула.

Над волнением толпы мы услышали звук флейт и труб. Процессия, начавшаяся на Капитолии, теперь входила в Цирк в конце, слева от нас. Море голосов стихало, и все головы поворачивалась к входу, из которого на желтый песок, покрывающий арену, выходили музыканты. За ними вышли двенадцать ликторов*, несущих атрибуты власти чиновника, который должен был председательствовать в этот день. Он ехал за ними в роскошной колеснице, которую тянули богато украшенные лошади, в тоге, вышитой золотом, и туника, расшитой изображением золотой пальмовой ветви. В руке у него был скипетр из слоновой кости, а над его головой слуга держал корону из сусального золота.
______________
Ликтор — у древних римлян публичные служители высших начальников, шедшие обыкновенно впереди, разгоняя толпу.

Аплодисменты приветствовали появление этого великого человека, но они превратились в рев, поскольку много колесниц, которые должны были конкурировать в гонках, последовали за ним на песок. Сторонники Белых, Красных, Зеленых и Синих команд стремились превзойти друг друга по громкости шума, поскольку их фавориты проезжали на виду внизу по одной стороне двухтысячной арены и возвращались назад по другой.

Свита в праздничной одежде, следовала за колесницами участников на телегах, везущих изображения богов и богинь. Эти повозки волокли богато украшенные лошади, мулами или слоны. Все они также получали свою долю аплодисментов, и вскоре все они ушли, а колесницы, соревнующиеся в первой гонке были заперты в своих отсеках в дальнем конце беговой дорожки.

Затем сановник, который был эдилом* в этот день, встал на своём балконе и поднял белое сукно; И когда он позволил ему упасть, барьеры были сняты, и все четыре команды начали состязания.
__________________
Эдил — в Древнем Риме должностное лицо (магистрат), ведавшее общественными играми, надзором за строительством и содержанием храмов, водопроводов, раздачей хлеба гражданам.

Первые девять гонок состоялись, представляя лишь номинальный интерес для меня, ибо большинство моих скудных средств было поставлено на Мания в десятом забеге. Я даже немного подзаработал на этих гонках.

Наконец колесницы были на своих дорожках для десятой гонки, и моё сердце заколотилось. Весь мой капитал, за исключением того, что я выиграл за первые девять гонок, был поставлен на Синих. Я разместил сто сестерций в букмекерскую контору на ставку и двести поставил против Калигулы, два к одному. Я планировал в случае победы выиграть пятьсот сестертий; довольно большие наличные деньги для семнадцатилетнего раба из семьи Агриппины. Разумеется, я, как раб, не получал никакой зарплаты. Однако Калигула иногда давал мне деньги, и я часто выигрывал у него в кости. Я также иногда получал несколько медяков от других рабов, которых я обучал. Агриппина никогда не давала мне больше медяка, поскольку она была такой же жадной, как её тугой, женственный и щегольской корсет. Поэтому неудивительно, что моё сердце заколотилось, когда были сняты барьеры для начала десятой гонки.

Маний занимал внешнюю позицию,а Люций, возничий Зелёных, внутреннюю, естественно, Белые и Красные были между ними, причем Белые находились рядом с Зелеными.

С противоположной стороны цирка от нас они мчались между длинной стеной и аудиторией, водители, вожжи, тесно обмотанные вокруг их талий, склоняясь далеко вперёд из своих колесниц, и понукающие своих лошадей криками и кнутами. Колеса и бьющие копыта разбрасывали желтый песок. Лошади напрягались в схватке за лидерство, гонщики за позиции. Маний понемногу продвинулся вперед, не сводя глаз с трех позолоченных столбов, где он должен сделать свой ход в конце поворота дорожки. Он толкал Красную колесницу, но ее возничий совершенно не замечал, что его сталкивают с дорожки. Он нахлестывал своих лошадей, увещевая их громкими криками, и они ответили ему весьма благородно. Он стал наезжать на Мания. На мгновение показалось неизбежным, что два колесницы зацепятся, а это могло означать потерю гонки для них обоих, а возможно, и смерть для одного, если он не сможет вытащить свой нож и перерезать поводья, прежде чем его не затащат на смерть под колеса колесниц и копыта лошадей.

Я перестал даже дышать, а затем Маний потянул направо, и опасность миновала. Вокруг стойки ворот они развернулись, первый из семи дельфинов был сбит, и я снова вздохнул, когда четыре колесницы ринулись прямо на нашу сторону арены.

Крики, наставления, советы, проклятия аудитории следовали за ними, когда они обогнули стойку ворот в нижнем конце арены, и первое из семи яиц было снесено; они завершили один круг. Маний потерял дистанцию ​​на первом повороте, но почти сразу всё исправил. Теперь Зелёная колесница, всё ещё на внутреннем круге, снова двинулась вперед на втором кольце. Это был поворотный момент, её колпак, должно быть, задел один из столбов ворот, так как Маний тесно прижимал свою колесницу снаружи, и, в свою очередь, казалось, что ничто не сможет предотвратить катастрофу. Но Красные удержались, и теперь они снова были на другой стороне отрога с Манием, уже третьим изнутри, а не четвертым, а Красные теперь отставали.

- У него не хватило мужества, - сказал Тибур.

Покровители Красных свистели и ругали своего человека. Другие приветствовали Белых, Зеленых или Синих.
- Давай, Люций! Молодец, Маний!
Можно было бы подумать, что их горло должно было бы болеть после девяти гонок, но они вопили столь же громко, как и всегда.

Один за другим падали вниз дельфины и яйца. Прошло пять кругов. Белые держались благородно: у этого возницы была храбрость. Маний снова и снова пытался прижать его, как он прижал Красных, но парень не отдавал ни пяди, и он ехал великолепно. Я посмотрел на свою программку. Имя парня было Нумерий. Он был рабом Хельвидия Пия, заметив это, я снова оглянулся в поисках Аттики, предполагая, что семья Хельвидия Пия будет присутствовать, чтобы увидеть скачки своих лошадей. Это было похоже на то, как отыскать в море какого-то одного конкретного пескаря.

Сейчас они находятся на шестом круге, рядом с последним. Маний лидировал, но всё ещё шёл снаружи. Нумерий и Люций мчались по шеями и шеям. Можно было услышать их крики над шумом толпы, когда они подгоняли своих лоснящихся от пота лошадей. Красная колесница ехала немного позади и чуть правее. Возница ждал ждал чьей-нибудь ошибки, которая могла бы столкнуть другие повозки и позволить ему прийти победителем, видя то, как ехали эти трое сумасшедших, такой исход был возможен.

Лидеры прошли вокруг ворот слева от нас, мчась сбившись вместе, что подняло всю аудиторию на ноги, молчаливую и задохнувшуюся; потом они вздохнули с облегчением, когда три колесницы разъехались и пронеслись мимо императорской лоджии.

Они были уже на последнем повороте; дежурный поднёс руку к последнему яйцу, чтобы снять его. Опять три колесницы оказались втянуты в эту подымающую волосы дыбом толчею из бешено мчащихся лошадей, колеблющихся колесниц и кричащих мужчин. Кнуты хлестали, как ядовитые змеи по спинам и телам безумных лошадей - у всех, кроме кнута Мания. Во время всего забега он не использовал его ни разу. Когда они завершали поворот у последней стойки ворот, Люций, должно быть, отпустил левую руку, так как вместо того, чтобы сократить расстояния, колесница слегка выскочила вперёд, ударив левое колесо Белых. Маний, должно быть, видел, что сейчас будет, потому что он вывел свою колесницу направо. Возница Белых понадеялся на свой кнут и отклонился, но было уже слишком поздно для Зелёных. Его правое колесо надломилось, повозка опрокинулась, и четыре лошади, колесница и возница Красных навалились сверху. Красные лошади остановились, но испуганная четвёрка Зелёных рванулась прочь, таща за собой разрушенную колесницу и Люция - бедолага не успел перерезать свои поводья.

Теперь, одно мгновение, Белые и Синие мчались шеями к шеям. Только затем, и не секундой ранее Маний потянулся за своим кнутом. И как же моментально отреагировала его повозка! Как копье из катапульты они оторвались от Белых, пересекая финишную черту лидерством в три корпуса.

Толпа взревела от громких аплодисментов, и испуганные лошади Зелёных безумно мчались по арене, таща за собой разрушенную колесницу и окровавленный труп Люция.

Это была отличная гонка. Когда Маний проехал через Триумфальные ворота с пальмовой ветвью победы в руке, Калигула встал.
- Пошли, - сказал он, - я еду домой, мне плохо.

Я собирался сказать, что не удивлён, когда случайно взглянул ему в лицо. Оно было тёмно-красным. Я увидел, что у мальчика поднялась высокая температура, и промолчал.

Когда мы вернулись домой, он лег спать, свалившись с корью.

Это был великий день для меня - я выиграл пятьсот сестерций, а Калигула получил корь.

Глава 9

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Калигула был очень болен около двух недель. Было время, когда казалось вполне вероятным, что он умрет. Агриппина была в ярости, и я, Британник, был немного взволнован. Что будет со мной, если Калигула умрет? Мне не нужно было консультироваться с оракулом, чтобы знать, что Агриппина как можно скорее избавится от меня; Что я отправился бы на рынок рабов, казалось неизбежным. И что потом?

В настоящее время треть населения Рима является рабами, и со всеми ими ими обращаются хорошо. Раб не имеет никаких прав. Его хозяин может делать с ним всё, что пожелает: бить, продавать, убивать. За любое преступление раб может быть распят. Ему зачастую не нужно совершать никакого преступления, чтобы встретиться с этой ужасной судьбой; он должен быть лишь обвинен в преступлении. Возможно, я попаду в руки жестокого хозяина. И я молился, чтобы Калигула выздоровел.

Во время его болезни всё это место было сумасшедшим домом. Постоянно приносились жертвы домашним богам, и каждый день Агриппина лично ходила в храм Венеры, богини-покровительницы клана Юлиев, чтобы приносить там жертвы и молиться о выздоровлении своего сына.

Дворец был заполнен врачами, астрологами, предсказателями и гадалками, каждый из которых знал о том, что делать, как и все другие. Было и одно исключение - великий римский врач Корнелий Цельс*, посланный Тиберием. Он был единственным из тех, кто, казалось, знал что-либо о медицине или лечении больного корью. Увидев его в спальне Калигулы, Агриппина впала в маниакальную ярость и приказала ему убраться из дворца, выкрикивая проклятия и обвиняя его в отравлении Калигулы.
- Как он поступил с отцом, так же Тиберий поступит и с его сыном, - воскликнула она. Все это не принесло пользы пациенту. Но, несмотря на всё это, Калигула выздоровел
____________
Авл Корнелий Цельс (25 до н.э. — 50 год н.э.) — древнеримский учёный-энциклопедист.Заложил основу медицинской терминологии.

Пока он был болен, меня не впускали в его комнату, опасаясь, что я могу подхватить и перенести болезнь на других детей, поэтому у меня было много времени для себя в течении пару недель. Я никогда не уставал исследовать Рим. От Целийского холма до Марсового поля, от Тибра до преторианского лагеря - я знал город почти так же, как и члены городской стражи, и во время своих прогулок знакомился с людьми, а также с аллеями и памятниками. Единственным местом, которое я избегал, была Виа Фламиниа.

Много раз я останавливался в каком-нибудь месте на тротуаре, и, держа в руках своё разбавленное вино и пирожные, я общался с кем-то, кто мог бы постоять рядом, обычно это был другой раб. Но я разговаривал и с вольноотпущенниками, со свободными людьми и даже с патрициями. Искусственные социальные различия ничего не значили для меня. Мне был важен сам человек: его характер, его интеллект, его ученость, которая наложила на него знак посредственности или превосходства. Я никогда не думал о каком-либо патриции как о патриции, но только как о человеке. Я никогда не думал о себе, как о рабе. Никто не является рабом, если он не думает о себе, как таковом. Ни один бритт не может быть рабом.

Многие из самых блестящих людей Рима были номинально рабами: философы, поэты, врачи, астрономы - обычно греческие или египетские. В разговоре с одним из них я впервые узнал о теории, что земля - это сфера, а не плоская равнина, как я всегда полагал, и поэтому прочитал "Астрономику"* работу Манилия**, написанную во время правления Августа. Это многое объясняло мне. Один из вопросов, что всегда сбивал меня с толку, заключался в том, что когда кто-то смотрел на корабль, плывущий в море, он медленно исчезал из виду, как будто проваливаясь под волны - сначала корпус, а потом и последняя из всех мачт.
_______________
Астрономика — работа по астрологии 10 — 15 годов н. э. римского автора Марка Манилия, написанная в стихотворной форме.

Марк Манилий — римский астролог I века нашей эры, автор одной из первых сохранившихся книг по астрологии.

Я был очень взволнован этим и попытался изложить эту теорию Тибуру, но он рассмеялся надо мной. В это время он собирался съесть яблоко, и положил медь поверх яблока, а затем медленно перевернул яблоко. Медь отвалилась.
- Это глупости, мой птенчик, - сказал он.
У меня не было ответа, но я всё равно верил, что Земля - ​​это сфера, и я всё ещё в это верю.

У меня было много знакомых, но у меня было мало друзей. Тибур же был моим лучшим другом. Я очень любил его, но оставалось желать лучшего, когда дело доходило испытания разума. Говоря относительно, у Тибура просто не было такового; Ведь нельзя общаться с вакуумом. Вместо большого мозга боги дали Тибуру мускулы быка, сердце льва и преданность собаки. Будучи составленным из лучших зверей, он занял первое место в качестве друга, но как ученый он был полнейшим провалом.

Мои блуждания по Риму были вызваны в основном надеждой, которую я старался скрывать даже от себя, но однажды я это осознал. Небрежно посвистывая, я шагал по подножию Целийского холма и вышел на Виа Аппиа* к старому валу Сервия Туллиуса**. И прямо у Капенских*** ворот, с кем бы мне ещё встретиться, кроме Аттики!
_______________
Виа Аппия (Аппиева дорога) — самая значимая из античных общественных дорог Рима.

Сервий Туллий — согласно преданию, шестой из царей Древнего Рима, правивший в 578—535 годах до н.э.

Капенские ворота — античные городские ворота Рима вблизи Целийскому холму, являвшиеся частью Сервиевой стены.

Хотя я видел её только однажды, и лишь ночью, но я узнал её ещё до того, как увидел лицо девушки. Интересно, вспомнит ли она меня? По какой-то причине, которая казалась мне необъяснимой в то время, мое сердце неистово колотилось, пока шёл к ней. Неужели правнук Цингеторикса испугался? Этой стройной рабыни с золотыми волосами!?

Она разговаривала с молодым человеком, чьё лицо показалось мне знакомым, но которого я не мог разглядеть. Она случайно повернулась, когда я приблизился к ней, и когда девушка увидела меня, её глаза засветились от узнавания и удовольствия. Это не было ошибкой - узнавания и удовольствия! Мое сердце едва не прыгнуло прямо через горло.

- Британник! - воскликнула она. Она даже помнила мое имя! Я был настолько ошеломлен, что на мгновение я потерял способность говорить. Ничего подобного мне не приходило в голову раньше. Я постоянно беседовал с Цезарями вполне на равных. Я даже обменивался шутками с римским императором, но тот факт, что маленькая девочка-рабыня вспомнила мое имя, сделал меня безгласным, как устрицу.

А её лицо! Возможно, именно оно и ошеломило меня. Я думал, что она прекрасна в неопределенном свете луны; но теперь, когда я мог ясно видеть её черты, я осознал всю неадекватность языка греков, римлян и бриттов.

- Аттика! - я, наконец, прокаркал. - Я и не думал, что встречу тебя здесь! Ты последний человек в мире, которого я надеялся увидеть.
Я совсем запутался и почувствовал себя дураком.
"Что, - сказал я себе, - что с тобой? Если бы я не был таким дураком, я должен был бы всё понять."

Она повернулась к своему спутнику.
- Это, - сказала она, поясняя, - это Британик, молодой человек, который спас меня от тех двух головорезов. Ты помнишь, как я о нем говорила.

- Конечно, да, - сказал он, и я подумал, что у него что-то болит.

- А это Нумерий, Британик, - закончила знакомство Аттика.

Теперь я вспомнил этого парня. В тот день он управлял колесницей Белых в десятом забеге. Он был очень красив. И я почувствовал, что он слишком хорош собой. Интересно, что они с Аттикой делали здесь вместе, и о чем говорили? Я начал очень недолюбливать этого человека, но сразу же понял, насколько смешным было такое поспешное суждение.

- О, да, - сказал я. - Я видел тебя на десятой гонке на днях, ты великолепно ехал.

Он распрямился и улыбнулся.
- Надеюсь, ты не поставил деньги на меня, - сказал он.

- В следующий раз. Я никогда раньше не видел, как ты ездишь.

- Ну, тогда не ставь на меня, если Маний участвует в скачках, - посоветовал он. - Во всем Риме нет возницы, который мог бы сравниться с Манием.

Я подумал, что это очень правильная мысль, и это заставило меня изменить мое мнение о Нумерии.

- Ну, я должен бежать, - сказал он. - Я отправлюсь на Виа Аппиа, чтобы присмотреть лошадь для Пия. Надеюсь, ещё увидимся. Тебе лучше вернуться домой, Аттика, или эта маленькая дьяволица выцарапает тебе глаза.

- Полагаю, он имеет в виду твою госпожу, - сказал я.

Аттика кивнула.
- Да, но Цезония никогда не выцарапает мне глаза, ибо я слишком много знаю о ней, и она тоже нуждается во мне. Она не посмеет довериться кому-либо ещё, как посреднику в её делах.

- В делах! - воскликнул я. - Ты же не хочешь сказать мне, что у тринадцатилетней девочки есть дела? Я думал, что та, о которой ты мне рассказывала, был просто романтичным ребёнком.

- Ты не знаешь Цесонию.

- А я и не хочу её знать.

- Надеюсь, что этого никогда не произойдёт.

Как мало каждый из нас знал о том, как хорошо я буду знать Цезонию в последующие годы.

- Как поживает твой маленький Цезарь? - спросила Аттика. - Я поняла что он очень болен.

- Он едва не умер, они не знают, спасли ли его предсказатели или астрологи, но я знаю, что это было - ведь он слишком хочет умереть сам.

Аттика рассмеялась. У нее был обворожительный смех. Она сморщила свой маленький нос и показала множество чудесно белых зубов. Глаза её сверкали. Я попытался придумать что-нибудь еще, чтобы заставить её рассмеяться, но она прервала мой ход мыслей.

- Ты пришёл сюда по Виа Аппиа? - спросила она.

- Нет, - сказал я.

- Но ты шёл в этом направлении.

Я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу. Всё было так, как если бы она знала, почему я слонялся по этому району.

- Я просто гулял, - объяснил я.

Она посмотрела на меня на мгновение прищурившись, а затем снова засмеялась.
- Готова поспорить, что ты собирался познакомиться с девушкой, - подхватила она.

Тогда я овладел собой, ибо вернулась уверенность старого Цингеторикса. Я посмотрел ей прямо в глаза.
- Я надеялся, - сказал я.

Её глаза опустились, и я увидел, что по её щекам ползет румянец. Счет был равным!

- Я должна возвращаться домой, - сказала Аттика.

- Я пойду с тобой, я всё равно иду в ту сторону.

Аттика кивнула, и мы медленно направились в сторону дома Хельвидия Пия. Некоторое время никто из нас не говорил. Я был вполне доволен. Я шёл в ореоле тонких духов, окружавших ее; иногда моя рука касалась её, когда мы шли. Солнце светило, как никогда ярче, небо никогда не казалось голубее, а воздух никогда не был слаще.

- Этот Нумерий, - сказал я. - Ты его, наверно, очень хорошо знаешь!

- О, да, - ответила Аттика.

- Он, кажется, очень хороший парень.

- Он прекрасен, и он такой замечательный возничий!

- Он очень красивый, - продолжил я.

- Да, он красив! - воскликнула Аттика.

Мы были уже у дверей дома Хельвидия Пия.

- Я полагаю, ты очень сильно любишь его, - сказал я.

- О, да, очень! - сказала Аттика. - А теперь прощай, я должна поспешить.

Она вошла, и закрыла дверь. Я же пошел к Палатинскому холму и дворцу Агриппины. Я шёл и думал: - «Какой ужасный день».

Когда я вошёл в боковую дверь, дом показался мне очень тихим. Как будто он был опустошен. Это соответствовало моему настроению, и я вышел в сад за дворцом, чтобы побыть как можно дольше одному и меня никто не беспокоил.

Я нашел там Тибура. Я не желал говорить, но Тибур хотел.
- Что с тобой, сынок! - воскликнул он. - Где ты был?

- Гулял, - сказал я, хмуро.

- Где?

- Вокруг.

- Почему ты такой сердитый?

- Я не сердитый.

- Ты сердит, как медведь, с копьем в его кишках.

- Помнишь того, кто на днях ездил на Белой колеснице в десятой гонке? - спросил я его.

- Нумерий, да, он отличный колесничий, я тоже его знаю.

- Ты считаешь его очень красивым?

- Очень.

- О, - только и сказал я.

- Он один из самых красивых людей в Риме. А почему ты спросил?

- Я спросил?

- Конечно, ты спросил. Что с тобой случилось? Ты сошел с ума? Тебе лучше пойти и лечь. У тебя, должно быть, лихорадка. Может, ты тоже заболел корью? - Калигула был таким же расстроенным в тот день, когда слёг. Разве ты не помнишь, каким он был капризным?

- Послушай, Цицерон, - сказал я, - я пришел сюда не для того, чтобы слушать твои речи, я пришел сюда ради спокойствия и мира.

Тибур почесал в затылке.
-Ты не пил прошлой ночью, не так ли?

- Конечно нет.

- Волчица искала тебя, я подумал, что скажу тебе, чтобы у тебя было время придумать себе хорошее алиби.

- Чего она от меня хотела?

- Она хотела, чтобы ты отправился на поиски Нерона и Друза. Они не вернулись домой прошлой ночью, и все их искали.

- Надеюсь, они никогда не вернутся домой, - сказал я.

- Ну, я тоже, но они всё-таки вернулись домой. Городские стражники застали их пьяными и спящими в доме Амариллии.

Амарилья была известной хранительницей лупанария* с плохой репутацией. Нерону было семнадцать, а Друзу - шестнадцать, но они уже начали свою карьеру разврата.
____________
Лупанарий — публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица», так в Риме называли проституток.

- Мне уже почти что жаль Рим, - сказал я.

- Почему? - спросил Тибур.

Нерон слабоумный и порочный по своей природе, а легкомысленные развлечения сделают его ещё хуже, и однажды он может стать императором. Тибур снова почесал в затылок.
- Да, - сказал он, - я никогда не думал об этом. Ну, Друз, сын Тиберия, впереди и, может быть, Гемелл, его внук. И есть так же Клавдий.

- Клавдий - хороший человек, - сказал я, - но все считают его глупым, поэтому Тиберий никогда не назовёт его своим преемником, а Гемелл ещё слишком молод. Если Друз сопьётся до смерти, Нерон станет императором.

- Тогда тебе не повезёт - он тебя не любит.

- Он не любит никого, кроме самого себя, но он не может убить всех.

- Нет ничего, что не может делать Цезарь, - напомнил мне Тибур.

В это время в сад вошел раб, а за ним четыре солдата преторианской гвардии.
- Вот он, - сказал раб, указывая в нашу сторону.

- Привет, Тибур, - поприветствовал его один из солдат, когда они приблизились к нам.

- Здравствуй, Вабуру! - отозвался Тибур. - Что вы тут делаете, бабуины?

- Мы пришли арестовать тебя, большая ты горилла, - объяснил Вабуру, - и ты не должен доставить нам никаких неприятностей. Нас четверо.

- Ты думаешь, я не могу считать, ты, плесень? Кто приказал тебе арестовать меня и почему? Где твой ордер?

- Вот, - сказал Вабуру, протягивая папирус.

- Прочти, - сказал Тибур, протягивая его мне. - У меня глаза болят.

Фактически, он не умел читать, и был очень чувствителен по отношению к этому вопросу. Я взял ордер и прочитал его.

- Это приказ о твоем аресте, - сказал я, - за убийство гражданина Рима,некого Кассия, и он подписан префектом Преторианской гвардии.

- Ты же пойдешь с нами мирно? - спросил Вабуру.

- Конечно, пойду, - сказал Тибур, - но не потому что я должен. Я мог бы убить вас всех четверых, если бы захотел, и ты это знаешь.

- Да, мы знаем это, и знает Префект, поэтому он послал десятерых из нас, и остальные шестеро ждут на улице.

Тибур усмехнулся от уха до уха. Он понял, что ему был сделан большой комплимент. Он передал свое оружие и ушел с ними, шагая довольно весело.

Но я не был в хорошем настроении. День, который начался так благополучно, становился всё более беспросветным и мрачным. Всё, что мне нужно было сейчас, чтобы добить меня окончательно, была Агриппина.

Глава 10

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Тибур был заключен в тюрьму недалеко от Туллиана и недалеко от того места, где когда-то содержался и я. Я каждый день ходил к нему, принося ему гостинцы с едой и вином. Он был великим человеком в тюрьме, потому что являлся популярным гладиатором, прежде чем стал легионером. Даже охранники с подобострастием относились к нему, поэтому у него было всё хорошо. Настолько, что он мог себе позволить комнату, когда пожелает.

- Это совсем не плохо, - сказал он мне. - Я живу как сенатор, без труда и без ответственности, у меня есть слуги, которым я не должен платить. Государство кормит меня, а ты приносишь мне вино и деликатесы. Если бы я знал, что так будет, давно бы уже убил римского гражданина.
И тогда его великий, гулкий смех эхом отдавался во всех сводчатых покоях мрачной тюрьмы.

Но он не мог обмануть меня. Я знал, что он волновался. Я тоже. Каждый день я спрашивал, когда будет проходить судебный процесс, но никто не знал. Я был бы на суде и возможно, они оправдали бы Тибура, потому что он был невиновен.

Я проводил бессонные ночи, и когда я спал, в моих снах приходили ужасные сновидения. Я думал о замученных существах на Виа Фламиниа, которые мне снились. Только это был я на прибит кресте во сне. Если бы это была реальность, я бы страдал меньше. Я просыпался, погруженный в холодный пот. Но такого не будет! Я клянусь. Я нашел бритву, и носил её всегда с собой, спрятав под туникой.

И вот однажды в тюрьме мне сказали, что Тибур должен будет предстать перед судом в Базилике Юлия через час. В то утро они не позволили мне увидеться с ним. Мне показалось, что он уже был приговорен к смертной казни. Мой бедный Тибур! Великий и грубый гигант из чистого золота! Мой единственный друг!

Я был там, когда его привели. Присяжные подали заявление. Там же был и прокурор. У Тибура не было адвоката. Я просил Агриппину предоставить одного, но она отказалась. - Зачем мне платить деньги, чтобы защищать этого убийцу, раб? - спросила она. - Будет лучше, если он умрет. Мне никогда не нравилась эта громадная скотина.

Наконец вошел преторианский префект. Именно он должен был вести заседание. Моё сердце замерло. Этот парень был созданием Сеяна, а тот факт, что Тибур имел отношение к дому Агриппины, изначально настраивал префекта против него.

Один за другим прокурор допрашивал свидетелей; И один за другим они лжесвидетельствовали. Трое, которых вообще не было в переулке во время моей встречи с головорезами, поклялись, что видели всё это дело - что это Тибур затеял ссору, и что они видели, как он убил этого человека. Каждый из них опознал Тибура как убийцу.

Ни один из них не видел Тибура до этой ночи. Они не знали его и ничего не ведали о нём, кроме того, что он когда-то был гладиатором, которого некоторые из них видели на арене. Они не могли иметь ничего против него лично. Единственными причинами в мире, которые они могли иметь для дачи показаний вообще, были присущие римскому поведению жажда крови и пыток и общая, широко распространённая склонность к эксгибиционизму. За эти краткие моменты покрасоваться в глазах общественности они отправят невинного человека на смерть - как они надеялись.

Когда все они дали показания, Префект спросил Тибура.
- Почему ты убил Кассия? - потребовал он ответа.

- Я не убивал Кассия, - ответил Тибур. - Он был уже мертв, когда я впервые его увидел.

- Но ты был в переулке, когда его убили.

- Нет, не был. Я был в доме на этом переулке, и когда услышал крики и проклятия, вышел чтобы посмотреть, что это всё значит.

- Не очень правдоподобная история, - сказал Префект, - в свете показаний этих уважаемых граждан, которые видели, как ты совершил убийство. У тебя есть что-нибудь ещё, чтобы сказать в свою защиту?

- Только то, что все эти свидетели лжецы, - сказал Тибур.

Префект обратился к присяжным.
- Вы слышали его оправдания, - сказал он. - Не может быть никаких сомнений в вине этого человека, бывшего гладиатора, безжалостного, жестокого, проливавшего кровь. Человеческая жизнь ничего не значит для такого, как он. Вам всё ясно. Я полагаю, что, если нет альтернативы, вы сочтёте его виновным.

Присяжные вертелись на скамейке и несколько минут шептались между собой. Затем они произнесли свой вердикт - виновен.

Префект кивнул в знак благодарности.
- Тибур, - сказал он, - согласно закону Корнеля об Убийцах я мог бы приговорить вас к смерти, но из-за вашего служения государству в армии в провинциях и в Императорской гвардии в Риме, я буду снисходителен. Поэтому я приговариваю вас к рудникам пожизненно.

Я был потрясен. Так же, как и Тибур, но он воспринял это как мужчина. Несправедливость! Фарс и комедия! Несомненная предвзятость судьи! Предвзятое обвинение присяжных! Неприличная поспешность, с которой были проведены слушания этого дела!

Я встал. Я был в ярости. Возможно, я не понимал, что делаю, но знаю, что при подобных обстоятельствах я повторил бы то же самое.

- Значит, это и есть римская справедливость! - закричал я.

Префект посмотрел на меня. Все посмотрели на меня.
- Что ты хочешь сказать этим, парень? - потребовал префект. - Кто ты?

- Я тот человек, который убил Кассия, - сказал я. - Тибур невиновен, его даже не было в переулке, когда я убил этого негодяя.

- Как тебя зовут? - потребовал Префект.

- Британник Калигула Сервус.

- Вот как! - воскликнул он. - И ты, раб, признаешься в том, что убил римского гражданина?

- Я не собирался его убивать и узнал, что убил его лишь два дня тому назад.

- Но ты убил Кассия!

- Он и его спутник напали на девушку, - объяснил я. - Я только хотел спасти её от них.

- Кто эта девушка? Почему её нет здесь, чтобы давать показания?

- Она рабыня, я не знаю, почему её здесь нет.

- Девушка-рабыня! Следовательно два раба замешаны в убийстве гражданина Рима! - человек посмаковал эту новость на языке, как что-то сладкое, как лакомый кусок на выбор. И это был выбор для таких, как он. - Как зовут эту девушку?

- Я не знаю, - ответил я. - Она убежала в тот момент, когда почетные граждане Рима отпустили её.

- Ты не знаешь её? Интересная история, но более вероятно то, что она была твоим сообщником. Несомненно, мы раскрыли здесь начало другого заговора, что могло спровоцировать восстание рабов и массовое убийство бесчисленных римских граждан.

Это было настолько смешно, что мне пришлось рассмеяться, что было неразумно. Казалось, это привело в ярость Префекта.
- Так значит! - воскликнул он. - Ты ещё смеешься! Закоренелый преступник и заговорщик.
Он повернулся к свидетелям.
- Кто-нибудь из вас узнает этого человека? - спросил он.

- Да, - сказал парень с рукой на перевязи. - Я узнал его сейчас, это тот самый человек, который сломал мне руку и убил Кассия. В переулке было довольно темно, и сначала я подумал, что это Тибур напал на нас, но теперь я вижу, что ошибся. Там был этот раб.

Префект повернулся к Тибуру.
- Вы свободны, мой хороший человек, - сказал он. - Вам очень повезло, что мы смогли схватить виновного.
Затем он повернулся ко мне.
- Ты признался, раб, в убийстве римского гражданина, и твоё свидетельство было подтверждено уважаемым гражданином Рима. Поэтому нет необходимости в судебном разбирательстве. Я приговариваю тебя к смерти - распятием.

Мне стало холодно. Так холодно, как я мог почувствовать только на самом высоком пике зимних Альп. Это был холод, который пронизывал мой дух и мою душу. Распятие! На мгновение я почувствовал, как мои колени подогнулись, но затем, к моему спасению, я вспомнил о своем наследии - ты правнук Цингеторикса! Я стоял очень прямой и гордый, и смотрел на Префекта без признаков отвратительного страха в глазах, который грыз моих внутренности.

- Отвезите его в Туллианум, чтобы дождаться казни, - направил префект главного пристава.

Туллианум! Я вспомнил, как в прошлый раз я был арестован и заключен в тюрьму. Арка Августа протащил меня мимо того мрачного громадного здания, порождающей уже в течении пяти сотен лет человеческие страдания, безнадежность и годе, которые оно хранило, заперев в своем каменном сердце. Какое количество воплей скорби, тоскливых криков должно быть, поглотили его стены из тесаных камней!

Туллианум! Сам вид здания, само его название, всегда наполняло меня непроизвольным страхом. Здесь были заключены в тюрьму только те, кто был обречен на смерть. Когда главный судебный пристав провел меня через массивный дверной проем, я долго смотрел на него, потому что знал, что это последний вход в эту жизнь. Я же входил в свой гроб. Я был уже мертв. Мое сердце всё ещё билось. В моих жилах текла красная кровь. И все же я входил в могилу.

Туллианум был холодным, сырым и липким, хотя в том мире, из которого я только что пришел, царило лето. Возможно, сырость была от пятисот лет слез, которые здесь проливались, и от холода сердец тех, кто послал сюда людей.

Мои тюремщики не были людьми злыми. Они были членами городских стражи, квази-солдатами с психологией солдат, обладающими грубой и веселой снисходительностью, когда они не предъявлялись более жесткие требования их призвания. У них не было желания быть жестокими или грубыми. Пока я им не мешал, я был отличным компаньоном, которому они рассказывали чудовищные истории о своих подвигах в сражениях с врагами, борьбе с преступниками и успехах с женщинами, особенно с женщинами. Странно, как люди, более или менее разделенные, любят бесконечно излагать свои завоевания на поприще любви целыми списками. Я не причинил им никакого беспокойства.

Один старик, который пробыл здесь уже много лет, так никогда и не возвысившись над статусом обычного охранника, пытался подбодрить меня.
- Ну, молодой человек, - сказал он, - вы определенно попали в невезение. Нет такой смерти настолько болезненной, как распятие, с этим не сравнится даже не сожжение на костре, потому что там смерть приходит гораздо раньше. Многие из тех, кого собираются распять, никогда не спят, пока ждут здесь целыми днями. Многие кричат часами, а некоторые из них даже сходят с ума. Они хотели бы вскрыть свои вены, но мы не позволяем им, как мы забрали ту бритву, которую ты спрятал в своей тунике. Мы знали, что у тебя она есть, и хотя я не говорю, что мы хотели отнять её у тебя, нам просто, пришлось сделать это. Если бы ты использовал его, некоторые из нас заплатили бы за это - возможно, на какое-то время отправились бы на рудники.

- Я обычно выхожу с ними, когда их ведут на Виа Фламиниа. Но я, кажется, не пойду вместе с тобой. Когда они вобьют гвозди сначала в твои руки, это не покажется тебе очень болезненным, но когда они станут загонять их в ноги, ты станешь кричать.

- Я не буду кричать, - сказал я.

- О да, ты станешь сынок, ведь потом, когда они поднимут крест, весь вес окажется на твоих руках и ногах, а раны станут шире! Мальчик! Тогда ты будешь кричать до небес.

- Я не буду кричать! - повторил я.

- О, да, сынок, и ты будешь продолжать кричать до тех пор, пока не охрипнешь,а через день твой язык опухнет, чтобы ты не мог кричать, если бы захотел. Ты думаешь, что раны так болезненны, но подожди, пока не наступит жажда, и тогда всё время ты будешь молить о смерти, а смерть не придет - не сразу. Прилетят стервятники и вороны. Если ты не перестанешь трясти головой, они подумают, что ты мёртв, и они возьмутся за тебя. Сначала они примутся за твои глаза.

Тут главный тюремщик позвал его, и он покинул мою камеру, но обещал вернуться и навестить меня позже.
- Мне всегда так жалко вас, бедные дьяволы, - сказал он, когда уходил, - но я люблю делать всё возможное, чтобы подбодрить вас.

Я поблагодарил его.

Прошел день, а потом еще один. Я удивлялся, когда же они это сделают. Я спросил об этом веселого старика.
- Я не знаю, в чем задержка, - сказал он. - Иногда возникает задержка, потому что адвокаты обжалуют приговор, но это для богатых людей или дворян. У тебя нет шанса подать кассационную жалобу по двум причинам: во-первых, потому что вы раб, и все равно у тебя не было бы никакого адвоката, а во-вторых, вы были осуждён перед преторианским префектом, а его приговор может быть обжалован только у императора. Вряд ли Тиберий будет слушать об апелляции какого-то раба, или у кого-то хватит смелости беспокоить его такими мелочами.

Я же не думал, что это мелочи.

Никто меня не посещал. Мне показалось странным, что Тибур не пришел ко мне, и я упомянул об этом в Солнышку, как я стал называть одного старую гвардейца, для себя.

- В Туллиан посетителей не допускают, - сказал он мне. - Раньше так было, но после того, как несколько заключенных вскрыли свои вены бритвами или кусочками стекла, пронесёнными контрабандой, они устроили здесь новый порядок. Это слишком плохо, потому что мы привыкли получать немало сестерциев от богатых за предоставление им бритв. Мы всегда вешали всё на посетителей.

- Как ты себя чувствуешь, сынок? Довольно нехорошо, наверное... Ну, я не виню тебя ни в чём. Завтра они, вероятно, уведут тебя, а когда парню предстоит с нетерпением ждать всю ночь,утром он не почувствует себя таким храбрым.

Наконец Солнышко оставил меня, и я лег на соломенный поддон, который был моей кроватью. По какой-то причине я почувствовал, что это была моя последняя ночь, но я решил спать так же, как будто у меня впереди были другие ночи. Я заставил себя поспать, повторяя снова и снова себе - ты правнук Цингеторикса. Ты не боишься.

Но это оказалась, моя последняя ночь, как я и думал. Я позволил своему уму вернуться назад в прошлое, ко всем тем приятным вещам в моей жизни, которые только мог вспомнить.

Я думал о своей матери. Она отличалась от всех других женщин, которых я знал, будучи ребенком. Она была очень молода - намного моложе отца - и она была прекрасна. Она была очень добра. Не все женщины бриттов добры, потому что мы - жестокая раса, и доброта часто воспринимается как слабость.

Я вспомнил сражения, в которых я вел боевую колесницу моего отца. Я снова пережил те волнующие минуты, когда я нервничал, погоняя лошадей, взволнованный криками и бурной битвой, и следовал за моим отцом в гущу битвы: и я почувствовал покалывание гордости, когда понял, что никогда не терпел неудач. Моя колесница всегда находилась в нужном месте, когда воины моего отца были готовы прыгнуть к шесту и побежать к ней между породистыми, танцующими лошадьми. Отец всегда был последним - его великий меч был красным от крови, а его гордые усы свирепо щетинились.

Я ходил в лес вместе с ним, когда он охотился - эти дни были самыми приятными воспоминаниями о моем детстве. Мой отец ничего не боялся ни на земле, ни на небесах. Я думаю, он был самым храбрым человеком, которого я когда-либо знал. Он охотился на кабана и медведя с мечом и копьем, идя пешком. Он никогда не отступал ни на шаг, даже перед лицом самого жестокого обвинения, и у него были шрамы с головы до пят. Отец носил их с гордостью, как римские легионеры носят свои медали.

Но я сохранил своё самое счастливое воспоминание последним, когда заснул, думая об Аттике. Я бы не позволил Нумерию даже войти в мой разум.

Глава 11

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Когда я проснулся на следующее утро и лежал с закрытыми глазами, медленно собирая беспорядочные нити сознания. Хорошо быть живым. Я растягивал мускулы своего молодого тела в сладострастном покое, размышляя, не проснулся ли Калигула и что нам следует делать с приходом этого новым днем. А затем я открыл глаза!

Где был я? На мгновение я был сбит с толку и смутился. Эти голые стены из отёсанного камня! Эта мрачная комната! Истина бросилась на меня, как воинственный демон, когда ко мне вернулось полное осознание реальности. Я повернулся и уткнулся лицом в свой тонкую постель, пытаясь скрыть отвратительную правду, которая открылась моим глазам.

О, сладкий сон! Почему ты покинул меня? Если бы я только мог спать вечно! Но скоро так и будет - это всё, чего я должен сейчас с нетерпением ждать. Это то, что лежит между мной и тем, что меня пугает.

- Они не сделают этого! - вслух воскликнул я. Должен же быть какой-то способ. Я укусил вену на моем запястье. Я лучше обману их, и не доставлю удовольствие от пыток. Я скорее умру так, чтобы они не смогли прибить меня к кресту.

Ко мне спешил старый гвардеец.
- О чем ты кричишь? - спросил он, а затем увидел, что я пытаюсь сделать. Он грубо вырвал мое запястье из моих зубов. - Вот так, значит! - закричал он. - Вот как ты пытаешься нас обмануть! Теперь, полагаю, мне придется постоянно сидеть здесь и смотреть на тебя, пока они не придут за тобой. Я должен побить бы тебя за это, но что толку? Мое маленькое избиение стало бы всего лишь счастьем для тебя по сравнению с тем, что скоро ты испытаешь.

Мне принесли завтрак, и я поел. Я не был голоден, но я не хотел, чтобы они думали, что я боюсь. Старое солнышко угостил меня подробными отчетами об агониях жертв, которые он видел на крестах Виа Фламиниа. После большого количества таких рассказов человек становится нечувствительным к большему. Все ужасы, о которых он рассказывал, не могли сравниться с теми, что я уже перенес в собственном воображении.

Между четвертым и пятым часом в мою камеру вошел другой охранник.
- Я думаю, они уже идут за тобой. - сказал он. - На улице идет отряд городских стражников, а они не прибыли бы сюда ради какой-либо другой цели в это время утром.

Я встал. Я стоял очень прямо, как мой отец стоял перед императором в тот день на Форуме.

- Я не завидую тебе сейчас, - сказал охранник. - Мне определенно было бы страшно.

- Я не боюсь, - сказал я.

Он пристально посмотрел на меня, потом покачал головой.
- Пусть Юпитер взорвёт меня, но ты не выглядишь испуганным, но, возможно, ты не понимаешь, что они собираются с тобой сделать.

- Старое солнышко, прямо тут, поведал мне все подробности за последние два дня, не пропустив воронов и стервятников.

- Старое солнышко! -парень громко рассмеялся.

В это время главный тюремщик спустился по коридору. За ним следовал отряд городских стражников. Он распахнул дверь, и они вошли. За ними шли два раба, несущие большой деревянный крест.

- Помогите ему взвалить его на спине, - сказал главный тюремщик двум рабам. - Идите рядом с ним, если ему может понадобиться небольшая помощь - крест тяжелый.
Он повернулся ко мне.
- Мне жаль тебя, мой мальчик, - сказал он. Должно быть, он был порядочным человеком по натуре.

Люди из городской стражи окружили меня, и мы вышли из Туллиана на улицы Рима. Солнышко, верный своему предсказанию, сопровождал меня. Он нес несколько гвоздей и тяжелый молот.

- Я собираюсь прибить тебя, - сказал он весело. - Я постараюсь не мазать по шляпкам гвоздей слишком часто.

- Вы очень любезны, - сказал я.

Крест был тяжелым. Я должен был идти, согнувшись почти вдвое под ним. Какие-то уличные мальчишки шли вместе с нами. Они кричали и насмехались надо мной. Они не знали меня. Они не знали, что я сделал. Они бы ещё бросали в меня камни, если бы городская стража не пригрозила им. Это была врожденная, примитивная жестокость детей. Люди, которые охраняли меня, не были злыми. Мне они искренне сочувствовали. Я обнаружил, что солдаты обычно не так кровожадны и жестоки, как мирные жители.

Вскоре к процессии присоединились несколько женщины. Они смеялись, разговаривали, сплетничали и, казалось, уже получали много удовольствия от предстоящего шоу, которое они собирались засвидетельствовать, как если бы направлялись в театр, чтобы посмотреть комедию. Вскоре к нам присоединилось уже около сотни зрителей - мужчин, женщин и детей - и толпа постоянно пополнялась новыми рекрутами. Весь мир любит бесплатные зрелища.

Крест был очень тяжелым. Я старался не шататься, но ничего не мог с собой поделать. Тогда рабы схватили его и помогли мне. У них были добрые сердца. Возможно, они думали, что когда-нибудь они могут понести такой крест на Виа Фламиниа.

Я же думал, что этот марш смерти никогда не закончится. Сейчас я просто хотел, чтобы всё это закончилось. Я хотел поскорее пройти через все эти ужасные вещи. Я снова и снова клялся себе, что не буду кричать. Я покажу им, как может погибнуть правнук Цингеторикса. Независимо от того, насколько это больно, я не издам ни звука. Я не доставлю римской толпе такое удовлетворение.

Наконец мы были за городом на Виа Фламиния, и вскоре пришли к месту возле дороги, где я должен был быть распят. Они приказали мне бросить крест. Затем четверо членов стражи схватили меня, чтобы бросить на него.

Я оттолкнул их.
- Я сам лягу, - сказал я. - Вам не придётся меня удерживать.

Один из них хлопнул меня по спине.
- Удачи! - сказал он.

Я лег на крест и ощутил под своей спиной грубую, не сглаженную поверхность. Затем растянул руки вдоль перекладины. Солнышко преклонил колени рядом со мной. Вдалеке раздался крик. Солнышко поставил острие гвоздя на ладонь моей правой руки. Крики звучали все ближе и ближе. Старые пальцы Солнышка задрожали, и гвоздь упал в траву. Он грязно выругался и принялся искать его.

- Не волнуйся, сынок, - сказал старик, ободряюще, - я прибью тебя в самое короткое время, как только я найду этот проклятый гвоздь.

Толпа напирала на нас со всех вокруг, едва сдерживаемая охранниками. Люди смеялись над Солнышком.
- Скорей, старые сальные пальцы, - крикнул кто-то. - Как долго, ты думаешь, мы будем ждать нашего развлечения?

Теперь крики, которые я слышал, были гораздо громче и ближе. Он поднялся до рева. Солнышко наконец отыскал гвоздь.
- А теперь, сынок, - сказал он, - я прибью тебя в кратчайшие сроки. Ты сказал, что не будешь кричать, сынок. Готовься!

Он снова поставил гвоздь и поднял молот, и тут что-то ударило в толпу сзади, которая разлетелась по сторонам, как будто её атаковал дикий бык. Даже члены городской стражи были отброшены в сторону, и чья-то гигантская рука схватила Солнышко и отшвырнула его на пятнадцать футов в сторону. Это был Тибур!

Городская стража подошла к нему с обнаженными мечами, но он отмахнулся от них пергаментом.
- Прощение! - задохнулся он. - Прощение императора.

Начальник стражи прочел её, а затем помог подняться.
- Тебе повезло, сынок, - сказал он. - Ты свободный человек.

Тибур выглядел изможденным, но он улыбался.
- Это было очень близко, мой мальчик, - сказал он.

- Что же произошло? - спросил он.

- Это довольно длинная история, - сказал он, - но я расскажу тебе об этом, пока мы идём домой. Сначала я пошел к Агриппине и попросил её попытаться спасти тебя. Я был уверен, что если она попросит, то помилование будет тебе даровано, но старая волчица просто посмеялась надо мной. «Туда ему и дорога, - сказала она, - я рада, что видела этого мерзкого маленького варвара последний раз».

«Но, Калигула! - напомнил я ей. - Он очень любит Британника, и он очень рассердится.»

«Пришло время, когда он должен перестать любить раба, - сказала она, - он не видел его уже две недели, и поэтому он привык к этому, и это лучшее время для того, чтобы случиться.»

- «Но ...», - начал я.

- «Достаточно! - рявкнула она.- Я больше не хочу, чтобы его имя упоминалось в этом доме. Ты можешь идти.»

Затем я попытался увидеть Калигулу, но она, должно быть, предчувствовала что-то подобное, потому что охранник у двери не позволил мне приблизиться к нему. После этого я провел два дня, пытаясь получить аудиенцию у Императора, и лишь только что рассказал ему всю историю, и, когда я закончил, он вызвал секретаря и продиктовал помилование. Император не колебался ни минуты.

После того, как он подписал помилование, он вручил его мне и улыбнулся: - «Вот, - сказал он, - я не могу позволить им распинать одного из моих друзей, у меня их в лучшем случае и так не слишком много».

- Я сразу же помчался в Туллианум,и хорошо, что я побежал, потому что, когда я добрался туда, мне сказали, что тебя уже увезли, а потом я бежал до Виа Фламиниа, пока не нашел тебя.

Когда я думаю о Германике, Тиберии и Тибуре, мне часто стыдно, что я так ненавижу римлян. Они не все плохие. Просто моим несчастьем оказалось быть брошенным среди самых худших из них. Раболепствующие дворяне и сенаторы, которых презирал Тиберий, все, как один подхалимы, обвиняли его в надменности и высокомерии. Но он смог быть добрым и даже дружелюбным по отношению к мальчику-рабу. Тибур, зверский гладиатор, который охотно убил бы человека, как таракана, всегда был нежен и отзывчив ко мне, а Германик, в течение немногим более двух лет, что я знал его до его смерти, всегда относился ко мне с большой добротой. Я знал и других прекрасных римлян, но эти трое были самыми выдающимися.

Когда мы с Тибуром прибыли во дворец Агриппины, и старушка увидела меня, я подумал, что с ней сейчас случится припадок.
- Ты вернулся? - закричала она на меня. - Я думала, что они собираются распять тебя. Если вы убежал из Туллиана, то не думай, что ты сможешь скрываться здесь, потому что я отправлю тебя обратно.

- Я не сбегал из Туллиана, - сказал я. - Император простил меня.

Жилы выступили на её длинной шее, а лицо стало почти фиолетовым. Я думал, что она вот-вот разразится одной из своих обычных тирад, но она только проворчала: - Хм! - и сказала: - Он может! - вы были бы удивлены тем, сколько насилия и злобы человек может вложить в этих двух маленьких словах.

На следующий день Калигуле разрешили выйти из его комнаты, и регулярная рутина моей жизни была возобновлена. Его очень заинтересовал рассказ о моей битве в переулке, моем судебном процессе и приговоре и моем заточении в Туллиане, и он был милостив, чтобы сказать, что рад, что меня не распяли.

- У этого Префекта много мужества, - сказал он, - приговорить к смертной казни раба Цезаря. Если тебя когда-нибудь распят, это буду только я, кто отдаст такой приказ.

- Так будет намного лучше, - сказал я.

Хотя я больше не учился и не читал с Калигулой, я продолжал учебу, и репетиторы часто помогали мне в свободное время. Меня особенно интересовали математика, техника и военная наука. Я мог говорить, читать и писать по-латыни и по-гречески, и у меня было практическое знание египетского языка. Я почти забыл свой родной язык, но сейчас он был бесполезен для меня. Все великие и важные работы были написаны на латыни или греческом языке. На моем маленьком острове еще не существовало литературы, и, может быть, никогда и не будет. Возможно, это и хорошо, если культура порождает таких существ, как римляне.

Римский патриций высокомерен, чванлив и бессердечен по отношению к тем, кто имеет менее благородную кровь, или если у них нет большого богатства, и является льстецом и блюдолизом в присутствии императора. Благородная знать скупа на деньги, а ростовщики и менялы и того хуже. Все они, как известно, нечестны. Простые люди - плебс, являются расой недисциплинированных попрошаек - деградируя многие поколения, они жили в условиях общественной благотворительности, и постоянные подачки низвели их к статусу скулящих и рычащих нищих. Они не имеют верности, мужества или чести, и все прогнили от пороков и преступности.

Я молю богов, чтобы римская цивилизация никогда не пришла в Британию.

Как вы можете себе представить, всё, что происходило в Риме, было известно рабам в имперском дворе, часто до того, как оно становилось известно их хозяевам, и наша семья не являлась исключением. В то время, о котором я пишу, любовные отношения Сеяна и Ливиллы была излюбленной пищей для сплетников. Они жевали её и катали по языкам как отборные кусочки лакомства. Как бы они навострили уши и уже перемывали все косточки, если бы я рассказал им то, что видел. Но я этого не сделал. Я не буду отрицать, что я слушал сплетни, но я не потворствовал их распространению. Я мог бы иногда посплетничать с Тибуром, но не с другими, а про этот вопрос я даже не разговаривал с ним. Не могу точно объяснить почему, но я почему-то почувствовал, что это будет не лояльно по отношению к Тиберию. Даже тогда у меня хватило здравого смысла, чтобы понять, что раб, который слишком много знает и раскрывает их, может навлечь не слишком много благ для своего здоровья. А возможно, на меня повлияла Виа Фламиниа.

Как-то всё семейство сидело на ужине вечером, через пару недель после моего освобождения из Туллиана. Я, как обычно, стоял позади Калигулы, где вынужден был выслушивать обычные семейные пререкания, не имея возможности задушить кого-либо из них. Агриппина читала лекции Нерону о его развратном поведении, и он сидел мрачный и угрюмый. Друз Цезарь подстрекал её, хотя и сам был столь же порочен, как и его брат.

- Вам не нужно ничего говорить, - сказала Агриппина Младшая. - Я слышала, как вы пришли сегодня утром и видела тоже.

- Заткни свой рот, плесень - прорычал Друз Цезарь.

- Да, ну! - возразила Агриппина Минор и высунула язык.

- Дети! - рявкнула Агриппина.

Калигула, который сидел рядом с этим восьмилетним ужасом, уколол её ногу вилкой, после чего она хлестнула его по лицу и начала плакать. Это была красивая сцена домашнего покоя и счастья, именно та, к которой я был полностью приучен.

- Эти отродья, - сказал Нерон, - не должны садиться за стол, пока они не будут знать, как себя вести. Они должны есть вместе с рабами.

- Это, - сказал Калигула, - было бы предпочтительнее, чем есть вместе с тщеславным засранцем, от которого пахнет борделями.

Нерон схватил большую серебряную солонку и бросил её в голову Калигулы. Он промахнулся и попал в Агриппину Минор - не удачный, но эффектный бросок. Нерон был всего лишь демонстрацией того полного отказа от благоразумия, которое кажется являлось самой выдающейся характеристикой эпилептической ветви императорской семьи.

- Дети! - на этот раз Агриппина встала и закричала, и это принесло желаемый эффект. Угрюмые отпрыски вернулось к обдумыванию новых любезностей своих будущих семейных посиделок. Теперь они ели молча, но их глаза и лицевые мышцы красноречиво подчеркивали их взаимную ненависть. Всех, кроме Друзиллы. Она была безусловно лучшей из них, но ей было всего шесть лет, и она могла ещё перерасти это.

После подачи основных блюд Агриппина встала и предложила мола сальсу домашним богам. Я задавался вопросом, что они думают о тех, кого хотят умилостивить, но поскольку они были духами предков семьи, то, несомненно, также брали на себя часть бремени ответственности и ощущали только скуку.

Во время десерта вошел вольноотпущенник и что-то шепнул Агриппине. Я думал, что это были хорошие новости, потому что её лицо загорелось. И она выглядела сейчас почти довольной. Мне пришло в голову, что с кем-то случилось что-то неприятное. И я оказался прав.

- Дети, - сказала она, - сын императора Нерон Клавдий Друз Цезарь, мертв.

Нерон даже не приложил усилий, чтобы скрыть свое приподнятое настроение: еще одно препятствие было удалено с его пути к трону - и с пути Калигулы, но тогда никто не подумал об этом, если только это не был сам Калигула.

- Ты забыл о Тиберии Гемелле, - сказал он.

- Ему всего четыре года, - огрызнулась Агриппина, - и с ним тоже что-то может случиться.

- Что-то может случиться и с Нероном, - сказал Друз. Я думаю, что все там думали, что они знают, что у него на уме. В другой семье это выглядело бы ужасно, но в этой было вполне естественно.

- Ничего не случится со мной, - сказал Нерон, - прежде чем это случится с тобой. Не забывай об этом, мой милый брат.

- Я только думал о том, что может случиться с кем-нибудь в пьяной драке, - сказал Друз, - просто чтобы предупредить тебя из-за моей братской любви к тебе.

Нерон проигнорировал это.
- Старый козел должен сделать меня своим наследником сейчас же.

- Я не вижу другого, что ещё он может сделать, - сказала Агриппина. - Он ненавидит нас, и он хотел бы уничтожить нас так же, как и вашего отца, но он не смеет, легионы и народ разорвут его на части.

- А как насчет дяди Клавдия? - спросил Калигула.

- Он глупый дурак, - сказал Нерон. - Тиберий никогда не причинил бы такого вреда римскому народу.

- Почему ты думаешь, что он причинит вред, выбрав тебя? - осведомился Калигула. - По крайней мере, Клавдий не будет управлять из лупанария.

Нерон потянулся за ещё одной солонкой.

- Дети! - вскрикнула Агриппина.

Глава 12

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

Главные улицы Рима были весьма приятными утром, в то время, когда я пишу, впрочем, так же, как и сегодня - оживленные проходы были заполнены толпами толпы, двигающимися в обоих направлениях, отстраняясь для прохода паланкинов и стульев на носилках богачей, снова мощно закрываясь за ними, так как воды моря, что разделяются перед носом корабля, а после его прохождения воссоединяются, не оставляя следов раны, кроме мгновенного шрама после его прохода.

Настолько узкими и кривыми были улицы Рима, что до десяти часов дня по ним не разрешалось проезжать на телегах или повозках - общепринятые правила дорожного движения, в отношении которого существовало лишь несколько исключений. Но даже в этом случае, рано утром, толпы пешеходов, носилки и паланкины часто вызывали скопление, когда они сходились на Форуме, в сердце великого города.

Так было утром, через две недели после моего освобождения от Туллиана, когда я возвращался по улице Викус Тускус* после завершения поручения, по которому послала меня Агриппина. Мне часто было интересно, почему старуха так часто выбирала меня, чтобы отнести её послания или выполнять для неё небольшие поручения, не используя для этого ни одного из ее многочисленных личных рабов. Так было отнюдь не потому, что она любила меня. Возможно, потому, что она узнала, что я буду выполнять ее указания и научусь быстроте и обрету качества разведчика, но, скорее всего, это было в надежде на то, что со мной что-нибудь случится и что я никогда не вернусь назад.
____________________
Vicus Tuscus — «Этрусская улица» или «Тосканская улица» — улица в древнем Риме, протянувшаяся на юго-запад от Римского Форума

Улицы были заполнены той разнородной массой человечества, что ведёт свою ожесточенную, вечную борьбу за существование в нищете, убожестве, пороке, преступности, богатстве или роскоши в стенах столицы мира - неважные маленькие клерки, суетливо и важно снующие туда-сюда, высокие, светловолосые галлы, бородатые германцы с окрашенными в красное волосами и грубыми туниками из шкур диких лесных зверей, укутанные в тоги греки, двигающиеся с сознательным достоинством и, я уверен, с чувством презрения к выскочкам завоевателям в лице римлян, холёные, коричневокожие египтяне с вечно бегающими глазами, бородатые евреи, чёрные эфиопы, оборванные плебеи, солдаты, моряки, лоточники, нищие.

Когда я подошел к Базилике Юлия, то вынужден был остановиться, пока какой-то знатный человек проезжал в паланкине, который несли четыре раба. Он был магистратом, а перед ним шествовали ликторы, несущими фасции*, символизирующие его власть, в то время как окружающие его или следующие позади являлись рабами и вольноотпущенниками, и связанные с его семьей подхалимы и паразиты, которые входили в значительное число желающих, чью поддержку должен обеспечивать этот великий человек.
___________
Фасции — пучки вязовых или берёзовых прутьев, перетянутые красным шнуром или связанные ремнями. Атрибут власти древнеримских царей, в эпоху Республики — высших магистратов.

Как только пешеходному движению было разрешено снова пересечься после прохода магистрата и его свиты, оно снова было задержано приближением другого паланкина, занавески которого были плотно затянуты, чтобы, несомненно, скрывать от взоров всеобщего стада черты лица некой благородной римской дамы.

Паланкин сопровождался несколькими рабами и вольноотпущенниками, которые действовали как охранники, отталкивая тех, кто случайно препятствовал прохождению привилегированного кортежа. Когда я подошел к нему, я увидел надписи Хельвидия Пия, изображенные на носилках, и сразу же увидел, что несколько женщин-рабынь идут с ними рядом.

Внезапно мое сердце подпрыгнуло самым нелепым образом, казалось, видимо, выполняя невозможный подвиг, подскакивая к моими гландам - ведь это была Аттика!

Я громко позвал её по имени. Она удивленно посмотрела на меня и, взглянув, узнала, но её маленький подбородок вскинулся вверх, и девушка прошла мимо меня, смотря прямо перед собой. Мое сердце упало. Я не удивился бы, если бы услышал, как оно выплеснулось на мостовую.

Я был ошеломлен. Что же я такого сделал, чтобы заслужить подобную ​​жестокость? Я ломал голову. Я ничего не сделал - кроме того, что едва успел повиснуть на распятии из-за того, что спас её от двух головорезов.

Так что это была за особа, которой я почти отдал своё сердце! Почти? Если не полностью, то почему же я был так подавлен? Я решил выбросить её из головы и больше не думать о ней, после случившегося я не думал больше ни о чем. Спорным было и то, что мне повезло найти её, пока не стало слишком поздно, моя одержимость ею и отвратительная психическая депрессия немедленно предложили версию моему же острому разуму, что всё-таки уже слишком поздно.

Когда я добрался до дома, у меня уже не было того утреннего приятного настроения, и приветствие Калигулы ничего не изменило, а лишь повысило мою вспыльчивость.
- Почти во время, раб!» - осклабился он. - Однажды ты заставишь Цезаря ждать слишком долго, пока слоняешься и бездельничаешь, бродя по улицам города. Ты исчерпаешь терпение Цезаря, а затем...

- Цезарь, Цезарь, Цезарь! - передразнил я. - Оставь меня в покое! -я, почти кричал, - Или в Риме вскоре будет на одного Цезаря меньше.

Я редко теряю самоконтроль, но моё раздражение было бесконечным, а Калигула применил, образно выражаясь, наждачную бумагу. С годами он становился всё более и более раздражающим - в это время развился его истинный характер. К чему это могло бы привести, если бы я не сдержал себя в руках, могли бы знать только боги. Со мной все больше вставал вопрос о том, следует ли мне больше иметь в виду кресты вдоль Виа Фламиния или то, что я был правнуком Цингеторикса. Две точки зрения никогда не бывали в приятном согласии.

Конечно, мы всё ещё были мальчишками, и большая часть напыщенности Калигулы была всего лишь пустым хвастовством ребенка. Наши столкновения бывали вскоре забыты в игре в нарды или кости, в преторианском лагере или в конюшнях Зеленой команды, где колесничие, тренеры и конюхи были так же рады видеть племянника императора, как прежде солдаты сына Германика.

Тем не менее, подсознательно, эти столкновения, должно быть, влияли на нашу давнюю дружбу - больше на привязанность Калигулы ко мне, чем на чувства, которые я вызывал у него, которые, как я должен признаться, мне было довольно трудно объяснить. Когда он был маленьким, я испытывал к нему определенную привязанность, а с течением лет это превратилось во что-то, очень похожее на преданность, но эти чувства всегда были омрачены и часто полностью затемнялись из-за того презрения, которое я нередко испытывал к нему.

Я уверен, что Калигула никогда не чувствовал истинной, бескорыстной привязанности или преданности к кому-либо на протяжении всей его жизни. Он понял, что я был чрезвычайно полезен для него, и это было почти таким же, как привязанность ко мне, которую он когда-либо чувствовал. Кроме того, он был полнейшим трусом, моральным и физическим, и всю свою жизнь он боялся меня. Может быть, смешно даже сказать, что Цезарь боялся своего раба, но я знаю, что это правда, ибо даже его мать не знала Калигулу так хорошо, как его знал я. Тот факт, что я никогда не преклонял перед ним колени, буквально или фигурально, даже после того, как он стал императором, и то, что я говорил ему прямо в лицо слова,которых не посмел бы сказать даже самый могущественный сенатор, и что я его пережил, доказывает правильность моих суждений.

Это правда, что он постоянно угрожал мне издевательствами, изгнанием, рудниками или распятием, но верно и то, что он ни разу не исполнил хотя бы единственную свою угрозу, чтобы наказать меня.

Поэтому на этот раз Цезарь заткнулся, и мы снова были в хороших отношениях, хотя я боюсь, что в тот день я не был лучшим из тех, с кем стоило быть в компании. Я не мог не думать о странном и необъяснимом отношении Аттики после нашей встречи на Форуме. Множеством способов я пытался объяснить это: кто-то рассказал ей ложных историй ей обо мне; она любила Нумерия, и это был её способ показать мне то, что она больше не хочет меня видеть. Но я знал, что все эти рассуждения казались призрачными, потому что они были основаны на смехотворном предположении, что Аттика питает ко мне чувство сильнее дружбы, или что она знала, что я люблю её. Но она не могла знать ничего подобного, потому что я сам только что узнал об этом, к моему глубочайшему сожалению. А что касается того, что её чувства могут быть больше, чем дружба со мной, это также было довольно смешным. Она почти не знала меня. Она могла чувствовать ко мне благодарность, но можно ли было чувствовать благодарность к совершенно незнакомому человеку, который помог ей встать на ноги после того, как она упала в грязь. Впрочем, не нужно было бы влюбляться в незнакомца и даже считать такового своим другом.

С другой стороны, любовь не обязательно порождается в сердце незнакомца. Как получилось, что я влюбился в Аттику? Все было очень запутанно, особенно когда я анализировал жестокое оскорбление Аттики. Это, должно быть, была реакция на что-то, но реакция столь же сильная, как состояние, которому она сама пыталась противостоять. Поэтому акт Аттики предполагал прежде всего чувство ко мне, бывшее гораздо сильнее дружбы. Но такое предположение было смешным. Я принял всё это как неразрешимую неизбежность и решила больше не думать об этом.

Я все еще думал об этом и неделю спустя, когда решение пришло само.

После смерти своего сына, Друза, Тиберий заперся в отдаленной части дворца, не желая никого видеть. Он был безутешен, и у императора было не так много друзей, чтобы предложить ему искреннее утешение, настолько успешными были нападки Агриппины и её партии против него.

После суда над Пизо по смешному обвинению в отравлении Германика, в самом конце которого Пизо покончил жизнь самоубийством, Агриппина и её сторонники были весьма воспламенены от ярости, потому что благодаря вмешательству Ливии, императрицы-матери, жена обвиняемого, Планциния, всё же нашла себе защиту.

Ночь за ночью мне приходилось слушать бесстыдные заговоры Агриппины и её последователей, направленные на то, чтобы подорвать авторитет императора и посадить этого полусумасшедшего бездельника Нерона Цезаря на имперский трон. Невозможно, чтобы знание об этой измене было не известно Тиберию, но он был таким терпеливым и всепрощающим, что не предпринял никаких шагов, чтобы прекратить эту подрывную деятельность в течение долгих шести лет.

В течение этих лет Луций Элий Сеян,которого вместе с Ливиллой Агриппина обвиняла в убийстве её мужа, сына императора, продолжал свой путь по ступеням доверия к Тиберию до тех пор, пока он не занял второе место, после самого императора и, несомненно, планировал даже наследовать ему. Как командира преторианских когорт его справедливо опасались все, особенно Агриппина, которая знала, что она и её сыновья являются величайшим препятствием для осуществления грандиозных амбиций Сеяна.

Именно в этой атмосфере интриг, страха и ненависти жило имперское семейство, и легко можно себе представить влияние этого на их неуравновешенные умы. Они видели яд в каждой чаше и кинжал под каждой туникой. Великая надежда, которая поддерживала Агриппину, заключалась в том, что в один прекрасный день она станет императрицей-матерью и будет править, как регент Нерона Цезаря, удерживая власть из-за престола.

Каждая из грязных сплетен распространялась одной фракцией против другой. Возможно, самой нелепой была произнесённая шепотом клевета против морали Агриппины, хотя, как вы возможно понимали, я сам весьма мало любил Агриппину. Она была горделивой, надменной, жестокой, горькой, полусумасшедшей и полностью подчинялась собственному фанатичному стремлению к власти, но в отношении морали эта женщина была выше всех упреков. Даже Святая Ливия не могла бы претендовать на большую чистоту.

Я ненавидел атмосферу, которая пронизывала дворец Агриппины. Казалось, что я дышу всеми этими подозрениями, ненавистью и интригами, и мое настроение не улучшилось в течение недели, когда я размышлял над жестоким душевным ударом, нанесённым мне маленькой девочкой-рабыней. Но что мне было делать? Я был рабом. Если бы я убежал, смерть или рудники стали бы моей судьбой, если бы я был пойман, как несомненно бы и случилось. Тем не менее, по-мальчишески, я как обычно просыпался ночью, мечтая о том, как возглавить такое восстание, сто совершили гладиаторы и рабы под предводительством Спартака, которые терроризировали всю южную Италию почти сто лет назад. Но когда я подумал о том, что после поражения шесть тысяч из них были распяты по дороге из Капуи в Рим, я решил броситься на поиски чего-нибудь менее впечатляющего.

Если бы у меня была надежда на счастье в будущем! Если бы я мог, то отдохнул бы в компании какой-нибудь девушки... например, наподобие Аттики. И конечно же, точно не Аттики - ибо я полностью выбросил её из своего разума. Но где я должен был найти какую-нибудь девушку, подобную Аттике? Во всем мире, вероятно, не существовало никого, подобного ей, и, разумеется, не было в доме Агриппины Старшей. Здесь была парочка симпатичных девушек до того как Нерон и Друз возмужали, но после этого Агриппина избавилась от них так быстро, как только могла
Водяные часы часто остановились, пока к ним не подходила какая-нибудь из женщин-рабынь Агриппины. .

Однажды я сидел, задумавшись о своей печальной участью в саду за дворцом, когда подошла одна из этих служанок, что переворачивала водяные часы. Когда она увидела меня, то внезапно остановилась.
- Ну, и дела! - воскликнула она. - Я таскаю это письмо, уже и не знаю, как долго, и даже не вспомнила, что его нужно отдать тебе. Она полезла в свою тунику и вытащила сложенный папирус. Я взял его у нее. Кто мог написать мне письмо? Сломав печать, я открыл его. Оно было датировано тремя неделями назад, и гласило:

"Для Британника,

от Аттики.

Приветствую!"

Я с удовольствием убил бы эту глупую рабыню. И теперь всегда готов думать, что она сознательно утаила от меня письмо, на что повлияла тупость, постоянно исходившая от главы семьи и распространявшаяся также на все семейство в большей или меньшей степени.

"Я только что узнал, дорогой Британник, о твоём испытании, осуждении и прощении, и да пребудет благословения богов над Тиберием. Тебе должно быть показалось странным, что ты не получил от меня ни слова, в этом нет моей вины, но тем не менее я стала фактической причиной твоего преследования, но поверь мне, дорогой Британик, если бы я знала,то пришла бы к тебе немедленно. Я должен увидеть тебя, чтобы выразить свою благодарность за все, что вы перенес ради меня. Между шестым и седьмым часами моя хозяйка отдыхает на после обеденной сиесте. В то время я свободна, и если ты захочешь снова увидеть меня после всего, что я причинил тебе, ты найдешь меня, прогуливающуюся по Виа Аппиа между домом Хельвидия Пия и воротами Капены в этот час завтра и послезавтра. Но если твои обязанности таковы, что ты не сможешь прийти, я молю, чтобы ты отправил мне письмо, предложив какой-нибудь другой план."

Теперь я понял, почему Аттика в тот день оскорбила меня, и я не мог винить её. От надира* мое настроение поднялось до зенита. Я вскочил и побежал к солнечным часам, которые подтвердили мое предположение, что день вступил в шестой час. Не дождавшись никакого разрешения ни от Калигулы, ни от мажордома, я выскочил из дворца и побежал к дому Хельвидия Пия. Я знал, что Аттика больше не будет прогуливаться по Виа Аппиа, ожидая меня целых три недели, в течение которых я, несомненно, пренебрегал её столь сладким и щедрым предложением. Поэтому я подошел прямо к боковой двери дома Хельвидия Пия и толкнул ее, как будто был посланником самого Тиберия.
______________
Надир— это направление, указывающее непосредственно вниз под конкретным местом. Иногда слово используется также в переносном смысле для обозначения самой низкой точки душевного состояния человека.

Вскоре её открыл египетский раб с кислой физиономией , который посмотрел на меня хмурым взглядом.
- Что тебе нужно, раб? - потребовал он, - Зачем стучать, так громко в дверь во время послеобеденного отдыха - сиесты.

- Я хочу видеть Аттику, - ответил я.

- Убирайся! - прорычал он и попытался закрыть дверь перед моим лицом, но я вставил в проём ногу, чтобы он не смог.

- Я должен увидеть Аттику, - настаивал я. - Это важно.

- И кто ты такой, чтобы требовать увидеть рабов из дома Хельвидия Пия, и при этом ещё и женщину-рабыню? Это тебе не лупанарий.

- Я Британник, раб Гая Цезаря Калигулы, и если ты дорожишь своей шкурой хоть немного, ты немедленно позовёшь ко мне Аттику.

- Ну, почему же ты не сказал мне об этом в первую очередь? - спросил парень. Существуют касты даже среди рабов, а раб члена императорской семьи имеет высокий статус. - Подожди здесь, - сказал он. - Я пойду и найду Аттику.

Он вернулся с ухмылкой на лице.
- Аттика говорит, что она никогда не слышала о тебе, - сказал он. «Тебе лучше убраться отсюда.

Я вернулся к Палатинскому холму, поджав хвост, как побитый пёс.

Глава 13

A.U.C.776 [A.D.23] — 776 год от основания Города [23 год от Рождества Христова]

В тот день я посвятил всё своё свободное время составлению письма в Аттику. Фактически, я составил восемь писем. Первые семь я порвал. То, которое я, наконец, отправил, было гораздо менее цветистым и истеричным, чем его предшественники. Оно просто объяснила, что причина, по которой я не встретился с ней на Виа Аппиа, состояла в том, что её письмо было доставлено мне только сегодня, и что я тогда сразу же побежал к её дому в надежде увидеться с ней. Я спросил её, не сообщит ли она мне снова, как скоро я могу увидеть её и где. Письмо было гораздо более достойным, чем другие, возможно, такое письмо написал бы сам Цингеторикс, если бы он мог писать. Я нашел маленького мальчика на улице и дал ему сестерций, чтобы он доставил его.

Я ожидал ответа примерно час. Но я не получил его. Я не получил его и на следующий день. Я не получил его никогда. Я уже всерьез подумывал вскрыть свои вены на пороге дома Хельвидия Пия. Я представлял себе раскаяние Аттики, когда она нашла меня там. Это было бы очень трогательно, но затем пришел Калигула и сказал, что мы собираемся посетить конюшни Белой команды, и я решил отложить свою кончину. Я очень любил посещать конюшни различных гоночных команд, что отказался бы от любого другого удовольствия за такую возможность - даже от смерти.

- Почему же конюшни Белых? - спросил я. - Я думал, что вы предпочитаете Зелёных.

- Я только что услышал, что у них появились новые лошади, - ответил он, - и я хочу взглянуть на них. Они будут выгуливать их поздно вечером, когда станет прохладнее.

Мы нашли Тибура. Либо он, либо какой-либо другой преторианец должен был сопровождать Калигулу всякий раз, когда он уезжал за границы поместья. И когда это был Тибур, мы оба были рады, потому что все трое представляли собой братское равенство. Многие из других слуг боялись или раболепствовали - тесная связь с Цезарем странным образом влияла на них. Но только не на Тибура. Он всегда был бывшим гладиатором, которому поклонялись толпы. Я всегда думал, что, если мы с Тибуром и его ближайшими оказывали весьма благотворное влияние на Калигулу в течение многих лет. Если бы мы были обычным заискивающими подхалимами, которые обычно окружали Цезарей, то не известно, насколько степени раньше он покинул бы этот свет, прежде чем стать императором и быть окруженным подхалимами, лижущими его сапоги.

Мы с Тибуром относились к нему так же, как к обычному человеку. Когда мы думали, что он не прав, то не стеснялись говорить ему об этом, а когда он садился на своего любимого конька, как он иногда пытался сделать, мы стаскивали его вниз. Я не буду пытаться говорить, что ему это нравилось, потому что это было не так, но он должен был это принимать, и у него проявилось даже немного больше характера, чем в противном случае. Я уверен, что если бы разум Калигулы не был искажен наследственностью, Тибур и я сделали бы его хорошим человеком и великим императором, поскольку, как ни странно это звучит, он действительно пытался заслужить наше одобрение.

Поскольку до Белых конюшен было довольно небольшое расстояние, Калигула заказал паланкин, рядом с которым шли мы с Тибуром пока мы были в поле зрения дворца. Затем Калигула велел нам сесть рядом. Он никогда бы не позволил Агриппине увидеть легионера и раба, сидящего на носилках вместе с божественным Юлием. Там было тесно. Тибур был размером с гориллу, и я тогда даже не был карликом. Четверо крепких рабов знали, кого они несут, но, похоже, они принимали это с юмором. Их черные лица расплывались в улыбках.

Когда мы проезжали по улицам, многие люди узнавали Калигулу и приветственно окликали его, а он улыбался и махал им в ответ. Я видел много ухмылок, когда народ узнавал его спутников. Это свидетельство демократии мальчика Цезаря привлекало его к тем, кто был свидетелем этого, и почти все из которых впоследствии прокляли тот день, когда он родился.

Тибура тоже узнавали, и многие добродушно, хотя и грубовато шутили, обращаясь к нему. Он отвечал им также и даже грубее. Римское население никогда не лезло за словом в карман. Калигуле всё это очень нравилось, но вскоре мы вышли из переполненного района и приблизились к конюшне Белого синдиката.

Завод Белого синдиката занимал площадь в несколько югеров*. В дополнение к конюшням для лошадей, зданию, в котором находились колесницы, упряжь и другое оборудование, а также казарм для конюхов, здесь была дорожка с разметкой и стойками ворот, где команды тренировались и упражнялись. Эта беговая дорожка была такой же ширины, как и в цирке Максима, но намного короче, ведь здесь, в конце концов важность была не в том, кто выиграет или проиграет гонку, а в умении повернуть у стоек ворот.
_______________
Югер — древнеримская мера земельной площади, равная 2500 кв.м

Начальник Белого синдиката был вольноотпущенником по имени Публий Скорп, который, будучи молодым человеком, являлся известным колесничим, тем самым завоевав себе свободу. Он был очень впечатлен этим визитом молодого Цезаря и очень старался поразить Калигулу превосходством оборудования, своими лошадьми и возницами, поскольку синдикат, завоевавший благосклонность Цезаря, получал популярность и у народа.

- Я так понимаю, - сказал Калигула, - что у вас четыре новых лошади, принадлежащие Хельвидию Пию, и я пришел посмотреть, насколько они хороши.

- Я жду только Нумерия, - объяснил Публий Скорп, - который их обучает и будет участвовать в скачках на них в следующих играх, проводимых в Цирке. Он уже должен был быть здесь.

- Я посмотрю лошадей, пока мы ждем. - сказал Калигула.

Публий Скорп повелел молодым конюхам вывести четырех красивых жеребцов каштановой масти. Кажется, я никогда не встречал таких великолепных животных, ни одну команду, так идеально подобранную. Калигула же буквально впал в экстаз.

- Они стоили Хельвидию целого состояния, - сказал управляющий. - Его агенты искали в течение двух лет, прежде чем смогли собрать такую идеальную команду. Два из Мавритании были приобретены два года назад ещё трехлетками, а два другие были найдены в этом году - один в Греции, а другой в Испании, одному исполнилось пять лет, а другому шесть.

- Я хотел бы, чтобы они побегали, - сказал Калигула.

- В тот момент, когда появился Нумерий, - сказал смотритель.

Мы ждали. Солнце опускалось всё ниже и ниже. Скоро будет слишком поздно. Калигула становился всё более нетерпеливым.

- Пусть кто-нибудь другой поводит их, - сказал он. - Я устал ждать.

- Здесь нет возничего, - объяснил Публий Скорп, - и я бы не посмел доверять их мальчишке конюху.

- Вы хотите сказать, что здесь нет никого, кто мог бы управлять колесницей из четырех лошадей? - спросил Калигула.

- Я единственный человек, который участвовал на скачках, - ответил Скорп, - но после одной моей последней гонки, проведённой много лет назад, моя левая рука стала почти бесполезна.

- Я могу управлять ими, - сказал я.

Публий Скорп посмотрел на меня со всем презрением, которым лишь вольноотпущенник может наделить раба.
- Ты? - воскликнул он. - Почему это ты думаешь, что сможешь управлять колесницей с четырьмя лошадьми? Только потому, что вы посмотрел несколько гонок?

Калигула выглядел таким же скептическим, как и Скорп, но Тибур ухмыльнулся и одобрительно кивнул, поскольку знал, что Калигула, без сомнения, снова забыл в своем собственном эгоизме.

- Что же заставляет его думать, что он может вести колесницу с четырьмя лошадьми? - повторил Тибур. - Только то, что он правнук Цингеторикса, который с восьмилетнего возраста управлял боевой колесницей своего отца. Вот что заставляет его думать, что он сможет вести колесницу с четырьмя лошадьми! Он управлял повозкой острыми лезвиями, тянущимися от центра каждого колеса в таких колесницах, и только мастер-колесничий может безопасно маневрировать лошадям и людьми своего народа. И он делал это, управляя дикими, наполовину обученными лошадьми. А с этими нежными старыми ломовыми лошадьми он может ещё и поспать на половине пути.

- Это верно, - сказал Калигула. -Я и забыл, пусть Британник проедется на этой четвёрке в колеснице.

- Но ..., - возразил Скорп.

- Никаких, но, плебей - отрезал Калигула.

- А если что-нибудь случится, что скажет Хельвидий Пий? Я потеряю работу, а может, что и похуже.

- Мой дядя, император, предоставит вам лучшую работу. Я хочу увидеть лошадей, которые едут. Я хочу, чтобы Британник их погонял - я, Гай Цезарь Калигула!

Скорп тянул с согласием до тех пор, пока осмеливался, видимо, надеясь, что придет Нумерий, но, наконец, лошадей запрягли в колесницу, и я занял свое место, обвязав поводья вокруг своего пояса.

Конюхи, стоявшие у лошадиных головах отскочили в сторону, и мы помчались. Это была действительно великолепная команда лошадей. Шестилетняя лошадь из Греции находилась внутри четвёрки. У неё был такой чувствительный рот, что мог управлять даже мизинцем. Этот конь был просто великолепен. Я проехал по арене семь раз, и каждый раз, когда вы едва могли бы засунуть руку между центральной осью колеса колесницы и межевым столбом, когда мы совершали поворот на каждом конце ипподрома. Это не являлось испытанием на вождение, так как рядом не было других колесниц, и даже ребенок смог бы вести такую отлично обученную команду.

Скорп вздохнул с облегчением, когда я остановил повозку перед маленькой группой зрителей. - Ты ездишь хорошо, - сказал он, когда я спрыгнул с колесницы, и конюхи увели лошадей, чтобы их протёрли и покрыли попонами.

- Ты ездишь великолепно, - сказал другой голос в задней части зрителей.

Я посмотрел и узнал Нумерия. Я думал, что этот человек должен быть очень уверен в Аттике, чтобы хвалить соперника, но милостиво признал его комплимент.
- Похвала должна сказана человеку, тренирующему этих лошадей, - сказал я. - Любой дурак мог бы сделать то, что сделал я.

- Я думаю, что так и произошло, - сказал Нумерий.

Этот парень оскорбил меня! Я чувствовал, как кровь отхлынула с моего лица. Я сделал шаг к нему, а затем Нумерий улыбнулся.
- Подожди! - он сказал. - Давай отойдём, и позволь мне объяснить, тогда ты, вероятно, и сам согласишься со мной.

Мы отошли подальше от других. Я все еще злился, а Нумерий всё также улыбался, как будто наслаждаясь моим конфузом.

- Почему ты назвал меня дураком? - потребовал я объяснений.

- Потому что ты и есть дурак, - сказал он. - Почему ты не пришел, чтобы встретиться с Аттикой, когда она написала тебе? Ты ее любишь, и любой глупец мог видеть это, когда ты находился рядом с ней. Тогда почему же ты не пришел, когда она послала за тобой? Ты и есть дурак.
- Но я думал, что это ты любишь её, - сказал я.

- Да, - сказал Нумерий, - но если я не смог завоевать ее честно, то она не нужна мне вообще. Мне не нужна жена, которая любит другого мужчину.

- Но она любит тебя, - сказал я.

- Ещё нет, - сказал Нумерий, - и тебя она тоже пока не любит, но почему же ты не пришел к ней, когда она написала тебе?

Я объяснил, как было дело Нумерию.
- Я ей скажу, - сказал он. - Очевидно, что мальчишка, которому ты заплатил, чтобы отнести ей последнюю записку, забрал твои деньги, но не доставил записки. Аттика так и не получила её.

- Зачем ты мне всё это рассказываешь? - спросил я.

- Мне нравится состязаться, - сказал он. - На играх мне нравится проезжать под Триумфальной аркой с пальмовой ветвью победы в руке. Так что я хотел бы выиграть в состязании любви, но чтобы победить с честью, у меня должен быть достойный соперник.

- Значит, это состязание? - спросил я.

- Да, - сказал он, - и пусть победит лучший.

Мы пожали друг другу руки, и с того дня мы были друзьями и нетерпеливыми соперниками за руку Аттики. Я никогда не знал такого прекрасного человека, как Нумерий, и такого великого колесничего.

Калигула позвал меня, и мы собрались уходить. Скорп пожал мне руку.
- Если Цезарь согласится, - сказал он, - то ты будешь управлять Белыми.

- Он поскачет на Зелёных, - сказал Калигула. - Зелёный - это мой цвет.

Глава 14

A.U.C.779-780-781-[A.D.26-27-28] — 779-780-781-год от основания Города [26-27-28 год от Рождества Христова]

Среди страниц моего дневника, который Калигула выбросил в море, были и те, которые охватывали следующие несколько лет, поэтому картина, которую я буду рисовать, не должна содержать деталей, словно корабли, видимые издалека. Мы видим корабли, но мы не видим людей на них, и что они делают, и не можем слышать их голоса, чтобы узнать, что же они говорят.

Я видел Аттику так часто, как только мог, и она, и Нумерий, и я были лучшими друзьями, но я не видел, чтобы он или я нравился ей больше. Аттика была приветлива с нами обоими. Она обращалась с нами с какой-то материнской заботливостью, насмехалась или смеялась над нами, как если бы мы были маленькими мальчиками, когда мы говорили о любви. Иногда это было особенно отягощающим.

У Нумерия было большое преимущество перед мной в одном практическом аргументе, который он мог предложить. Он и Аттика были рабами Хельвидия Пия, и их брак никоим образом не помешал бы их хозяину, чье разрешение они должны были получить. Со мной всё было по-другому. Даже если бы Аттика была готова выйти за меня замуж, я не мог себе представить, чтобы Калигула или Агриппина дали бы на это своё согласие.

В 779-м году со дня основания Города мне было двадцать лет. И я подумал, что, если я не скоро женюсь, то стану настолько стар, что Аттика не захочет, чтобы я был мужем. Человек никогда не бывает таким старым, как в двадцать лет.

В течение этих лет я иногда ездил в команде Зелёных в гонках в цирке. Время от времени я побеждал. Я бы выигрывал и чаще, если бы управляющий конюшен не предоставлял мне всегда свои самые слабые команды. Но я не виню его за это. У него были старые опытные колесничие, которые уже доказали свою ценность, поэтому зачем рисковать командой или гонкой? Другим фактором, который часто уменьшал мои шансы на победу, было мое нежелание прибегать к нечестным и неприятным методам, которые поощрялись как среди синдикатов, так и среди населения. Каждый подлый трюк, к которому мог прибегнуть колесничий, чтобы победить, даже если это могло привести к травме или смерти лошадей и людей, они приветствовали аплодисментами. Это было типично римское поведение.

К настоящему времени Сеян занимал вторую позицию в империи, уступая во власти только Тиберию, и потому что стареющий император обращался к нему за советами и рекомендациями. Было время, когда этот человек добивался благосклонности Цезаря Нерона, которого Тиберий назвал своим преемником. Но, увеличив свою власть, он перестал обожать старшего сына Агриппины, и я считаю, что именно в это время он сформулировал план по устранению всех препятствий, которые стояли на его пути к захвату имперской власти после смерти Тиберия. Как же близко он подошёл к успеху в течение следующих пяти лет!

Но в то время эти события меня не очень интересовали. Как я мог догадаться, что, прокладывая себе путь к трону, он проложит красную дорожку из крови, по которой поднимется и Калигула. Раб не должен заниматься делами государства.

В это время обычными слухами в Риме были разговоры о интригах Агриппины и Нерона. Сумасшедшая мать и её тщеславный и безмозглый сын не могли достойно ждать естественного хода событий, который должен был скоро убрать с трона единственное препятствие, которое им мешало - старого и больного человека. Они должны были планировать и ухищряться, как ускорить его конец.

Я вспоминаю тот вечер, когда несколько заговорщиков собрались в перистиле дворца Агриппины. Среди них был и Тиций Сабин, и с балкона выше я отчетливо слышал, как он сказал, что он подкупил некоего вольноотпущенника, приставленного к императору, чтобы убить его.

Уродство этого предложения, в результате чего годы захватывающих интриг и заговоров подошли так близко к фактическому совершению этого отвратительного преступления, казалось, побудили унылый разум Нерона к некоторой оценке нечистоты того, что планировал Тиций Сабин, и он хотел возразить ему, что не соглашался на такое, но Агриппина переубедила его. Она уже видела себя матерью императора и тайной правительницей мира. Сколько же голов падёт, когда этот день наступит! Красными станут улицы Рима, и красным - желтые воды Тибра. Я представил себе, что вижу, как волчица облизывает свою пасть.

Я был потрясен и пребывал в ужасе от услышанного. В течение многих лет я был осведомлен о предательских заговорах, скрытых и тайных угрозах жизни Тиберия, но, как и Нерон, я не был полностью готов к их истинному осуществлению.

Что же мне делать? Тиберий не раз благоволил мне. Он однажды спас мою жизнь. Но что может сделать раб? Даже если бы я мог дотянуться до его уха, вполне возможно, что он не поверит мне, и я просто умру за свою безрассудность. Я почти не спал этой ночью от размышлений и планирования, но когда наступило утро, я принял решение.

Римляне, как известно, рано встают, чтобы воспользоваться прохладными утренними часами для ведения дел целого дня. Тиберий не был исключением.

Рано утром я предстал перед воротами дворца. Я был самым первым человеком, но когда я объявил охранникам, что я ищу беседы с императором, они посмеялись надо мной и попытались прогнать меня.

Послушайте, если бы вы знали, как это будет полезно для вас, - сказал я. - Вам нужно лишь сказать императору, что Британник Калигула Сервус принёс ему слово с вопросом о жизни и смерти.

Когда они узнали, что я раб Цезаря, и Сапожка при этом, то склонили уши более внимательно. Наконец, они вызвали офицера, но он тоже был настроен скептически.

- Пожалуйста, - умолял я, - только спросите императора, сможет ли он принять меня.

Наконец он согласился. Прошло целых десять минут, прежде чем он вернулся.
- Император примет тебя, - сказал он, но прежде чем меня пропустили, я был тщательно обыскан на предмет кинжала или яда.

Тиберий был всё ещё сидел за утренней трапезой, когда меня проводили в его присутствие. Я подошел и встал прямо перед ним. Я не становился на колени. Я правнук Цингеторикса. Этого я никогда не забывал. Тиберий посмотрел на меня с удивлённым и недоуменным выражением лица.

- Какие у тебя неприятности на этот раз? - спросил он . Император помнил меня! Как бы я ни презирал Цезарей, я был в восторге.

- У меня нет проблем, Цезарь, - ответил я. - У меня есть для вас послание, которое не должен слышать никто другой, - и я бросил взгляд на рабов и вольноотпущенников.

Возможно, некоторые из них уже планировали его убийство! Эта мысль дала мне силы настоять на том, чтобы не рассказывать мою историю никому, кроме Тиберия.

Император нахмурился. Я думал, что он откажется от моей просьбы.
- Вы несколько раз поддерживали меня, - напомнил я ему. - А однажды вы спасли мне жизнь, и я здесь, чтобы отплатить вам ответной благодарностью.

Казалось, он понял всю тяжесть того, что привело меня, раба, к столь опасному поручению, ведь было бы опасно вторгнуться к самому Цезарю по какому-то тривиальному предлогу. Он велел всем остальным в комнате выйти. Затем он снова повернулся ко мне.
- Какое у тебя сообщение? - спросил император.

Я повторял ему дословно то, что слышал вчера вечером с балкона, выходящего на перистиль дворца Агриппины.
- За это я умру, когда Агриппина узнает, что я сделал, - сказал я. - Я только прошу у Цезаря, чтобы он потребовал, дабы я получил гуманную смерть, а не распятие.

- Агриппина никогда не узнает об этом, - сказал он, - и ты не будешь когда-либо распят, пока жив Тиберий. А сейчас иди и никогда не повторяй другому то, что ты рассказал мне.

Я поспешил домой, и мне повезло, что никто даже не узнал, что этим утром я покидал дворец.

Тиберий ударил быстро. В тот же день Тиций Сабин был арестован, а из нескольких императорских вольноотпущенников были вырваны признания, без сомнения, под пытками. Судебное разбирательство, осуждение и исполнение приговора Сабина последовало незамедлительно. Сенат и народ были потрясены откровениями судебного процесса. Возможно, им не нравился Тиберий, но они знали, что обменять его на слабоумного Нерона и мстительную Агриппину только сделают всё бесконечно хуже.

Выразив благодарность Сенату за скорейшее действие в осуждении Сабина, Тиберий сказал: - Я живу жизнью страха и забот, находясь в постоянном предотвращении заговоров моих противников, - и хотя он не называл этих противников, весь Рим знал, что он имел в виду Агриппину и Нерона.

Наконец коварный Сеян почувствовал, что силам Агриппины был нанесён смертельный удар, и он вышел с публичным заявлением, которое он раньше бы даже не осмелился сделать: - Государство разорвано на две фракции точно так же, как если бы мы находились в условиях гражданской войны, и одна из этих фракций называет себя партией Агриппины. Настало время для того, чтобы были предприняты энергичные действия против некоторых из руководителей этой партии, с тем чтобы уменьшить часть вреда, который они несут.
Люций Элий Сеян готовился к удару!

Именно в этом году Сеян убедил Тиберия уехать на остров Капри, и это было не трудно, так как стареющий император устал от заговоров и интриг своих врагов, безнравственности и коррупции в Риме, и долго ждал того времени, когда сможет уединиться в тишине и покое на своем любимом острове. Именно с Капри он издавал свои императорские указы в течение последних одиннадцати лет своего правления, и его нога никогда больше не вступала в ворота Рима.

Император взял с собой несколько высокопоставленных римлян, но большинство его товарищей по самоопределению были литературными и учеными людьми, в основном греками, в культивированном обществе которых Тиберий нашел своё самое большое счастье, факт, который полностью опровергал отвратительную клевету, от сумасшедшей Агриппины и её партии, и которые были всё ещё актуальны и сегодня. Сама гнусность обвинений против его морального облика и доказывала их фальшь. В течение двадцати четырех лет Тиберий жил в центре безнравственного, интригующего, любящего скандалы Рима, двенадцать из тех лет из которых будучи императором, где за каждым его действием следили ревнивые глаза неразборчивых в средствах врагов, но никогда за всё это время не было и намёка на скандал, связанного с его именем. Как же смешно было предполагать, что, переехав на Капри, он должен за один короткий год, и будучи в возрасте шестидесяти восьми лет стать гнусным, выродившимся монстром!

Вскоре после того, как Тиберий отправился на Капри*, произошло то, что предвещало дурные последствия для будущего благополучия Рима, хотя мало кто из свидетелей мог предугадать ту кровавую трагедию, которая была предречена. Это произошло время обеда во дворце Агриппины. Калигула, Агриппина Младшая, Друзилла и Юлия ели с матерью. Ещё один раб и я были единственными слугами в столовой в это время. Внезапно, без предупреждения, Калигула ахнул, задохнулся и соскользнул со стула на пол. Я стоял прямо за ним, и мне удалось поймать его на руках, остановив падение, так что его голова не ударилась о твердый мрамор пола.
____________
Капри — остров в Тирренском море, расположен недалеко от города Неаполь

Он судорожно выгнулся, ужасно захлебываясь белой пеной, выступившей на губах. Агриппина бросилась к нему.
- Доктора! - крикнула она другому рабу. - Позови лекаря!

Остальные трое детей испугались и заплакали. Агриппина отправила их прочь из комнаты.

Гай Цезарь Калигула перенес свой первый эпилептический удар!

Это продолжалось недолго. Всё кончилось до того, как пришел доктор, а я отнесла его безвольное тело в комнату. Когда же пришел врач, Агриппина отправила его.
- Гай Цезарь упал со стула, - сказала она доктору, - и я подумала, что он навредил себе, но не случилось ничего страшного. Сейчас с ним всё в порядке.

Когда доктор ушел, она вызвала меня и другого раба, который был свидетелем этого падения. Она смотрела своим ужасными глазами.
- Вы видели кресты на Виа Фламиниа, - сказала она. -Вы знаете, что иногда языки тех, кто говорит слишком много, вырезаются до того, как их распинают. Помните, что сегодня вы не видели на обеде ничего необычного.

Почему она не убила нас сразу же, я так никогда не узнал, но то, что она сказала нам, сохранило секрет первом приступе падучей болезни Калигулы столь же эффективно. Я очень сомневаюсь, что история этой первого приступа была когда-либо записана в истории или где-либо еще, кроме тех моих записей, которые написаны тайнописью тироновых значков, которые мог расшифровать только я.
Калигула был угрюм, угрюм и подавлен в течение нескольких недель после этого приступа. Я часто обнаруживал, что Агриппина со страхом смотрит на него, и думаю, что Калигула тоже заметил это, потому что он стал очень резким и раздражительным с ней. Этот дом никогда не был приятным местом, а теперь он стал ещё хуже. Я так хотел бы избавиться от всего этого. Агриппина Младшая сделала это два года спустя. Она вышла замуж. Это было в 781 году. Этому созданию было тринадцать лет, когда она вышла замуж за Гнея Домиция Агенобарба - «человека необычайной жестокости». Некоторые из историй, которые распространенных о нем в Риме, предполагали что, если он не был сумасшедшим, то определенно не являлся и полностью нормальным. Два инцидента, которые придали моему в этом убеждению цвет, произошли примерно через десять лет после его брака. Во время его посещения Гая Цезаря он убил своего вольноотпущенника за отказ пить столько, сколько он ему приказал, и однажды на Виа Аппиа он, внезапно хлестнув своих лошадей, преднамеренно проехал на своей колеснице по бедному мальчику, раздавив его на смерть.

Я упоминаю об этом человеке, только потому что плод его брака с Агриппиной Младшей породил другого человека, в чьих жилах текла кровь божественных Юлиев, - пятно, которое помешало его восшествию на престол. Про него Агенобарб, как предполагалось, сказал: - Ничто, кроме того, что отвратительно и пагубно для общественности, может быть порождено от меня и Агриппины.
Возможно, он не говорил этого и, вероятнее всего, что этого точно не было. Но если он это сделал, он был пророком высочайшей категории, который знал, о чём он говорит.

Глава 15

A.U.C.782-790 [A.D.29-37] — 782-790 год от основания Города [29-37 год от Рождества Христова]

Год 782 был трагичным для семьи Германика. Ливия, мать Тиберия, умерла, хотя некоторые считали её смертельным врагом Агриппины и её дома, вполне обоснованные подозрения в намерениях Сеяна заставили её побудить Тиберия проявить снисходительность к Нерону и его матери, поскольку, в конце концов, они были из императорской семьи, а гордая Ливия не могла вынести и мысли о выскочке, каким являлся Сеян, оттесняющий их.

Но со смертью Ливии, последний барьер для амбиций фаворита был удален, и он ударил быстро. Играя на страхах стареющего императора, он убедил его написать Сенату жалобу на действия Агриппины и Нерона.

Сенат был в ужасе. Нерон Цезарь ранее был назван Тиберием своим преемником. Те из сената, кто принимал меры против него и его матери, не могли бы ожидать от него никакой милости, если он когда-нибудь взойдет на трон. Они так ничего и не сделали.

Пока все они совещались, Агриппина и её партия организовали целое представление. Толпа окружила здание, в котором сидел Сенат, крича, что письмо из Капри было подделкой. А речь произнесенная Сеяном, имела разрушительный эффект для дома Германика. Толпа вышла вперед, неся статуи и бюсты Агриппины и её детей и выкрикивая оскорбления и угрозы Сенату. И Сенат был напуган. Я был одним из организаторов «народной демонстрации». Я был подробно проинструктирован о том, что должен нести статую одиозной Агриппины Младшей, но при первой же возможности, когда я подумал, что никто не смотрит, то тут же бросил её в переулке.

На следующий день заговорщики собрались во дворце Агриппины, поздравив себя с успешным переворотом и планируя, что Агриппина и Нерон поспешат к Рейну и встанут во главе расквартированных там легионов, чтобы они те могли отправиться на Рим и вырвать трон у Тиберия. Но Сеян не спал. В разгар веселого и такого обнадеживающего заговора во дворец ворвался отряд преторианской гвардии и взял Агриппину и Нерона под арест.

Агриппина была ошеломлена, и на мгновение потеряла дар речи. Затем она повернулась к остальным в комнате и сказала: - Этого не может быть. Солдаты, которые сражались под началом Германика и народ Рима, который его любил, не позволят этому последнему унижению пасть на его вдову и его сына. Она не разразилась тирадой обвинительной речи, которую можно было ожидать, и двигалась с большим достоинством, окруженная охранниками, которые относились к ней со всем уважением. Нерон же бесился и сыпал глупыми угрозами, что он сделает, когда станет императором, но вскоре они их увели, а другие заговорщики сбежали, словно крысы, покидающих обреченный корабль. Я больше никогда не видел ни Агриппины, ни Нерона Цезаря.

Молчание, оставшееся за ними, воцарилось в доме. Друзилла и Юлия плакали. Калигула сидел, уставившись на Друза, который выглядел таким же испуганным, как и его жена. Они знали, что Сеян нанёс удар. Будет ли Друз следующим? Другая Юлия, жена Нерона, не испытывала никаких эмоций. Возможно, она была бы рада избавиться от безмозглого, развратного и неверного мужа.

Судебный процесс над Агриппиной и Нероном был проведен с предельной справедливостью в суде под председательством Люций Пизо, магистрата непререкаемой верности. Доказательства против них были настолько убедительными, что у них не было другого выбора, кроме как осудить их.

Агриппина была заключена в тюрьму на имперской вилле в Геркулануме*, а Нерон был отправлен на один из островов Понца*. Калигула и его сестры Друзилла и Юлия переехали жить к бабушке Антонии и, конечно же, я поехал с моим хозяином.
_____________
Понца — остров в Тирренском море недалеко от западного побережья Апеннинского полуострова. Римляне использовали остров Понцу для разведения рыбы.

Геркуланум — древнеримский город в регионе Кампания, на берегу Неаполитанского залива.

Прежде чем приговор был окончательно приведён в исполнение, Тиберий отправился в Геркуланум, чтобы поговорить с Агриппиной и убедиться в реальности её вины. Император был добрым человеком, который осыпал благосклонностями семью Германика и даже пытался оправдать и простить ту жалкую неблагодарность, которой Агриппина отплатила ему.

Здесь для неё открывалась такая возможность, которую могла отбросить только сумасшедшая, но вместо того, чтобы попытаться помириться с Тиберием, Агриппина впала в ярость, упрекая и оскорбляя его. Она стала настолько разъярённой, что центурион едва удержал её, из-за чего прошел невероятный слух, что Тиберий заставил выбить один из её глаз.

Теперь Тиберию не оставалось ничего, кроме как подтвердить приговор суда, а Агриппину перевели на остров Понцу, как государственную преступницу.

Наша жизнь в доме Антонии была очень скучной. Калигуле было уже семнадцать, и он начал следовать по беспутным стопам своих божественных братьев. Ему, казалось, не хватало обычных приличий нормального человека, ибо он совершенно не интересовался судьбой своего брата или матери. О первом он сказал, что «если бы Тиберий не был старым дураком, то он бы немедленно его уничтожил».

Друз Цезарь не мог скрыть своего явного удовлетворения отстранением Нерона от претензий на трон. Теперь он был следующим в очереди на вступление, и ему нужно было только дождаться смерти больного Тиберия, чтобы стать императором Рима. Он не мог ждать естественного исхода событий и продолжал плести заговор против жизни Тиберия. Возможно, его подбадривал в этом страх перед махинациями Сеяна, который уже устранил его мать и брата, и, как можно ожидать, он протянет свою руку, чтобы схватить его следующим; и если он испытывал этот страх, то он был хорошо обоснован, ибо Сеян не был пустозвоном.

Как этот хитроумный фаворит ранее соблазнил жену другого Друза, он теперь был так же занят этим с женой Друза Цезаря - и не без успеха. Глупая девчонка рассказала своему любовнику подробности заговора её мужа против императора, и в 784 году Друз Цезарь был заключен в подземную тюрьму под дворцом Тиберия на Палатине. В этом же году Нерон Цезарь скончался на тюремном острове, куда он был изгнан. Рассказ об этом, бытовавший в Риме, заключался в том, что он умер от голодной смерти, чтобы избежать казни от рук обычного тюремного надзирателя.

Гай Цезарь Калигула, эпилептический дегенерат, теперь являлся прямым наследником трона Цезарей, и подхалимы стали тут же любить его, не отрывая при этом глаз от Сеяна. И им это стоило делать. Этот человек теперь устранил все препятствия, кроме одного, со своего кровавого пути к трону. Я очень сомневался, что кто-нибудь может спасти Калигулу, но Антония его спасла. Она, как и весь Рим, знала отвратительную историю об отравлении Друза, сына Тиберия, его женой Ливиллой и её соблазнителем Сеяном; и теперь она отправила все детали этого подлого дела императору.

Сеян был арестован и приговорен к смертной казни. Его тело было сброшено вниз по Гемониевым ступеням, крюки были загнаны в ещё теплую плоть, а труп протащили по городу, чтобы его оскорбляли и поносили жители. На три дня искореженную массу его тела оставили зверской толпе, прежде чем оно была брошена в Тибр. Ливилла, его сообщница, умерла от голода по указанию её собственной матери.

Через два года, в 786 году, Калигула принял мужскую тогу в возрасте двадцати одного года, и, согласно римской традиции, тогда же побрился в первый раз. Именно в этом году он перенес второй приступ падучей болезни. Он уже собирался идти на спать, и я был наедине с ним в его комнате в это время. Я присутствовал при нём до тех пор, пока его припадок не закончился. Он был очень слаб и подавлен. Через некоторое время Калигула заговорил: - Божественная кровь Юлиев!
Его голос дрожал от ненависти и презрения. Никогда прежде я не слышал, чтобы кто-либо из рода Юлиев говорил иначе, чем с почтением об испорченной крови, что текла в их жилах.

Вскоре он посмотрел на меня, и в его глазах зажегся свет, который мог бы заставить другого задрожать.
- Сегодня ничего не произошло, - сказал он. - Если ты не можешь вспомнить об этом, возможно, ты вспомнишь кресты на Виа Фламиниа.

- Вам не нужно угрожать мне, Калигула, - сказал я, - я знаю, где находятся границы моей преданности.

Он кивнул.
- Я не должен был сомневаться в тебе, Британник, - сказал он. - Ты всегда был верен мне. Иногда я думаю, что ты у меня единственный друг.

- Не забудьте о Тибуре, - напомнил я ему.

- О, да, добрый старина Тибур, - сказал он.

Никто из нас больше никогда не упоминал об этом случае.

Вскоре после этого пришло известие о смерти Агриппины. Она умерла от голода в своей тюрьме. У меня никогда не было сомнений, но к этому времени она была уже безнадежной сумасшедшей. Некоторое время Антония и девочки плакали, но Калигула не подавал признаков печали. Я уверен, что он действительно не чувствовал ничего.

После смерти Агриппины Тиберий привез Калигулу к себе на Капри, где у старого императора молодой принц мог находиться под его постоянным наблюдением. Здесь он женился на Юнии Клавдии, дочь Юния Силана. В следующем 787 году, в своей тюрьме на Палатине погиб распутный и безумный Друз Цезарь. Говорят, что он умер от голода по приказу Тиберия, но я в это не верю. Император не был ни жестоким, ни мстительным человеком. Если бы он был таковым, то замучил бы и уничтожил всю семью Агриппины за много лет до этого, потому что, несомненно, имел для этого достаточные основания.

На Капри был один еврейский вождь, называемый Ирод Агриппа - человек вдвое старше Калигулы, в компании которого постоянно оставляли молодого принца. Я считаю, что многие из излишеств Калигулы после того, как он стал императором, были результатом обучения именно этого человека, который научил его дьявольской технике азиатского деспотизма.

В 790 году, на своем семьдесят восьмом году жизни Тиберий, чувствуя, что смерть скоро настигнет его, отправился в Тускулум*, чтобы навестить Антонию, бабушку Калигулы, без сомнения, с целью дать ей совет, каким образом она должна помогать своему внуку, когда он воссядет на трон.
______________
Тускулум — один из важнейших городов древнего Лация. Стоял в Альбанских горах, в кальдере потухшего вулкана, на высоте 670 метров над уровнем моря, откуда открывался прекрасный вид на Рим, расположенный в 24 км к северо-западу.

Во время обратного пути он заболел в Астуре*, что недалеко от Анциума**, но позже выздоровел и поехал в Цирцеи***. Для всех нас, кто находился в его окружении, было очевидно, что старый император быстро сдавал, но он даже присутствовал на торжествах, которые были организованы в его честь Цирцеях, хотя впоследствии страдал от болей в брюшной полости.
____________________________
Астура — город в Лации, расположенный к востоку от Анциума.

Анциум — город в Лации, древнее Рима, до покорения римлянами в 468 г. до н.э. По преданию, основан Антеем — сыном волшебницы Цирцеи от блудного Одиссея.

Цирцеи — город на Цирцейском мысе в Лации, первоначально колония с латинским правом.

В Мизенуме* он наслаждался ужином со своим обычным любезным видом. В это время, сидящий за столом Чарикл, его врач, делая вид, что прощается, прощупал пульс императора. Тиберий, без сомнения, догадался, как Чарикл распорядится информацией, которую он приобрел, но продолжил развлечение, словно бы для того, чтобы обмануть все опасения врача или его надежды.
_______________
Мизенум — мыс в Кампании к югу от древних Кум, на берегу Неаполитанского залива.

Тиберий был прав: Чарикл поспешил к префекту Макро, чтобы сообщить ему, что Тиберий близок к смерти, и эта весть распространилось по всему двору. Все были взволнованы. Посланцы были отправлены в армию, чтобы объявить о смерти императора, но император не умер - не умер той ночью.

Утром он послал за Калигулой и своим внуком Тиберием Гемеллом. Калигула первым прибыл в палаты, где умирал великий старик. Как всегда, я сопровождал своего хозяина, и остановился у двери, когда Калигула подошел к кровати, и я легко услышал разговор, который последовал.

- Сын мой, - сказал Тиберий, - хотя Гемелл и ближе мне, чем ты, но, по собственному выбору и повинуясь богам, я передаю империю Рима в твои руки. Я искренне поручаю тебе любить и защищать Гемелла, как будто он твой собственный сын.

Калигула, чья спина была направлена ​​ко мне, пробормотал что-то, чего я не мог понять, и тут появился Гемелл. Тиберий, голос которого становился всё слабее, поговорил с ним несколько мгновений, а потом снова опустился на подушки. Я думал, что он умер, как и мальчики. Гемелл выбежал из покоев, чтобы вызвать помощь, но Калигула остался, паря над Тиберием, как нечистый стервятник.

Вскоре и Калигула отвернулся и вышел из комнаты, и я последовал за ним в коридор, где его окружили придворные, которые спешили поздравить его. Не было ни слова сожаления о смерти Тиберия на устах Калигулы и тех, кто находился там, хотя коридоры и были заполнены людьми, которым покойный император дарил почести и покровительство.

Посреди всего этого неподобающего веселья Эводий, самый надежный из вольноотпущенников Тиберия,вдруг объявил, что император уже оправился от своего несварения желудка. Я с трудом сдержал улыбку, увидев, как выражения на лицах придворных меняются от заискивающих улыбок до ужаса. Испугался даже Калигула. Если Тиберий оправился, он тоже может быть наказан за все нарушение приличия.

Вызвав Макро, он поспешил вернуться к постели Императора; и я снова сопровождал его и остановился прямо у двери. Бедный Эводий, к сожалению для себя, вошел вместе с Калигулой и Макро.

Тиберий ещё слабо дышал, когда двое мужчин склонились над ним, а Эводий стоял прямо за ними. Я видел, как Макро что шепчет Калигуле, который пытался снять перстень с пальца умирающего. Тиберий сжал кулак, чтобы не допустить этого, и Калигула бросил ему на лицо подушку, а затем дотянулся до горла старика и удерживал его, пока тот не затих. Все эти вещи я видел собственными глазами, но поспешил прочь от этого дверного проема так быстро, как только мог, чтобы Калигула не знал, что я видел это. То, что я действовал с редким прозрением, было продемонстрировано почти сразу, так как Калигула приказал немедленно распять Эводия, после того как его язык был вырезан.

Так умер человек, которого я считаю величайшим императором, когда-либо властвовавшим над Римом, и таким образом, пришел к трону один из худших.

Глава 16

A.U.C.790-791 [A.D.37-38] — 790-791 год от основания Города [27-38 год от Рождества Христова]

Сейчас жизнь стала для меня совершенно другой, чем была когда-либо прежде. Мой хозяин был хозяином мира. С учетом его малейшего каприза, он держал жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка во всей империи в кулаке своей руки. Лизоблюды, которые не стали бы вытирать мне ноги до смерти Тиберия, сейчас лебезили передо мной, потому что знали, что я был постоянным спутником Цезаря с раннего детства. Они знали, что он доверяет мне, и думали, что я имел гораздо больше влияния на него, чем было на самом деле. Никто не мог повлиять на безумный разум Калигулы, каким бы хорошим или приличным он ни был. Я, возможно, мог бы повлиять на него из-за болезни, но никогда не был склонен к этому. Меня осыпали подарками, но я отказывался от них всех - не могу сказать, по причине каких сомнений или тонких чувств, но скорее всего, потому, что я знал, что от меня следовало ожидать отдачу за полученную ценность, и что в конечном итоге это приведет к моему устранению.

В минуту редкой щедрости Калигула предложил освободить меня, но после того, как я поблагодарил его, я сказал ему, что я скорее буду рабом Цезаря, чем вольноотпущенником. Он воспринял это как комплимент, за что я был ему благодарен. Однако моя настоящая причина отречения от свободы была совершенно иной. Свободный или раб, я все равно должен был пребывать во власти малейшего прихоти юнца, который уже проявлял множество признаков сумасшествия, и которые были очевидны только для человека столь же близкого ему, как и я. Будучи вольноотпущенником, я мог бы вызвать ревность тех, кто видел, как воины Тиберия поднялись на важные посты, и, таким образом, у них имелись враги, которые только и ждали возможности покончить со мной. А так как я был рабом, никто не будет ревновать ко мне. Со смертью Тиберия я потерял единственного человека, у которого я мог искать защиты, если моя жизнь была под угрозой. Теперь же я должен был зависеть исключительно от своего разума.

Все еще оживленный этим странным состоянием щедрости, Калигула возвел Тибура в ранг трибуна преторианской гвардии и поставил его командовать войсками, дислоцированными во дворце. Он не мог бы сделать лучшего выбора. Тибур женился на дочери одной гречанки, которая держала в городе таверну - ту же самую женщину, в доме которой он когда-то планировал меня спрятать. Она и её дочь были добродетельными и респектабельными женщинами, и после своей женитьбы Тибур оставил своих друзей и забыл те периодические пьяные оргии, из которых он возвращался, как будто им выстрелили из баллисты в мусорную кучу.

В первые месяцы правления Калигулы он оправдал самые желаемые надежды Сената и народа. Он освободил политических заключенных из тюрьмы и вернул из изгнания. Он проявил большое уважение к пожеланиям Сената. Он спонсировал общественные игры с щедрым расточительством и дал либеральную щедрость войскам. А потом император перенес самый тяжелый эпилептический припадок, который он когда-либо переживал.

Я был с ним во время приступа, и я был с ним, когда он пришел в себя. И если глаза человека являются окнами его души, я молю вас, чтобы вы никогда не смотрели на душу сумасшедшего сквозь такие страшные глаза, что были устремлены на меня тогда. Они были просто ужасны, и в них таился вопрос, и я знал, что моя жизнь висела на волоске от ответа, который, он, казалось, ожидал от меня.

- Цезарь упал в обморок, - сказал я. - Сейчас с ним все в порядке. Я думаю, что, возможно, это из-за того, что он съел что-то не то за обедом.

Калигула кивнул. Я сказал всё правильно.

- Я думаю, что вам лучше отдохнуть сейчас и попытаться уснуть, - сказал я.

Он повернулся на бок, пряча от меня лицо. С подушки раздался приглушенный звук. неужели это было всхлипыванием?

Калигула некоторое время был прикован к постели, а сенат и народ погрузились в отчаяние. Они не знали, что я знал то, что император Рима был сумасшедшим. Я знал это, потому что между длинными периодами депрессии и угрюмости, которые он использовал, чтобы рассказывать мне о своих планах, которые он выполнит, как только снова встанет на ноги, осудив при этом всех сенаторов на смерть. Он теперь сам станет божеством и по всей империи должны быть возведены храмы в его честь, где ему могли бы поклоняться. Всех этих вещей было намного больше, но сейчас я пришел к выводу, что это всего лишь бред маньяка, который скоро будет забыт. Но этого не произошло.

Во время болезни мне было поручено передать ему печальную новость о внезапной и неожиданной смерти его жены Юнии Клавдии. Я постарался смягчить удар так ловко, как мог, но это оказалось напрасной тратой сил и сочувствия.

- Отлично! - воскликнул он. - Я так надеялся, что она умрёт, ведь это избавляет меня от необходимости находить средства, чтобы удалять её.

Я был потрясен, но его следующее замечание потрясло меня еще больше.
- Теперь я возьму замуж Друзиллу, - объявил он.

- Но Друзилла - ваша сестра, - сказал я.

- Она превыше этого, - ответил он. - Она богиня, а я бог. И будет совершенно правильно и верно, что такой священный союз будет заключен, и божественная кровь Юлиев навсегда останется не загрязненной примесью крови простых смертных. Разве я менее значимое существо, чем цари Египта, которые всегда брали замуж своих сестер?
Учения Ирода Агриппы приносили плоды.

И хотя тогда я почувствовал шок, но не был полностью удивлен, поскольку всем членам домохозяйства уже давно было очевидно, что он был влюблен в Друзиллу, с которой, как и со своими другими сестрами, у него были сексуальные отношения с детства. Я вспомнил, как много лет назад Антония поймала его в постели с одной из них. Однако я полагаю, что старушка не слишком сильно удивилась, так как, по-видимому, целестин являлся одной из прерогатив Цезарей.

За те четыре года, что мы были на Капри, я, конечно же, не видел Аттику. У нас была самая неудовлетворительная и односторонняя переписка, но по крайней мере мы поддерживали связь друг с другом. Как раб императорской семьи, я часто находил тех, кто хотел бы отнести письмо в Рим для меня, но у Аттики такого шанса не было. Цезония вышла замуж за человека, не имеющего статуса, и больше не жила в доме своего отца, так что только в редких случаях Аттика могла найти носителя для своих писем. Довольно часто именно Нумерий находил способ отправлять её письма ко мне. Аттика писала мне о его многочисленных триумфах в цирке, а иногда я получал письмо и от самого Нумерия, который часто описывал какую-то необычайно захватывающую гонку, но всегда такую, в которой он был побежден. Он никогда не писал о своих триумфах сам. В одном письме он заверил меня, что даже не пытался надавить на решение и выбор Аттики во время моего отсутствия в Риме, и этого не будет, пока я не вернусь.
- Тогда, - писал он, - тебе придется почивать на лаврах.
Нет необходимости говорить, что Нумерий не был римлянином.

При первой же возможности после нашего возвращения в Рим я отправился к Аттике. За те четыре года, что я отсутствовал дома, она не изменилась, если только она не стала более красивой. И она не изменилась вовсе из-за отсутствия важности, которую она, казалось, имела для меня, оставаясь важным объектом любви.

- Конечно, я люблю тебя, - сказала она, но в глазах у нее был свет больше от призрака, а не нимфы.

- Тогда, если ты любишь меня, - сказал я, пытаясь не обращать внимания на её таинственное выражение лица, - нет причины, по которой мы не должны сразу же пожениться. Как раб императора, я уверен, что смогу получить разрешение.

- Но я люблю Нумерия, - сказала она. - Я люблю очень много людей, но я не могу выйти за всех замуж.

Она видела, что мне больно, и нежно положила свою ладонь на мою руку.
- Пожалуйста, постарайся понять, дорогой Британник, - сказала она. - Я не хочу совершать ошибку, которая разрушила бы три жизни. Я ещё не уверена.

Тогда я понял, что она имела в виду - это было определенно между Нумерием и мной, а Нумерий был моим очень хорошим другом. Я не соглашаюсь с убеждением, что все средства хороши в любви и на войне. Я не римлянин.

Год 791 от основания Города - это год, который я бы предпочёл забыть, но его ужасы неистребимо выжжены в моей памяти. Из-за своей болезни Калигула превратился в сумасшедшего, и из человека, бывшего кумиром множества людей, он стал существом, которого все боялись и ненавидели.

Он стал подвержен бессоннице, и когда спал, его покой был обеспокоен страшными снами. Затем он садился в постель и звал меня, испуганный страшными галлюцинациями. Часто он спал, но всего три или четыре часа в течение ночи, проводя остаток времени, блуждая по дворцу, шагая по портикам, в ожидании рассвета, и всегда я должен быть с ним.

В эти долгие и скучные часы он беспрестанно и бессвязно болтал, раскрывая свои безумные, нелепые планы на будущее. Многие из них он забыл, но множество принёс в исполнение.

Вскоре после выздоровления он увез Друзиллу от мужа Кассия Лонгина и женил её на развратном существе по имени Марк Эмилий Лепид, от которого он почти сразу забрал её для себя, объявив, что сам предполагает жениться на ней, хотя она все еще была законной женой Лепида.

Даже прогнивший Рим был в шоке, и всеобщее негодование подскочило. Его поступки угрожали не только его собственной личности, но и всей императорской семье, но ничто не могло его отговорить. Я был рядом с ним, когда его бабушка, Антония, протестовала против него в отношении этого и некоторых других его сумасшедших капризов, но он презрительно ответил ей: - Для меня все законно, и я могу поступать как хочу.

Возможно, чтобы показать свое недовольство вмешательством Антонии и выставить напоказ свою независимость, он заставил бросить в тюрьму её управляющего, Александра Лисимаха, несмотря на то, что Лисимах был верным другом Германика, его отца.

Вскоре после этого Антония умерла, и по Риму распространился слух, что это Калигула заставил её отравиться. Я не знаю об этом, но я был с ним в столовой, когда из окна он с полным безразличием наблюдал за сожжением её тела на погребальном костре после похорон, на которых он приказал, чтобы были приспущены все почетные знаки. Но что еще можно ожидать от того, кто не проявил печали даже о трагической смерти своей матери?

Теперь на камеях и медалях появились вместе головы Калигулы и Друзиллы. Планы относительно их брака, который должен был быть самым сложным делом религиозного характера, вызревали.

- Это единственное, что должно произойти именно так, - сказал Калигула, - потому что бог должен жениться на богине, ибо даже великий Юпитер женился на своей сестре Юноне, а кто может отрицать божественность семьи Юлиев?
Могу вас заверить, что никто этого не сделал, по крайней мере, в его присутствии.

И тогда несчастная Друзилла умерла - от стыда, как поверили многие. Она была самой милой из всех детей Агриппины, будучи лишь немного старше, чем ребенок. Ей было всего двадцать, когда она умерла.

Калигула был безутешен. Похороны, которые он устроил для нее, были сложными и поражали своей экстравагантностью. Он потребовал, чтобы её обожествляли и поклонялись. Предстояло воздвигнуть храмы и статуи и принести жертвы в её честь.

Калигула не присутствовал на похоронах, а поспешил на свою виллу в Альбе, где развлекался, играя в кости, и наслаждаясь выступлениями певцов и танцоров. Однако, более чем когда-либо в своей жизни он оплакивал другого человека, думаю, что он оплакивал лишь Друзиллу. Некоторое время он путешествовал по городам Италии и Сицилии и позволил своим волосам и бороде вырасти, став свидетелями его горя.

По возвращении в Рим Калигула принял Тиберия Гемелла, внука Тиберия, которого декрет мертвого императора должен был быть связан с Калигулой в управлении империей; и в тот же день, в свой девятнадцатый день рождения, Гемелл принял тогу зрелости.

Для меня было очевидно, почему молодой император усыновил молодого человека, так как теперь он мог лишить его прав, установленных Тиберием, поскольку, как отец мальчика, Калигула обладал всеобъемлющими законными правами на него, даже в отношении его жизни. Мне также не пришлось долго ждать, пока события докажут, что мой вывод был вполне обоснованным.

Кажется невероятным, что может существовать человек, совершенно лишенный порядочности, любви даже к людям его собственной крови - во всем существе которого не было и следов молока человеческой доброты, и не могло быть. Такое существо не являлось человеком - это был монстр. Таков был Гай Цезарь Калигула, император Рима.

Тиберий Гемелл был хрупким мальчиком, который некоторое время страдал от инфекции легких, что привело к кашлю, который врачи так и не смогли преодолеть, и для облегчения которого он принимал смесь с сильным лекарственным запахом.

Однажды вечером за ужином Калигула почувствовал запах этого препарата в дыхании Гемелла и сразу же впал в ярость - несомненно, наигранную.
- Что! - закричал он несчастному мальчику. - Ты боишься, что тебя отравят за моим столом?Ты подозреваешь меня и принимаешь противоядие? Дурак! Какие меры предосторожности могут быть сильнее меня, твоего отца и твоего императора?

Гемелл попытался объяснить, что это был всего лишь запах лекарства, которое он принимал для своего кашля, который и обнаружил Калигула, но тот приказал молчать и велел ему выйти из комнаты. Мгновенное молчание обрушилось на всю компанию. Я полагаю, что даже все те существа, которыми окружил себя Калигула, имели остатки милосердия. Они все знали, что Тиберий Гемелл был приятным и безобидным мальчиком. Калигула быстро оглянулся на лица своих гостей, в его глазах возник вопрос.

- Вы действовали мудро, Цезарь, - быстро сказал Макро. - Тот, кто принимает противоядие от яда, должен и сам думать о яде. Смысл сказанного был вполне очевиден.

- Я давно подозревал его, - подхватил другой лизоблюд, и после этого раздался хор ругательств направленных против беззащитного мальчика. Цезарь выглядел довольным.

У Калигулы была ещё одна бессонная ночь. Когда рассвело, я едва не умирал от желания спать; Затем Император послал за Марком Бибули, трибуном преторианской гвардии, отпустив меня после того, как этот человек прибыл. Я не слышал приказов, которые Марк Бибули получил от Императора, но потом я узнал обо всем, что произошло.

Марк направился прямо к апартаментам Тиберия Гемелла, где мальчик ещё спал.
- Вы оскорбили Цезаря, - сказал трибун, - и он приказывает вам искупить свое оскорбление.

- Я не делал Цезарю никаких оскорблений, - сказал Гемелл, - но если он вообразил себе, что я так сделал, я буду рад искупить это. Что он хочет, чтобы я совершил?

Марк протянул свой меч мальчику.
- Он хочет, чтобы вы покончили с собой.

На мгновение Гемелл был ошеломлен. Ему было трудно поверить, что такое жестокое распоряжение мог отдать даже безумный Калигула, но потом он понял, что Калигула действительно был сумасшедшим. Он, должно быть, осознавал, что умолять его уже бесполезно. А возможно, он был слишком горд.

- Я не знаю, как, - сказал он и опустился на колени перед трибуном, подставив ему шею, чтобы получить удар клинка: - Руби, Марк!

Трибун отпрянул назад, качая головой.
- Никто не может сделать этого, кроме вас, - сказал он, - потому что никто не может пролить священную кровь Цезаря.

Гемелл встал и протянул руку за мечом.
- Скажи мне, как я могу сделать это быстрее всего и с наименьшими страданиями, - сказал он.

Марк Бибули показал ему.

Так мужественно умер внук императора Тиберия, как и подобает потомку крови великого Клавдия.

Глава 17

A.U.C.791-792 [A.D.38-39] — 791-792 год от основания Города [38-39 год от Рождества Христова]

Когда мы были еще на Капри, до смерти Тиберия, Калигула продолжал крутить роман с Эннией, женой Макро, человеком, который подружился с ним и, как я совершенно уверен, спас ему жизнь, ходатайствуя за него перед Тиберием. Старый император, убежденный в безумии Калигулы, опасался за жизнь своего внука, Гемелла, и за судьбу Рима, когда Калигула взойдёт на трон. Однажды я услышал, как он сказал Макро, когда тот просил его за Калигулу: - Гаю суждено уничтожить меня и всех вас. Я лелею Гидру для людей Рима и Фаэтона для всего мира.

Калигула имел обыкновение шутить со мной об Эннии. Он думал, что делает что-то очень умное, соблазняя пожилую женщину - жену одного из самых доверенных офицеров Тиберия.
- Она думает, что став моей любовницей, - сказал он мне, - она ​​обретает великую силу, которую хотят все женщины. Чтобы крепче связать её со мной, я пообещал этой дуре, что сделаю её своей императрицей, когда стану императором.
После смерти Друзиллы Энния ожидала от императора, что он сдержит свое обещание, но она была обречена на жестокое разочарование.

Калигула был приглашен на свадьбу Гая Пизо и Ливии Орестеллы, и когда он увидел невесту, то сразу же увлекся ею. На свадебном пире он положил её на диван рядом с собой и там открыто занимался с ней любовью. Пизо был беспомощен. Я смотрел ему в лицо. Оно было абсолютно белым, но ему пришлось заставить себя улыбаться и вести остроумные беседы.

Ещё до того, как праздничный ужин был закончена, Калигула вывел невесту из комнаты, а вскоре женился на ней, но через несколько дней он устал от неё и развелся. А два года спустя он отправил бывшую жену в изгнание.

На другом ужине, вскоре после его брака с Ливией Орестеллой, Цезония и ее муж были среди гостей. Цезония, далекая от красоты и уже мать двух девочек, была заметной распутницей, и, возможно, именно это её беспристрастие нравилось и развратному Цезарю. Калигула проявлял к ней особое внимание во время ужина, даже выводил её из комнаты на полчаса во время еды. Среди порядочных людей этот период был временем для напряжённого смущения, но не для настолько развращенных соседей правителя мира. Даже муж Цезонии не проявлял никаких признаков негодования или смущения, но, напротив, был весьма горд тем, что его жена обрела благосклонность в глазах Цезаря. Я, простой раб, похолодел, подумав, что и с Аттикой может произойти нечто подобное.

После того, как Калигула и Цезония вернулись к столу, разговор перешел на тему красивых женщин, а кто-то, я сейчас уже забыл кто, заметил, что Лоллия Паулина, жена Меммия Регула, который командовал армией в Македонии, была очень похожа её бабушку, которая, в свое время, была известный римской красоткой.

Калигула сразу заметил это. Его глаза просветлели, и он настоял, чтобы услышать больше о красоте Лоллии Паулины.
- Мне кажется, - сказал он, - что такую красоту нельзя хоронить в Македонии, - и затем повернулся к одному из своих офицеров. - Прикажите Меммию Регулу отправить его жену в Рим.
На следующий день он развелся с Ливией Орестеллой и посвятил всё своё внимание исключительно Цезонии - или почти исключительно. Никогда, с момента полового созревания, он не мог обойтись без женщин, а после общения с Иродом Агриппой он уделял все больше внимания уже и мальчикам.

Ни государство, ни заботы о собственных брачных приключениях не ущемляли интересов Калигулы в гонках, и теперь, когда он был императором, я часто ездил за Зеленый синдикат. Мне больше не давали слабую команду, в результате чего я выиграл много гонок и быстро становится одним из самых популярных колесничих в Риме.

Калигула имел много лошадей, но его любимым был Инцитат - великолепное животное, которого я очень любил. Однако Калигула, по-видимому, поклонялся ему. У него был дом, построенный для только для него.Он не позволял чтобы его назвали конюшней. Там находился мраморный ларек с яслями. Попоны Инцитата были пурпурными, а недоуздок его уздечки был покрыт крупными драгоценными камнями. У лошади имелась свита рабов, а его дом был богато обставлен. Во имя Инцитата Калигула часто приглашал большую компанию пообедать с ним в этом доме. Я могу сказать, что лошадь была гораздо более достойна лести, чем хозяин. Я любил одну и смотрел с презрением на другого.

Калигула ненавидел Сенат и любил высмеивать и смущать его. Однажды на банкете, на котором было много сенаторов, он объявил, что он собирается назначить Инцитата консулом. Воцарилось неловкое молчание, поскольку сенаторы не знал ли он был серьезен или шутил. Я мог бы сказать им, что он не шутил, как он говорил мне уже много раз серьезно об этом, что действительно было его намерением.

- Инцитат гораздо красивее, намного умнее и гораздо более лоялен, чем любой из патрициев или сенаторов, - сказал он. - Так почему бы ему не стать консулом?

Я не знаю, почему он не исполнил свой план. Может быть, он забыл об этом. Он забыл о многих из проектов безумных, которыми забавлялся время от времени. Но он сделал Инцитат жрецом его храма. До сих пор большинство его маниакальных актов были непреднамеренными, а являлись результатом внезапных вспышек ярости из-за ревности или, опять же, только последствиями капризы его безумного и порочного мозга.

Я помню, однажды, когда мы были в театре, Птолемей, сын правителя Юбы вошел туда в пурпурной императорской мантии, и все зрители встали, чтобы посмотреть на него. Калигулу взбесило, что такие овации воздаются другому человеку громче, чем ему самому, что он, пригласив Птолемея в Рим и будучи его двоюродным братом, приговорил его к смерти.

Начиная с двадцати лет Цезарь начал быстро терять волосы, и он был чрезвычайно чувствителен к этому предмету - настолько, что несколько раз, когда видел рядом человека с пышной шевелюрой, он приказывал немедленно тащить его в парикмахерскую, чтобы обрить там голову. Если бы все его безумные капризы были такими же безобидными! Но они таковыми не были. Однажды, в амфитеатре, он увидел очень высокого человека, который был известен в Риме как Колосс. Сравнив его с собой, Калигула был возмущен, и этого было достаточно, чтобы вызвать ревность и гнев императора. Он приказал, чтобы этого человека отправили на арену, чтобы сразиться с гладиатором. Колосс убил гладиатора. Это ещё больше разозлило Калигулу, который приказал отправить против него другого. Колосс убил и этого, после чего Цезарь приказал, чтобы бедняга был облачен в лохмотья и проведён вверх и вниз по улицам «для назидания женщин», а затем был убит. Он позавидовал даже такому человеку, как этот бедный Колосс.

И снова люди дико аплодировали гладиатору, который отличился, сражаясь на легкой колеснице. Калигула был возмущен, что другой человек получает такие аплодисменты, и в гневе вскочил со своего места. При этом он случайно споткнулся о край своей тоги и упал головой вниз. Поднявшись на ноги, он закричал перед толпой: - Люди, которые являются хозяевами мира, воздают больше почестей гладиатору, чем принцам, равным богам, или моему величеству, присутствующему здесь среди них!
Затем он поспешил прочь.

И народ, и сам Калигула, устав от бесчисленных игр, которыми Император потчевал население в течение первого года своего царствования, и после расточительства миллионов сестерций таким образом, взялись за самую колоссальную и экстравагантную глупость, которую когда-либо видел мир .

Через Баийский залив, от Бавлы* до Путеула**, проходит расстояние около двух миль, и там он приказал, протянуть на мост из лодок. Он не мог служить никаким коммерческим или военным целям и выполнял не что иное, как удовлетворение тщеславия больного ума. Сапожок собрал все судна, на которые он мог наложить руки, до тех пор, пока морская торговля Рима больше не перестала существовать. Судов не осталось даже для того, чтобы перевозить зерно, и всей Италии угрожал голод, но Калигула никогда не отклонялся от своей цели.
__________
Бавлы, город в регионе Кампании.
Путеул — город-порт на берегу одноимённой бухты Неаполитанского залива в Италии, в регионе Кампания.

Корабли были поставлены на якорь рядом, и через них он положил широкую платформу из брёвен. Затем они были покрыты землей, на которой он построил военную дорогу из тесаных камней, проложенных в бетоне, и когда дорога была завершена, он проехал по ней в полной броне, а затем прошли войска со своими штандартами. Всем было объявлено, что Калигула победил своего врага - Нептуна !

В перерывах пути располагалось множество станций и почтовых домов, и для снабжения их пресной водой у правителя был акведук, построенный с материка. Неудивительно, что с этой глупостью, щедростью игр, которыми он уже утомлял всё население, и его безумным расточительством, в течение двух лет император потратил более двух миллиардов сестерций (более 100 000 000 долларов), накопленных Тиберием в государственной казну в течение двадцати трех лет.

Приехав в Путеол в кольчуге, инкрустированной драгоценностями, которые носил Александр Великий, и сопровождаемый своей «победоносной» армией, он вернулся через мост на следующий день в триумфальной колеснице, за которой последовали «пленники» в цепях. Этими символическими пленниками его искусственного триумфа были королевские заложники из Парфии*, которых держали в плену в Риме.
______________
Парфия — древнее государство Парфянская империя, располагавшееся к югу и юго-востоку от Каспийского моря.

В центре моста он поднялся на трибуну и обратился к своим солдатам, похвалив их за величие своей победы и объявил, что подвиги Ксеркса* и Дария** бледнели в сравнении с этой более могущественной победой императора.
_______________
Ксеркс I — персидский царь из династии Ахеменидов, сын Дария I, правивший в 486—465 годах до н.э.

Дарий I — персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 522—486 годах до н.э.

Все это глупости отвращали меня, как и должно было быть с каждым умным человеком, который являлся свидетелем такого, Но солдаты аплодировали, потому что он распределял деньги между ними после завершения своей речи и пригласил их и всех остальных на большой пир, который он должен был быть дан на мосту и на кораблях той ночью.

Если строительство моста и прочие ребяческие выходки означали безумие их автора, то после банкета проявилась его склонность к убийству. К полуночи все, включая императора, были совершенно пьяны, и именно тогда он приказал солдатам бросить всех гостей в море. Когда бедные существа, барахтавшиеся в воде, пытались карабкаться на корабли, Калигула бил их весом, так что многие утонули.

Из всех жителей империи никто не пребывал в лучшем положении, чем я, дабы избавить мир от этого чудовища, и у меня часто возникало желание сделать это. Всем, что сдерживало меня, было то, что этот человек доверял мне. Для преодоления этого единственного препятствия потребовалось бы много сил, но в конце Калигула преуспел и в этом.

После нашего возвращения в Рим Макро попал в немилость, на что повлияло положение, которое какое-то время занимала его жена Энния, глупая женщина, настойчиво напоминавшая Калигуле о своем обещании сделать ее своей императрицей. Макро тоже действовал нетактично, слишком часто обращая внимание Цезаря на обязательства последнего перед ним. Эти вещи раздражали безумного мальчика - он не хотел чувствовать себя обязанным ни перед кем, ибо был ли он не только императором, но и богом!

Развязка произошла однажды вечером за обедом, где Макро, как и обычно, пытался удержать Калигулу от разыгрывания роли глупого дурака. Когда тот слишком громко смеялся над шутками мимов или танцевал под музыку флейтистов, глупо кривляясь и подпрыгивая. Макро предупреждал его, чтобы он выказывал большее достоинство, напоминая ему, что тот является императором Рима, а когда он заснул за столом, Макро разбудил его.

В конце концов Калигула впал в ужасную ярость.
- Я больше не мальчик, - кричал он своим гостям. - Посмотрите на этого человека, он ведет себя, как будто он всё ещё мой наставник. Я, родившийся принцем, которого кормили императоры, меня баюкали в государственном кабинете - я должен, кроме всего прочего, склоняться перед дерзким выскочкой, новичком, сотрясающим воздух словно верховный жрец!
Затем он обратил свои безумные глаза на Макро.
- Иди, - сказал он, - к тому, кто учил тебя оскорблять меня, Тиберий будет рад приветствовать тебя и твою жену. Я любезно разрешаю тебе уйти туда самому.

Макро стал белым, как простыня, когда он поднялся и покинул столовую. Я никогда больше не видел его живым: он и Энния вскрыли свои вены той же ночью, а на следующий день Калигула предал всех его детей смерти. Он хотел, чтобы не оставалось никого, кто послужил бы в качестве напоминания о его долге Макро и о том, как он погасил этот долг.

Я не оплакивал ни Макро, ни Эннию. Первый стал высокомерной и опасной силой из-за того, что держал преторианские легионы, которыми он командовал. Почему он не обратился за помощью к ним, я никогда не пойму. Энния была вероломной, хотя, я думаю, совершенно безобидной - только раздражающей. Теперь они исчезли. Другие последовали за ними. Третьи будут следовать уже за этими. Следующим был Юний Силан, тесть Калигулы.

Силан был проконсулом Африки и командовал легионом, который находился в провинции. Он являлся доверенным офицером Тиберия и был предан Цезарям, но сделал ошибку, дав совет безумцу. Из-за этого Калигула лишил его командования. Затем, выйдя в море, он приказал Силану следовать за ним.

Силан был стариком, море было неспокойным, а он был подвержен сильной морской болезни, поэтому он вернулся в порт, чтобы переждать, когда буря утихнет. Затем Калигула обвинил его в преднамеренном неповиновении и заговоре против него, и потребовал, чтобы сенатор, Юлий Грецин, выдвинул против старика обвинение. Вместо того, чтобы оскорблять свою репутацию таким постыдным и необоснованным поступком, Грецин отказался, и Калигула предал его смерти в отместку. Затем он отправил Силану сообщение, повелевая ему "передать привет духам мертвых".

Это могло иметь только одно значение, и Силан закончил свою жизнь, перерезав себе горло бритвой. Теперь Калигула удалил всех близких, которые могли упрекать его или что-то советовать, за исключением двух оставшихся сестер. Но скоро настанет и их черед.

Глава 18

A.U.C.792 [A.D.39] — 792 год от основания Города [39 год от Рождества Христова]

Увлечение Калигулы Цезонией дало мне много возможностей увидеть Аттику, поскольку меня теперь часто отправляли в дом Цезонии с посланиями или подарками. Цезония, зная тесные отношения, которые существовали между мной и Калигулой на протяжении почти всей жизни Цезаря, предполагала, что я имел гораздо большее влияние на него, чем это было на самом деле. Следовательно, она относилась ко мне с большой добротой и снисходительностью, пытаясь сделать так, чтобы Аттика и я имели досуг и могли побыть вместе всякий раз, когда я приходил к ней домой, и несколько раз, когда Калигула жаловался, что я отсутствовал в течение слишком долгого времени, она брала на себя всю вину, заявляя, что это она задержала меня.

Цезония была не единственная пребывала в убеждении, что я был чем-то вроде тайной власти за престолом. Возможно, я мог бы быть таковым, если бы сделал попытку, но я этого не делал. Я знал Калигулу лучше, чем любой другой, и поэтому знал, как советы раздражают и бесят его и часто приводят в ярость. Я видел, что случилось с некоторыми из его самых преданных советников, и я решил не предлагать таковых. Хорошему совету он бы не последовал, и ему не нужно было никого, чтобы советовать ему в вопросах безжалостности и порока. В этом он был мастером.

Дом Цезонии находился недалеко от Капенских ворот, недалеко от дома её отца, и поэтому Виа Аппиа оставалась любимым прибежищем Аттики и меня, когда время позволяло нам роскошь долго гулять вместе. Иногда Нумерий ходил с нами. Это было странное ухаживание. Мы часто смеялись над этим. Мы с Нумерием сделали ставки, на которых можно было бы добиться успеха. Я ставил деньги на Нумерия, а Нумерий ставил на меня. Аттика насмеялась над нами и называла двумя глупыми мальчишками.Мы же назначили её судьей и считали заинтересованной стороной.

- Что мне делать с деньгами, когда я выйду замуж за другого? - спросила она.

Мы сказали ей, что она сможет их сохранить, поскольку ни у кого из нас после этого не возникнет потребности в деньгах.
- Мы вскроем наши вены, - сказал я ей. Это была отличная шутка, и мы все засмеялись.

Нумерий был испанцем из Лузитании*, очень смуглым и очень красивым. Он был также чрезвычайно добродушным и медленным в гневе - признак, который я никогда не считал характерным для испанцев.
_____________
Лузитания — древнеримская провинция, располагалась на большей части территории сегодняшней Португалии и юго-западной Испании.

Эти вещи, с его красивой внешностью, с его остроумием и славой как возничего, составляли его самым опасным соперником в деле сердца. Лично я не мог понять, как Аттика могла ему противостоять - он мог предложить гораздо больше, чем я. Как ни странно, Нумерий так же думал обо мне: однажды он сказал мне об этом, когда мы обсуждали наше странное соперничество.

- Очень жаль, Аттика, - сказал я ей однажды, - что у тебя не были сестры-близнеца.

- Это было бы очень грустно, - ответила она, - потому что близнецы, будучи во всем одинаковыми, любили бы одного и того же человека.

- Но Нумерий не мог бы жениться на вас обоих, - сказал я.

Она просто сморщила нос. Я никогда не мог получить от нее даже слабое предположение о её предпочтениях.

- Но ты немного флиртуешь, - сказал я.

- Конечно. Независимо от того, как вы, мужчины, вступаете против этого и сожалеете о нём, это и есть тот флирт, за которыми вы так гоняетесь, даже Цезарь.

- Особенно Цезарь, - поправил её я. - Теперь ты сделал мою маленькую шутку неприличной, а упомянуть о тебе в одном контексте с Цезарем и Цезонией кощунственно.

Она приложила палец к губам.
- Будь осторожен, - предупредила она, - на Виа Фламиниа еще есть места для крестов.

Мы шли по Виа Аппиа за Вратами Капены. Я быстро огляделся и увидел, не подслушивал ли кто нас. Мы были одни, если не считать толстую дойную корову, привязанную у травы, растущей рядом с дорогой.

- Здесь больше никого нет, - сказал я.

Аттика указала на корову.
- Не забудь падение Трои, - прошептала она резко.

- Это была лошадь, а не корова, - напомнил я ей.

- Что ж, греки могли бы спрятаться как в коровке, так и в коне, - сказала она.

- Я не возражал бы, если бы они были греками, - ответил я; «Но корова, полная италийцев, была бы чем-то другим.

- Это бы убило корову, - сказала Аттика.

- Тогда мы в безопасности, - сказал я, - потому что эта корова довольно таки жива. Теперь я могу говорить все, что я хочу, и даже кричать.

- Я бы не стала этого делать, -предупредила она меня. -Но о чём же ты хочешь кричать?

- Я люблю тебя, - сказал я. - Я хотел бы стоять на крыше Базилики Юлия и кричать об этом всему миру.

- Ты выглядишь очень глупо.

- Разве в тебе нет романтики? - съязвил я.

- Надеюсь, что нет, иначе бы это делало меня такой же идиоткой, каким иногда бываешь ты и Нумерий.

- Разве ты не хочешь, чтобы мы любили тебя?

Там потом в её глазах появилось выражение, которое я никогда раньше не видел - выражение знойного желания. Оно быстро прошло, и теперь девушка была серьезна.
- Я думаю, что я должна умереть, если ни один из вас не любит меня, - сказала она. Это был новая Аттика, которая оставила меня безмолвным. Я понял, что тогда мы все принимали любовь слишком легко, и как правило, мы шутили об этом. Глубоко в своем сердце я всегда чувствовал, что это было серьезное и святое дело, и в это мимолетное мгновение я заглянул в сердце Аттики и увидел там мои собственные чувства, что зеркально отразились там. Ни Аттика, ни я никогда не шутили о любви после этого.

Я не знал, что эта прогулка у Капенских ворот стала поворотным моментом в моей жизни. Как и другие прогулки с Аттиком, она была очень восхитительной и закончилась слишком быстро. Я не увидел ничего уникального в нем, но все мужчины по обыкновению слепы.

Когда я вернулся во дворец в этот день, я нашел Калигулу в состоянии одной из его истерик. Во-первых, он отругал меня за то, что я был от него далеко в течение столь длительного времени.
- Я не могу зависеть ни от кого, - кричал он. - Но, даже мой раб, который является получателем моих милостей в течение всей своей жизни, бросает меня в то время, когда те, близок ко мне, замышляют что-то против меня. Я уничтожу тебя и всех остальных. Ты уже забыл, что существует Виа Фламиниа, Британник?

- Вы никогда не позволяли мне забыть об этом, - сказал я, - но только дурак бы распял единственного человека, который был лоялен это ему всю его жизнь. Почему же вы так удивлены тем, что кто-то замышляет против вас? Был ли когда-нибудь римский император, или, если на то пошло, любой высокопоставленный римлянин, против которого никто ничего не замышлял? Кого же сейчас выявили ваши шпионы?

Затем он начал поносил одного из своих фаворитов, Лепида. Этот Лепид был мужем его сестры, Друзиллы. Тот факт, что Калигула забрал её у него и жил с ней, как муж, даже не расторгнув брак, но это казалось, не уменьшило лояльность и дружбу Лепида с этим человеком, который так обидел его. Я всегда смотрел с презрением на Лепида, считая его одним из самых низких из стада подхалимов, окружающих Цезаря. Я должен был узнать, что он просто лелеял свою ненависть и выжидал момента для мести и достижения своей удивительной амбициозности - не менее, чем стать императором Рима. Он происходил из благородной, древней и знатной семьи Эмилиев, выходящей от триумвира Эмилия, который правил вместе с Августом и Антонием, хотя на основании этого он всё же не может претендовать на трон.

Во время его болезни, в первый год своего правления Калигула завещал свое наследство и престолонаследия Друзилле, что до сих пор являлась официальной женой Лепида, который уже имел мечты стать императором после смерти Калигулы. Но император выздоровел, а Друзилла умерла. В своем разочаровании, Лепид спланировал организовать убийство Калигулы, который, после своей болезни навлек на себя ненависть сената и народа, вначале оскорбления, а затем от бремени возмутительных налогов, что он навязал.

- Вариации этого сюжета широко распространены, - жаловался Калигула. - Они простираются от моих сестер здесь, в Риме, до Гетулика в Германии.
__________
Гней Корнелий Лентул Гетулик (8 год до н.э. — 39 год н.э.) — римский военный и политический деятель, консул.

- Вы имеете в виду, что Агриппина Младшая и Юлия тоже вовлечены в это?

- Лепид* победил их, он надеется жениться на Агриппине, как только она сможет избавиться от Агенобарба**, а затем, когда я покончу с этим, он планирует претендовать на Империю.
____________
Марк Эмилий Лепид (умер в 12 г до н.э.) — древнеримский патриций и политик I веке до н.э. Лепид был одним из самых верных сторонников Юлия Цезаря.

Гней Домиций Агенобарб (ум. 31 до н.э) — римский военный и политический деятель, консул 32 до н.э., прадед императора Нерона.

- Вы уверены во всем этом? - спросил я.

- Я сделаю все, что могу, - ответил Цезарь. - Я еду в Германию. Гетулик уже там, и я возьму с собой своих сестер и Лепида. Таким образом, я верю, я найду способ просеять это дело до самых мельчайших частиц.

При обсуждении этого дела он казался вполне рациональным. Император впадал в припадки маниакального гнева, но излагал свои планы с бесконечной хитростью после зрелого обсуждения. Я думаю, что он понял, что Агриппина, Юлия, и Гетулик были слишком популярны, чтобы быть обвиненным или осужден легко без серьёзного доказательства их вины, и теперь он хорошо знал, что его ненавидит не только Сенат, но и народ.

Гетулик, тот самый Корнелий Лентул Гетулик, который уже давно командовал легионами в Германии с таким вниманием относился к своим солдатам, и питали основную лояльность к нему, а не к его шурину, Апронию, командовавшему легионами на Нижнем Рейне, от чьей поддержки могли зависеть заговорщики. Если подозрения Калигулы были вполне обоснованные, то заговор против его жизни и трона достигли пика крайней серьезности, требуя немедленных и решительных действий.

Во время поездки в Германию, император, используя взяточничество и пытки, вырывал правду у рабов и вольноотпущенников Лепида, Агриппины и Юлия. Он заполучил большую часть переписки заговорщиков, и эта переписка, которую видел и я, неопровержимо устанавливала вину руководителей.

По приезду в лагерь Гетулика Калигула ударил . Лепид и Гетулик были арестованы. Заговорщики были в замешательстве. Агриппина и Юлия, осознавая их собственную вину, были в ужасе, но Калигула не предпринимал никаких немедленных действий против них. Он оставил их в подвешенном состоянии, интересно, что он знал, и при этом зная, что он является сумасшедшим.

Легионеры были беспокойными и стали ворчать. Из-за них и их лояльности Гетулику жизнь Калигулы висела на волоске. Он постоянно охранялся двумя когортами преторианцев, которые сопровождали его, придя из Рима, а Тибуру и мне никогда не разрешалось покидать его.

Будучи отъявленным трусом, он был в ужасе, но действовал с осторожностью и мудростью здравомыслящего человека. Гетулик и Лепид были доставлены перед военным судом, над которым председательствовал император, и доказательства того, что они сговорились отнять жизнь Калигулы были представлены армии. Они были приговорены к смерти и казнены почти сразу. Непостоянная военщина, воодушевленная щедрым пожертвованием денег от Калигулы, приветствовала императора и осыпала проклятиями память Гетулика. Кризис прошел, и Цезарь свободно вдохнул еще раз.

Вскоре после этого его сестры были вызваны на этот процесс, привлечены по факту обвинений в прелюбодеянии и сосланы на острова Понца. Решив таким образом свои проблемы, он остался очень доволен.

- Я не могу осуждать своих собственных сестер, даже если они замышляли моё убийство, - сказал он мне. - Если бы мир узнает, что Юлиан стал причиной убийства Юлиана, то такой пример может повлиять на то, чтобы другие попытались совершить то же самое.

Калигула не посылал своих сестер в ссылку сразу же, но содержал их под арестом во время своего пребывания в Германии. Он отобрал у них все наследственные почести и конфисковал всё их движимое имущество, в том числе и рабов.

Потратив уже более двух миллиардов сестерций, накопленных в государственной казне Тиберием, император стал сам заниматься сбором средств и прибегал к каждому ухищрению, чтобы собрать деньги. Еще перед отъездом из Рима в Германию он поднял ежедневный налог на проституток, сделав его равным стоимости одной услуги. Он открыл бордели даже во дворце и послал своих агентов к Форуму и бани, которые собирали там людей, молодых и старых, именем императора призванных покровительствовать лупанариям, как знак их лояльности к императору.

Он послал за рабами и богатствами своих сестер и продал их с аукциона в богатых провинциях Германии и Галлии, сам описывая редкость или историческое значение многих статей, некоторые из которых принадлежали Антонию, Августу, или собственным отцу или матери. Его алчность и подлость не знали границ.

Восхищенный успехом этих аукционов, он послал в Рим всё убранство дворца Тиберия и продал их с аукциона, так же, как и то, на что он смог наложить руки подобным образом. Были ещё много позорных инцидентов, связанных с этими аукционами, много трагических или иногда даже забавных. Я помню один день, когда старый Апоний Сатурнин задремал, и сидя, кивал головой вперед, а затем вздёргивал ей назад, но почти сразу же кивал снова. Калигула заметил это и обратил внимание аукциониста на него, сказав ему, что каждый кивок означает поднятие ставки до удара молотком. Когда Апоний проснулся, то к своему ужасу обнаружил, что он цена за отряд из тринадцати гладиаторов составила девять миллионов сестерциев.

Но даже все эти приемы Калигулы не могли поднять доход достаточно, чтобы покрыть его безумные излишества; поэтому он должен найти и другие средства, которое пополнили бы его истощенную казну. Но это было за пределами возможностей его больного ума, который, в сочетании с его неограниченной властью, делал все на свете возможным для Цезаря. Он фабриковал обвинения и приговаривал богатых людей к смерти, конфискуя их имущество. В одном случае у его жертву оказалось гораздо меньше богатства, чем предполагал Калигула, на что он мне сказал: - Я был обманут насчёт него - он мог бы жить.

Он настоял на том, что должен быть принят закон, который гласил, что он будет иметь долю со всех состояний, оставленных по доброй воли, а если богатый человек заставлял его ждать слишком долго своё наследство, то император посылал ему яд. Под властью этого божественного Юлиана, я был рад оставаться просто бедным рабом.

В то время как мы были в Германии, Калигула решил завоевать воинскую славу, вторгаясь на территорию одного из непокоренных племен за Рейном. Он жаждал законного триумфа - он, бывший одним из самых отъявленных трусов. Император сделал большие приготовления и даже переправился через реку сам, но когда прибыл гонец из авангард, принеся ложное сообщения о приближении противника, Калигула выскочил из колесницы и, бросившись на лошадь, поскакал обратно к мосту. Обнаружив, что он заполнен телегами и вьючными животными, его переносили прямо над обозом, передавая из рук в руки пока он не достиг безопасного левого берега.

Мне был так противен этот акт трусости, как и всей армии, что я не удержал свой язык, и удивительно, как я не украсил собой Виа Фламиниа за то, что я сказал Калигуле, когда тот оказался один в безопасности в своей палатке. Он был всё ещё с дикими глазами и задыхался от напряжения, когда спросил меня: - Как ты думаешь, враг будет пересекать реку?

- Если он этого не сделает, то это будет вовсе не благодаря твоей доблести, - ответил я, а затем добавил. - Это не то, за что будет сражаться Юлий Цезарь.

- Я был болен, - сказал Калигула. - Смотри, чтобы слово о болезни Цезаря не распространилось за пределы этой палатки.
Его голос был почти умоляющим. Но вдруг, он просиял: - Я покажу им, -воскликнул он. - Подожди! Они должны будут увидеть, что Гай Цезарь Калигула является великим полководцем.

Я не знаю, как он собирался это доказать, но пару дней спустя я был свидетелем исполнения его плана. Это произошло на банкете. К нему пришла весть, что появились германцы, после чего он вскочил из-за стола и выступил против врага во главе своих войск, являя собой картину суровой и бескомпромиссной доблести. Через короткое время он вернулся с заключенными германцами из его собственных слуг, которые должны были прятаться в лесу, а потом быть «захвачены» императором.

Представлениями,подобными этому, вместе с происками его врагов и ненавистью всех сословий народа, он, как правило, отчуждал верность и любовь армии. И Тибур вместе со мной предупреждали его об опасности, и он даже попытался вернуть расположение войска, расточая на них экстравагантные денежные пожертвования, полученные от аукционов, краж и убийств. Но даже это не смогло успокоить их волнения, и поэтому он вознамерился принуждать их к верности при помощи террора.
- Я должен показать им пример моей власти и беспощадности, - сказал он, - чтобы они никогда не посмели восстать против меня.

- Будьте осторожны, - предупредил Тибур. - Слишком многие люди ненавидят вас.

- Пусть люди ненавидят меня, - воскликнул Калигула, - лишь бы только боялись.

Тибур и я задавались вопросом, что нового принесёт его безумие, и были очень рады, когда он вызвал самый мятежный легион на сборы, чтобы насладиться развлечением и оказать им дальнейшую щедрость. Мы думали, что он решил умилостивить легионеров, а не продолжать враждовать ними. Он отдал приказ их офицерам, чтобы солдаты пришли без оружия, но когда они начали собираться, то увидели, что их медленно окружают кордоны конных вспомогательных войск - конницы, набранной в отдаленных провинциях империи. Произошла утечка информации о том, что Калигула намеревался уничтожить весь легион.

Солдаты побежали к своим палаткам и схватили оружие, пока Цезарь бежал. Он не сбавил оборотов, пока не достиг Италии, и только затем остановился в Риме.

Он взял с собой своих сестер. Агенобарб, муж Агриппины, умер, а Калигула заставил Агриппину нести в руках всю дорогу в Рим, пепел Лепида, её любовника. Такова являлась мелкая и презренная подлость правителя мира.

Глава 19

A.U.C.792 [A.D.39] — 792 год от основания Города [39 год от Рождества Христова]

На обратном пути в Рим, Калигула был угрюмым и раздражительным. Должно быть, он чувствовал унижение за свои трусливые действия на Рейне, и его мысли постоянно полнились идеями мести. Боясь армии, боясь народа, он решил опустить полную силу своего гнева на несчастный Сенат; и когда благородный посол встретил его на пути, дабы поприветствовать императора Рима, он ударил по навершию меча своей рукой и воскликнул: - Да, да! Я скоро прибуду в Рим и это будет со мной.
Затем он послал прокламацию, которая должна была быть размещена на стенах города, с объявлением о его возвращении к своим верным патрициям и народу, но не в к Сенату, который так не любит его.

Незадолго до отъезда в Германию, Лоллия Паулина, жена Меммия Регула, прибыла в Рим из Македонии, отправленная её мужем по приказу Калигулы. Император был очень увлечён её красотой, и после её развода с мужем, сразу же взял замуж эту женщину. Но через несколько дней он отказался от неё.

По возвращению в Рим, он заново стал встречаться с Цезонией, и вскоре после этого женился на ней - событие, которое меня порадовало, если она не порадовала, как ничто иное, поскольку она взяла Аттику с собой жить во дворец в Палатине.

Калигула всё ещё страдал от бессонницы, и он часами прохаживался по портикам дворца ночью. Я же никогда не страдал от бессонницы, и часто испытывал большие трудности в бодрствовании, когда я передвигал усталые ноги, идя рядом с ним. Во время этих мрачных ночных бодрствований и прогулок Калигула, как правило, поддерживал разговор. Это редко был именно разговор, так как я редко включался в него. Часто это было только бормотание и ворчание. Иногда он смеялся вслух, и его смех был маниакальным и ужасным. Мне очень не нравились эти полуночные прогулки, хотя я многое там узнал, так что я мог бы использовать эти знания в своих интересах, будь я политиком.

Часто он делал вид, что разговаривает с Юпитером, и после долгого разговора император склонял голову набок и прислушивался к ответу бога, поджав губы и кивая головой в симуляции полного понимания. В такие моменты он часто вступал в ожесточенные споры с Юпитером, которые заканчивал угрозой уничтожения бога.

И снова, он вернул мне доверие по отношению к самым интимным делам, таким как его отношения с женщинами, часто излагая мне физические достоинства собственной жены.

- Я не знаю, почему я так люблю Цезонию, - однажды сказал он мне. - Она далека от красоты, и к тому же мать троих детей от другого мужчины, и она, кроме того, нарушает все моральные нормы. Возможно, это последняя характеристика и заставляет меня любить её, или, может быть, это именно она дает мне любовь. Я часто думал о том, чтобы подвергнуть её пытке, чтобы добиться от неё признания.

Однажды я услышал, как он сказал на банкете, смеясь, когда прикоснулся к шее Цезонии: - Едва я скажу только слово, и это прекрасное горло будет перерезано. Если бы он прожил немного дольше, я не сомневаюсь, что Милония Цезония прожила бы чуть дольше, чем ей довелось.

Юмор Цезаря был таким же вычурным, как были экстравагантны его эксцессы и жестокость, и он любил смущать сенаторов и даже обоих консулов прямо ​​на публике. У него было меньше понимания в обязанностях хозяина, чем у пастуха с подножиях холма Яникул*, и я полагаю, что он приглашал великих людей к своему столу с единственной целью оскорбить их. Однажды, когда у него присутствовали два консула в качестве гостей на банкете, он внезапно взорвался хриплым смехом, и когда один из них попросил рассказать анекдот, с которого великий Цезарь рассмеялся, он сказал: - О, да при одном лишь моём кивке, вам обоим бы перерезали себе горло. Смех консулов ​​был после этого весьма бледным и безжизненным.
_____________________
Яникул — холм в Риме на западном берегу Тибра.

Его жестокость была такой, каковая могла бы быть присуща лишь маниакальным чудовищам. Зачастую сенаторов и римских нобилей забивали плетьми и замучивали до смерти пытками в его присутствии, а не потому, что он ожидал получить от них какую-то информацию, а просто потому, что его забавляло зрелище их страданий Однажды несколько таких благородных римлян было обезглавлено факелами, когда он гулял в своем саду, откуда мог наблюдать за этой бойней. Смерть от хлыстов и огня, будучи смертью обычных рабов, нынче становилась судьбой многих патрициев и сенаторов.

Однажды он сказал мне, во время одной из предрассветных прогулок вдоль портика, что собирался убить весь Сенат. Затем он добавил: - Я желал бы, чтобы у римлян была только одна шея, чтобы я мог разрубить её одним ударом, освобождая себя от необходимости делать это по частям и в разных местах. Рядом с ним часто был палач, присутствовавший на его банкетах, и люди обезглавливали по его капризу прямо во время еды. Насколько прав был Тиберий, чувствовавший, что он совершил величайшую ошибку, оставив Калигуле жизнь!

Но не всё было кровью и скотобойней. Калигула по-прежнему наслаждался гонками колесниц в Цирке, хотя мне часто казалось, что он разочарован, если там не происходило никаких несчастных случаев со смертельным исходом. Он склонялся далеко вперед, а его глаза сверкали от сдерживаемого волнения, когда он наблюдал за тем, как четвёрка смертоносных лошади волочит до смерти возничего.

Я часто ездил за Зеленых и стал популярным колесничим, так как выигрывал гораздо чаще, чем проигрывал. Приветственные возгласы моих сторонников раздавались позади меня на арене, когда я проезжал по ней вместе с другими гонщиками в процессии, что всегда предшествовала гонкам, и бурные аплодисменты следовали за мной, когда я проезжал через Триумфальные ворота с пальмовой ветвью победы, если выигрывал. Но обольщение и аплодисменты римского населения оставляли меня холодным из-за презрения, которое чувствовал в отношении всех римлян. Кивок одобрения от вождя варварских бриттов значил бы для меня бесконечно больше, чем признание всех Цезарей и их униженных подданных. Надеюсь, сын мой, что, когда ты будешь достаточно взрослым, чтобы читать мои мемуары, ты поймёшь, что я не уважаю и не восхищаюсь римлянами - это раса людей, чьим единственным вкладом в человеческий «прогресс» было изобретение новых средств для уничтожения человеческих жизней, и чьи благородные достижения были скопированы с более старых и благородных цивилизаций, которые они так стремились уничтожить. И пусть всегда будет твоей главной гордостью то, что ни единая капля римской крови не течет в твоих венах.

В те дни, как я уже говорил, не всё было ужасным. Аттика и я часто были вместе, что давало мне возможность постоянно убеждать её прийти наконец к решению выбора между Нумерием и мной прежде, чем мы все были станем совсем дряхлыми.

Однажды она сказала мне: - Ты завтра будешь состязаться с Нумерием. Возможно, я приму своё окончательное решение после этой гонки.
Если бы такое заявление сделала не Аттика, я должен был бы предположить, что победитель гонки будет победителем, получившим её руку, но я знал, что Аттика не имела ввиду ничего подобного. Она была слишком хороша, чтобы ставить себя в качестве ставки. Это был просто её способ снова дать мне отставку. Я полагал, что моя назойливость уже наскучила ей, и она принимала любые меры, чтобы получить хоть краткую отсрочку от этого.

Однако я не мог не вспомнить её слова, поскольку на следующий день все барьеры были сброшены, и шестнадцать лошадей и четыре колесницы выступили на арену. Это была последняя гонка дня, гонка, в которой я был уверен, что выиграю её, поскольку я правил, участвуя за лучшую команду.

Я ехал по внешнему кругу, а Нумерий внутри, что давало ему значительное преимущество. Когда мы четвертый раз поворачивали в дальнем конце беговой дорожки, Нумерий и Красный возничий мчались по шее и шее. Я сманеврировал снаружи вовнутрь, где следовал прямо за Нумерием. Синяя колесница была справа от меня, а носы её лошадей упирались в заднюю часть моей повозки.

Нумерий не подгонял свою упряжку, но я знал, что он скоро нагонит Красных. Я проследовал через образовавшийся проём, а когда Нумерий и я оставили две другие колесницы позади и начали состязаться уже между собой, я смог повернуть направо и, легко взяв на себя инициативу, выиграть гонку за оставшихся два с половиной круга. Моя уверенность не была основана на эгоизме: я знал свою команду, и понимал, что именно Нумерий участвует в этой гонке. Мои лошади до сих пор превосходили его, в чём не было никакого сомнения.

Нумерий сделал красивый поворот - едва ли можно было просунуть руку между его левым колесом и вторым кольцом ворот. Красные и Синие возницы подгоняли свои команды кнутами и криками. Ободряюще кричала аудитория, расточая советы и ругательство на одного или другого из нас. Я могу представить, что и Калигула кричал вместе с остальными, так как знал, что он поставил на меня пятьсот тысяч сестерций. Мне следовало победить в этой гонке!

Тогда это и случилось! Так много может случиться за одну-две секунды, о чём рассказывать нужно будет так долго! Красный возничий догнал Нумерия, поворачивая к нему, пытаясь оттиснуть и взять инициативу на себя . Две колесницы вдруг сцепились, заставляя левое колесо повозки Нумерия врезаться в третий столбик ворот. Красного отбросило в сторону, его колесница осталась неповрежденной, но повозка Нумерия рухнула на неё прямо сверху.

Я совершенно заледенел. Я не видел никакой надежды на спасение Нумерия. На моих глазах его уже почти что затоптали на смерть.

Его лошади, освобожденные от всех ограничений, рванулись вперед. Тогда я увидел Нумерия, лежащего на песке прямо на моем пути. Он перерезал поводья, когда его колесница перевернулась. Проехать прямо по нему и выиграть гонку было бы вполне прилично и этично по меркам римского спортивного мастерства. Это подарило бы народу большой восторг, а мне, несомненно, потрясающие овации. И также дало бы Калигуле пятьсот тысяч сестерций. Бросить гонку теперь могло стоить мне жизни. Ежедневно Цезарь уничтожал патрициев и сенаторов за гораздо меньшие провокации.

Эти вещи прошли через мой разум, когда я резко погнал свою упряжку вправо на дорожку Синих. Произошло столкновение, когда лошади и колесницы столпились вместе, и когда моя повозка перевернулась, я освободился, обрезав поводья. Синий возничий не был так удачлив. Я попытался дотянуться до него, пока те его лошади, что упали, не вскочили на ноги, но я опоздал и должен был наблюдать, как бедолагу затаптывают, когда его безумная четвёрка несётся вокруг арены, которая теперь полна конюхов, пытающихся поймать три разбежавшиеся команды лошадей.

Я поспешил к Нумерию, который всё ещё лежал там же, где упал. Он был просто без сознания, и, когда я оттащил его к ограждению, где он будет в безопасности от летящих копыт и колесниц, когда Красный возница и пустые колесницы пройдут здесь снова, он пришел в себя.

Это было отличное представление для садистской аудитории, которая стояла и кричала в одобрении. Я же задавался вопросом, что происходит сейчас в извилистых изгибах безумного мозга Калигулы. И содрогнулся, увидев там крест возле Виа Фламиниа. Даже Цезарь не потеряет пятисот тысяч сестерций, сохраняя невозмутимость.

Когда мы с Нумерием покинули Цирк через маленькие ворота, используемых служащими и служащими, я обнаружил, что Тибур ждет меня. Выражение его лица было самым серьезным.
- Что случилось? - спросил я. - Ты выглядишь так, словно потерял своего лучшего друга.

- Так и есть, - ответил он, - если только ты не скроешься, пока время не смягчит тяжесть удара. Калигула в ярости. Он говорит, что ты нарочно бросил состязаться в скачках.

- В некотором смысле, я так и сделал.

- Как же так? - спросил Нумерий. - Это ведь Красный возница вызвал столкновение, и никто в этом больше не виноват.
Нумерий, конечно же, не знал, что сделал я. Он думал, что я был просто невинной жертвой несчастного случая, за который никоим образом не нёс ответственность. Когда Тибур сказал ему, что я намеренно запутал колесницу Синих, чтобы не столкнуться с ним, и что Цезарь проиграл огромную ставку из-за этого, он был потрясен. На мгновение он замолчал, только положив руку на моё плечо и сжимая его.

Затем он сказал: - У меня нет слов. И никакая экстравагантная выходка также не могла выразить его благодарность. Затем он повернулся к Тибуру. - Что мы можем сделать, чтобы спасти Британника от гнева Цезаря? - спросил он.

- Я могу спрятать его в доме матери моей жены, пока это сумасшедший дурак не успокоится или не забудет всё, - сказал Тибур.

- И подвергнешь себя, мать твоей жены, и твою жену, избиению плетьми до смерти или распятию вместе со мной, - сказал я. - Нет, от Цезаря нет спасения, кроме самого Цезаря. Я немедленно возвращаюсь во дворец и посмотрю ему в лицо.

Должен признаться, что мне пришлось сосредоточиться на гордости и мужестве Цингеторикса, когда я добрался до своих покоев, расположенной близко к апартаментам Калигулы и Цезонии. Здесь меня ожидали мои рабы, ибо, хотя я сам был рабом, Калигула дал мне рабов, чтобы прислуживать мне - пару эфиопских мальчиков. Я спросил их, посылал ли Цезарь за мной, но они сказали, что нет, и я легче задышал, получив передышку.

Я снял свою разорванную и испачканную тунику, искупался и снова оделся, но тирана всё ещё не вызывал меня. Я послал одного из мальчиков, чтобы узнать, вернулся ли он во дворец. Нет. Подозрения только усилили мою нервозность, потому что я не был сделан из такого железа, чтобы ожидать распятия с равнодушием.

В дверь постучали. Час настал! Я сразу же успокоился и приказал вестнику смерти войти. Возможно, Калигула, вспоминая мои долгие годы верного служения, наше детство вместе, снизошел до снисхождения и посылал солдата, чтобы зарубить меня, или же раба с ядом. Возможно, он не потребует распять меня на кресте, хотя, зная его, я мало надеялся на это.

После моего разрешения дверь открылась. Я почувствовал, как мои колени внезапно ослабли, и я подумал, что могу упасть. Это была Аттика! Все силы оставили меня на мгновение.

Она пробежала через комнату и обняла меня.
- Дорогой! - воскликнула она. Тогда мои колени действительно почти подломились. Это было первое слово любви, которое Аттика когда-либо говорила мне.
- Тибур сказал мне, - сказала она. Она прижалась щекой к моему плечу. - О, мой милый, теперь ты должен жить! Цезарь не может быть таким жестоким, я буду умолять Цезонию попросить за тебя. Я сама пойду и попрошу его пощадить тебя.

Я обнял её. Цезарь, Виа Фламиниа больше ничего не значили для меня сейчас, кроме одного факта: Аттика была в моих объятиях, и я целовал её губы.
- Ты любишь меня? - спросил я. Даже сейчас мне трудно было поверить в это.

- Я всегда любила тебя, - ответила она. - Я была почти уверена в этом с того дня, когда мы шли вместе по Виа Аппиа за Капенскими воротами перед тем, как ты отправился в Германию. Теперь я знаю это точно. Я обещала дать тебе ответ после сегодняшних гонок. Вот он.

Снова раздался стук в дверь. Мой краткий миг счастья закончился. Я понял это, когда в комнату вошел еще один из рабов Калигулы.
- Цезарь немедленно требует твоего присутствия, - сказал он. Он подчеркнул слово "немедленно".

- Я сейчас же поеду к Цезонии, - воскликнула Аттика, - и буду умолять её вмешаться.

Я поцеловал её и заставил улыбнуться.
- Подождите, пока у неё появится что-то, за что можно будет вмешаться. Мы можем просто навлечь дополнительные проблемы.
Аттика покачала головой, поскольку она хорошо знала Цезаря. Но она пообещала подождать.

Калигула был в мрачном и яростном настроении, когда я вошел пред его очи, и я знал, что могу ожидать только худшего. Это наверняка будет Виа Фламиниа.

- Ты свинья! Ты болван! Ты, плесень! - закричал он, обращаясь ко мне. - Ты проиграл гонку, чтобы я потерял пятьсот тысяч сестерций Сколько тебе заплатили? Сколько ты заработал на этом, ты неблагодарный предатель?

- Нисколько, Цезарь, - сказал я. - Ты знаешь меня лучше, чтобы подозревать такое.

- Тогда зачем ты это сделал? Я видел, как ты целенаправленно направляешь свою колесницу на дорожку Синих.

- Я сделал только то, что бы и вы сделали на моем месте, Калигула.

- Что ты имеешь в виду? - спросил он.

- Я сделал это, чтобы спасти жизнь моему другу, которого я бы затоптал до смерти, если бы проехал над ним.

- Он всего лишь был рабом, - прорычал Цезарь.

- Он был моим другом.

- Но разве ты не думал обо мне?

- Конечно, думал.

- И что же ты думал? Скажи мне.

- Я думал, что вы меня распнете.

Цезарь задумался. Я представил себе, что он спорит сам с собой, стоит ли меня подвергать пыткам перед распятием.

- С самого детства ты боялся Виа Фламиниа, - сказал он с кривой ухмылкой.

- Как вы хорошо знаете, Калигула.

- И все же вы рискнул, чтобы спасти жизнь друга.

Некоторое время он молчал. Какие извращенные, злые мысли проникали в его безумный мозг? Внезапно он взорвался этим грубым и отвратительным смехом, с которым я был так знаком. Теперь я знал, что его решение было принято и моя судьба была решена.

- Я всё понял! - воскликнул он. - Я заключил пари с Аппонием. Теперь я отрублю его голову и конфискую его владения, и таким образом верну свои пятьсот тысяч сестерций и получу все его состояние дополнительно. Теперь убирайся отсюда, но смотри, чтобы ты никогда не проигрывай скачек, когда я ставлю деньги на тебя.

Глава 20

A.U.C.793-794 [A.D.40-41] — 793-794 год от основания Города [40-41 год от Рождества Христова]

В начале января 793 года от основания Города Аттика и я, получив разрешение от Цезаря, поженились. Поскольку мы оба были рабами, церемония была простой - всего лишь небольшой жест, чтобы удовлетворить нашу гордость, поскольку браки между рабами не могли быть законными по римскому праву.

Это было, однако, замечательно из-за одного обстоятельства - развлечением Цезаря было выполнение этой церемонии собственноручно. Он даже устроил банкет в нашу честь, на который пригласил двух консулов, нескольких сенаторов и других важных патрициев. Большинство из них были очень смущены, но не могли отказаться от приглашения Цезаря, независимо от того, насколько они ненавидели идею сидеть за одним столом с рабами.

Во время трапезы Калигула едва мог отвести взгляд от Аттики, что меня очень беспокоило. А один раз он повернулся ко мне и сказал: - Как хорошо, что твоя жена не из патрициев.

- Почему? - спросил я.

- Если бы она была ею, я должен был бы отобрать её у тебя и жениться на ней сам, - ответил он.

Тогда я и решил, что Аттика должна оставаться вне поля зрения Цезаря, насколько это возможно. Если он мог увести жену генерала, он бы, конечно, наверняка смог отобрать её у раба.

Наш медовый месяц был кратковременным, так как Калигула внезапно решил вторгнуться и завоевать Британию. Как и в других своих сумасшедших замыслах, он не мог ждать, и вскоре была сформирована большая экспедиция, выступившая маршем. Цезония и Аттика остались позади, императрица только что родила девочку, которую Калигула публично признал своей. Но Аттика сказала мне, что даже Цезония не может быть уверена, кто являлся её настоящим отцом.

Мы были почти год в этом смешном предприятии. Прибыв, наконец, к побережью Галлии прямо напротив Британии, Цезарь заставил свою армию готовиться к битве, и они выстроились перед островом моего рождения.

Я был очень взволнован, когда флот поплыл, чтобы пересечь канал, ведь я должен был скоро снова ступить на землю, которую я так любил. Моим единственным огорчением было том, что я шел туда вместе с захватчиком, и Аттики не было рядом со мной.

Мы прошли небольшую дистанцию, когда Калигула отдал приказ, и флот вернулся в Галлию. Что случилось и почему это было сделано, я даже не мог себе представить. Но кто бы смог понять странные капризы этого безумного ума!

Высадившись, я увидел, что во время нашего отсутствия возле пляжа был установлен трон, и теперь Цезарь уселся на него и приказал, чтобы все трубачи и горнисты протрубили сигнал атаки.

Когда последовал оживленный призыв, изданный из всех бронзовых труб, я смог видеть не только офицеров, но и всех воинов, которые разбежались во всех направлениях в поисках врагов. Главнокомандующий армии поспешил к трону и спросил, кто же атакует армию.

- Море, конечно же, - крикнул Калигула, - Пусть моя армия захватит военные трофеи в доказательство той могучей победы, которую мы одержали.

- Военные трофеи? - спросил генерал.

- Конечно же, ты, тупица! - вскрикнула Калигула. - Раковины! Раковины! Ракушки! Сокровища Нептуна, который бросил мне вызов!

Генерал выглядел глупо. Он был ветераном многих кампаний. Его легионеры с уважением и трепетом смотрели на него, и теперь он должен был выставить себя дураком, приказав им собирать ракушки на берегу моря. Он передал эту обязанность своему подчиненному, пошел и спрятался в своей палатке, посылая кесарю весть, что внезапно подвергся нападению болезни.

Солдаты приступили к работе, набивая шлемы раковинами, со смехом и грубыми шутками. Цезарю было приятно, что они восприняли это дело добродушно, потому что разгневанные римские легионы вполне могли сделать даже из Цезаря перепелку.

Калигула принял на себя роль сурового и безжалостного завоевателя, присягнув великой солдатской клятвой, призывая своих непобедимых воинов к дальнейшему уничтожению врага, пока его трон не стал окружен огромными кучами раковин.

- Эти трофеи океана будут нести за моей колесницей, когда будет организовано триумфальное шествие в мою честь за этот великолепный подвиг, - объявил он, - и они будут храниться в императорском дворце и Капитолии.

Наконец, когда эта глупая затея закончилась, весьма щедрые деньги были распределены среди легионеров, и все они вернулись в лагерь. Позже Калигулы велел установить маяк, дабы увековечить его победу.

Перед тем, как вернуться в Рим, он взял с собой много высоких галлов. Их заставили изучать германский язык, одеться, как немцы, и отрастить себе длинные волосы, покрасив их. Они должны были играть роль пленников, которые должны были идти в цепях за его колесницей, когда он наслаждался своим триумфом. Я задавался вопросом, как он должен был объяснить, что он смог захватить пленников германцев в Британии. Возможно, никто не спросит его - разве, что тот, кто не любит свою жизнь. Я то свою любил.

Мы почти на год покинули Рим ради этой безумной экспедиции, и, когда мы вернулись, я обнаружил, что являюсь отцом мальчика - тебя, сын мой. Затем последовали самые счастливые дни, которые когда-либо знали Аттика и я - самые счастливые, которые когда-либо знал я. Единственным облачком на нашем горизонте было случайное проявление интереса к Аттике со стороны Калигулы - интереса, который заставлял её похолодеть от ужаса, но заставил мою кровь закипеть. Я уверен, что всё, что ограждало его мерзкие руки от неё, было его пожизненным подсознательным страхом по отношению ко мне - страхом, глубоко внедренном в его детское сознание, когда он плюнул в меня, а я ударил его.

Однажды он сказал мне: - Разве ты, раб, обладающий прекрасной женой, не боишься, что какой-нибудь человек отнимет её у тебя?

- Я не боюсь этого, - сказал я. - Я доверяю Аттике.

- Но допустим, какой-то мужчина пожелает взять её силой? - продолжал он.

- Я убью его, - сказал я.

- Независимо от того, кем бы он ни был?

Я посмотрел Гаю Цезарю Калигуле прямо в глаза.
- Даже если бы это был сам Цезарь, - сказал я, ибо знал, что было в его мерзком уме, и был готов рисковать своей жизнью, пытаясь удержать его от того, что он задумал.

- Никакой другой человек во всем мире не осмеливается бы сказать мне то, что ты говоришь всегда, - проворчал он. - Я не знаю, почему я позволяю тебе жить.
Затем он ушел. Я задышал легче, потому что теперь я чувствовал, что Аттика в безопасности. Я думал, что знаю своего Калигулу.

Я не сказал Аттике об этой встрече, но поведал о ней Тибуру и Нумерию, и они оба поклялись, что если случится самое страшное, они защитят Аттику своими жизнями.

- А если он причинит ей вред, - сказал Тибур, - я разрублю эту плесень тем же мечом, которым я присягал его отцу.

Нумерий ничего не сказал, но выражение на его лице предвещало дурные последствия для любого, кто мог бы только бросить плотоядный взгляд на Аттику. Я думаю, что ни у кого никогда не было двух таких лучших друзей, как у меня - Тибура и Нумерия. Тот факт, что я выиграл Аттику, никогда не уменьшал моей дружбы с Нумерием. Я иногда думал, что он лишь увеличил её, так как теперь он чувствовал себя еще более ответственным за моё благосостояние из-за Аттики. Единственным моим сожалением в отношении этих дружеских отношений являлось то, что Тибур был римлянином, поскольку я признаю, что моя ненависть к ним граничила с фанатизмом. Но это было только сожаление и оно не уменьшало мою привязанность к этой огромной горилле.

По возвращении из экспедиции в Британию нападки Калигулы на каждое сословие общества усилились. Никто не был застрахован, кроме армии, которой он очень боялся. Он стремился уничтожить весь сенат по частям, действуя с самой дьявольской жестокостью.

Он повелел казнить Кассия Беттилина и приказал его отцу Капито присутствовать и свидетельствовать о смерти собственного сына. Я никогда не забуду ужас и печаль, изображенные на лице старика, когда Цезарь отдал свой приказ.

- Вы можете заставить меня присутствовать, - сказал Капито, - но вы не можете помешать мне закрыть глаза.

Калигула рассмеялся.
- Хорошо, - сказал он, - тогда ты умрешь вместе со своим сыном.

Меня заставили стать свидетелями этой казни, так же, как я был вынужден был наблюдать и за многими другими, поскольку Калигула обычно держал меня рядом с собой в такие моменты, потому что он особенно боялся, что его могут убить. Он не был настолько безумен, чтобы не понимать, что когда-нибудь одна из его жертв может повернуться против него. По этому случаю рты осужденных по обыкновению набивали губками, чтобы они не выкрикивали против него обвинений.

В другой раз он пригласил патриция по имени Пастор пообедать с ним после казни одного из его сыновей, и Пастор не осмелился отказаться, чтобы не поставить под угрозу жизнь другого сына. Калигула сказал, чтобы я понаблюдал за Пастором, не проявит ли он каких-либо признаков печали, и намеренно делал шутливые замечания, в ответ на которые бедный человек был вынужден смеяться. Когда глаза Цезаря не смотрели на него, Пастор был наполнен тоской, но хотя он мог бы плакать и рвать на себе волосы, я всё равно бы не сообщил об этом монстру.

Его позорные действия в Сенате были такими, что заставили бы покраснеть до коней волос самого закоренелого преступника, и они лишь усиливали презрение, которое народ испытывал к его ранее почитаемой особе. Например, однажды проводилось мерзкое судилище сенатора Помпея Пенна, старика, когда-то занимавшего высокие посты в государстве. Ему предъявили обвинение, но Калигула простил его. Затем он заставил сенатора упасть ниц перед ним на публике и поцеловать его ногу. Не довольствуясь такими унижениями, он заставил членов этого некогда влиятельного органа публично признать роль палача.

Мало того, что он ухитрился обратить против себя патрициев и сенаторов, а из-за непомерных налогов потерял и добрую волю простых людей. Его налоги на все продукты, привозимые в город, на всю торговлю, а также на развлечения, также вызвали возмущение у населения, что в сентябре 793 года прошли серьезные выступления против него, когда Калигула послал своих солдат в толпу, убив и ранив многих, разрывая ту последнюю связь обожания и любви, которую они когда-либо испытывали к нему.

Армия, которая долгое время была верна своему Сапожку, испытывала отвращение к его глупым и трусливым выходкам в Галлии против германцев и бриттов. Им было стыдно служить при таком императоре. Таким образом, он потерял своего последнего и самого сильного союзника среди своих людей. У него оставалось только германские войска, которые составляли его императорскую гвардию телохранителей, лояльность которой он сохранял щедрыми дарами денег и раздачей милостей. Такова была ситуация в Риме в начале 794-го года с момента основания города.

Калигула всё больше боялся убийства от рук сената или патрициев, мятежа населения, бунта и восстания армии.
- Они все меня ненавидят, - сказал он мне однажды рано утром, потому что вновь из-за бессонницы шагал вдоль портика. - Сенат, народ и армия.
Затем он повторил этот сомнительный призыв, который был всего лишь признанием его большой слабости и большого страха: - Меня не волнует, что люди ненавидят меня, пусть просто боятся.

- Цезарь, которому дозволено всё, наверняка, сможет вернуть признание своих людей, - предположил я.

Он долго смотрел на меня в тишине, пока я не подумал, не сказало ли то, что сейчас вызовет маниакальный гнев безумного тирана. Но затем он произнёс то, что я никогда не забуду - то, что раскрывало его осознание собственной болезни: - Если бы я был похож на других людей, то смог бы.

Опять последовало долгое молчание, нарушаемое только бессловесным бормотанием Калигулы, который ходил по длинными портиками в тусклой дымке приближающегося рассвета.
- Я знаю, чего хотят римские свиньи, - вдруг воскликнул он. - Они хотят крови - и не чей-либо крови, но своей. Они получат её, и тогда, быть может, они снова будут любить меня. Я дам им такие игры, которых они никогда раньше не видели - пятьсот пар гладиаторов, некоторые будут биться пешком, а некоторые на лошадях. Часть из них поскачет в боевых колесницах, таких, как используют ваши варвары бритты. Я покажу им сражения между дикими зверями - тигры против слонов, дикие быки против львов, а затем последует такая звериная охота, о которой никто никогда и не мечтал. Все тюрьмы Рима будут опустошены, чтобы заполнить арену мужчинами и женщинами, которые сразятся с тысячей диких зверей. А если и этого недостаточно...
Он замолчал и начал смеяться тем смехом, который пронзил холодной дрожью мой позвоночник. Какой же план развивался в искаженных извилинах этого извращенного мозга?

С беспокойной живостью, которая обычно ознаменовала завершение его каждого нового каприза, он бросил все силы на подготовку к великим играм, забросив все остальные дела, в том числе и государственные. Даже если бы он готовился противостоять вторжению, то не мог бы больше воодушевить своих легатов. Высокопоставленные офицеры армии, патриции, сенаторы и даже два консула были вынуждены отказаться от всех других видов деятельности и посвятить свое время сбору и транспортировке диких зверей и гладиаторов, а также их размещению и кормлению. Каждое опасное животное, которое могло быть поймано за две недели до открытия игр, было доставлено в Рим.

Игры должны были продлиться пять дней. Последним событием в пятый день была великая звериная охота. Первые четыре дня были посвящены главным образом гладиаторским боям и встречам между парами диких зверей, стравливаемых друг с другом или же людей против зверей. К пятому дню народ был пресыщен. Публика была беспокойна и ворчала. Звучали крики, свист и требования начинать великую звериную охоту.

Как обычно, мы с Тибур находились в императорской ложе. Сенаторы уселись у ног Цезаря, шепча слова хвалы и ласки человеку, которого они боялись и которого ненавидели превыше всех других живых существ. Цезония отсутствовала, будучи нездоровой в тот день, поэтому и Аттики не было с нами, но она была среди публики. Друзья уговорили её сопровождать их, и она сидела в секции среди других рабов и плебеев. Она не хотела присутствовать, поскольку ненавидела жестокость игр, но назойливость её друзей возобладала.

К моему удивлению, Калигула не проявлял гнева из-за беспокойства публики. Его голова склонилась на одну стороны в его характерной позе, и он сидел с самодовольной усмешкой, скривив губы. Казалось, он ждет чего-то с очевидным упреждающим удовольствием.

Наконец арена была очищена для заключительного события игр - великой звериной охоты. Несколько сотен преступников были выстроены на песке, как мужчины, так и женщины. Все были вооружены: одни с мечами, другие с копьями, третьи с трезубцами. Многие из них имели сети - бесполезные против диких зверей при нападения или защиты, словно это были детские рогатки, заряженные бумажными шариками.

- Теперь они получат то, чего они так хотят, - сказал Калигула, - а чуть позже даже больше, чем они жаждали. Они хотели крови. Они получат её.

Мне не понравилась неприятная усмешка на его лице. Я задавался вопросом, что он имел в виду. Я задавался вопросом, что за новое зверство он собирался совершить. В моей памяти остался его маниакальный смех сегодня утром, что он решил начать эти игры. Если бы я знал, что должно было произойти, Гай Цезарь Калигула умер бы на своем ложе в тот день в амфитеатре Статилия Тавра*.
_____________
Тит Статилий Тавр ( 60 —10 до н.э.) — римский полководец и консул времен правления Октавиана Августа.

Бедные преступники с ужасом впились в центр арены. Большинство из них были настоящими отбросами из злобных и униженных низших классов граждан и рабов, но среди них находились и политические заключенные из аристократии, даже рыцари и сенаторы. Таким образом, Цезарь любил унижать и уничтожать тех, кого он боялся или ненавидел.

Затем на подъёмниках из ям под ареной начали подниматься голодные звери. Здесь были гиены, волки, леопарды, львы, тигры, быки, буйволы, носороги и слоны. Они вынеслись на песок в таком бедламе рычания, хрюканья, рева и визга, которого никогда не слышали со времен сказочного ковчега, о котором говорят евреи.

Теперь несчастные жертвы скучились, как масса личинок, так как многие из них стремились забраться в центр толпы в надежде таким образом отсрочить страшный момент, когда бивень, клык или когтем должен будет разорвать их. Мужчины прятали женщин за спину ради временной безопасности, чтобы они могли выиграть эту краткую отсрочку для себя. Но были и другие, более храбрые души, которые стояли у внешнего края, смело сталкиваясь с нервными, возбужденными зверями своим тщедушным оружием.

Медлительный голодный тигр медленно продвигался вперед. За ним следовал лев. Мужчины, сидящие на стене арены, бросали колючие дротики в других зверей, чтобы вызвать и вызвать их ярость. Бык бросился вперёд, пронзив человека рогами и подбрасывая его высоко в воздух. Женщины кричали. Люди посылали проклятия Цезарю.

Теперь всё это великое множество зверей двигалось повсюду. Лев прыгнул в густую толпу. Волки кружились, метались в ноги и быстро отскакивали назад. Тигр напал на слона, который поднял его на высоту и швырнул в самый центр плотной людской массы. Тогда мужчины и женщины бросились врассыпную, чтобы избежать ужасающих когтей безумного кота, и толпа открылась.

Носорог, постоянно разъяренный, как и все его представители рода, тупоумный и полуслепой, пронёсся прямо через тело царапающейся, вопящей твари, словно какой-то огромный, оживший таран. Леопарды, возможно, самые жестокие и злобные из всех больших кошек, разрывали и раздирали свои жертвы ради желания просто убивать и калечить - настоящие пятнистые Калигулы джунглей.

Мне довелось глянуть в ту секцию, где сидела Аттика, разыскав её, когда я заметил, что, вероятно, целая центурия германских гвардейцев Цезаря спускается по проходам сверху. Я задался вопросом, что они там делают, подумав, что, возможно, прошёл слух о предполагаемом восстании. Я забеспокоился насчёт Аттики, но, поскольку я не видел признаков беспокойства, связанных с этой или с любой другой частью трибун, то попытался успокоить свои опасения.

Услышав, что Калигула вновь рассмеялся над его безумным смехом, я обернулся и посмотрел на него. Он ударил консула по плечу.
- Они хотели крови, - воскликнул он, - и они её получат, ибо сегодня у них будет достаточно развлечений, чтобы долго наслаждаться ими.
Затем он приподнялся и махнул платком к той секции трибун, где находились германские солдаты. Это был сигнал!

Солдаты немедленно начали сгонять мужчин и женщин с этой секции трибун вниз к арене. Сначала я не мог понять значение этого акта. Даже зная Калигулу так же хорошо, как я, я не мог представить себе всю ту бессмысленную жестокость, которая должна была совершиться над невиновными и беспомощными мужчинами и женщинами по его приказу.

Я видел, как Аттику погнали вперед вместе с остальными, и встал, чтобы лучше видеть. Тибур стоял рядом со мной.
- Что это значит? - спросил я.
Он покачал головой.
- Я боюсь, - сказал я. - Там Аттика.

- Где? - спросил он.

- Среди тех солдат, которые сгоняют всех со своих мест.

Теперь вся толпа молчала. Должно быть, все следили за той секцией трибун, которая была опустошена германцами. Вскоре я понял правду, когда солдаты начали выталкивать бедных существ со стен прямо на арену.

Я чуть не сбил Цезаря со своего трона, когда прыгнул в сторону передней части ложа, наступив на толстый живот сенатора. Через мгновение я спрыгнул на арену и побежал по песку к тому месту, где новые жертвы безумного каприза Калигулы были брошены на расправу зверям.

Как я пересек арену, и меня не схватил какой-нибудь хищный плотоядный зверь, я так никогда и не узнаю. Помню, что леопард преградил мне путь, но думаю, что мой стремительный порыв, должно быть, наполнил его ужасом, потому что он отскочил с моего пути, позволяя мне пройти невредимым.

Остальные звери, привлеченные этим вторжением, похоже, сосредоточили своё внимание на новичках - все, кроме тех, которые уже рвали кровавые трупы своих жертв.

Должно быть, Аттика увидела меня перед тем, как я обнаружил её, потому что теперь я видел, как она бежит ко мне. И я увидел кое-что ещё, от чего кровь замерзла в моих жилах: тигр, очевидно привлеченный бегущей девушкой, мчался к ней справа от меня. Вопрос был в том, кто из нас первым достигнет её. Я прикладывал все усилия, чтобы поскорее вскочить на ноги, но ощущал чувство крайней бесполезности , что иногда встречается в снах, когда ноги кажутся утяжелены свинцом, но я достиг Аттики прямо перед тигром.

С обнаженным мечом я встал между ней и этой полосатой яростью. Мой меч! Мокрая тряпка могла быть почти таким же эффективным оружием, с помощью которого можно было сражаться с этими четырьмя сотнями фунтов из железного сухожилий и мышц.

Зверь поднялся на задние лапы, чтобы схватить меня. Он уже возвышался надо мной, и его огромные желтые клыки обнажались в отвратительной морщинистой гримасе звериной ярости, а желтые глаза смотрели в мои. Я ударил по этому ужасной морде своим хлипким мечом, и одновременно копье рвануло в полосатый бок зверя прямо за левым плечом. Тибур был рядом со мной! Он следовал за мной позади, схватив с кровавого песка арены копье, выпавшее из чьей-то мертвой руки.

Рёв пораженного зверя почти оглушили меня. Он стремился разодрать этого нового врага мощными когтями. И только такой гигант, как Тибур, мог сдерживать его, и пока он это делал, я снова и снова бил его окровавленную голову.

Казалось, что это длилось намного дольше, но прошло не более нескольких секунд до того, как тигр опустился на песок, уже мертвый, ибо копье Тибура пронзило его сердце.

Схватив руку Аттики, я поспешил к краю арены, а Тибур двигался с другой стороны. Германские гвардейцы смотрели на нас сверху вниз. Мы с Тибуром подняли Аттику к ним.
- Помогите ей подняться! - приказал я.

Они заколебались.
- Это приказ Цезаря, - крикнул я.

Все эти германские гвардейцы знали как Тибур, так и меня, по крайней мере, в лицо. Они знали, что мы оба близки к Калигуле, и что Тибур является трибуном охраны. Они потянулись вниз и подняли Аттику на безопасную высоту. Затем они помогли мне и Тибуру взобраться по стене.

Аудитория была в замешательстве, граничащая почти с бунтом. Я слышал крики: - Позор! Убийца! Долой Цезаря!
Все встали. Сотни застряли в проходах, чтобы убежать от амфитеатра, прежде чем это сумасшедший молодой тигр не заставит бросить зверям и других.

Огромный Тибур прокладывал себе путь через сердитую, испуганную и мельчающую толпу, а Аттика и я пошли за ним. Нам потребовалось много времени, чтобы пробраться к выходу, но наконец мы были на открытом воздухе. Когда мы вышли из амфитеатра и поднялись на холм к дворцу, то увидели Калигулу, в сопровождении двух центурий германских гвардейцев, спешащих впереди нас. Позднее мы узнали, что он испугался угрожающего поведения людей и сбежал.

К тому времени, как мы достигли уединения и временной безопасности моих апартаментах, Аттика была в слезах.
- Вы оба умрете за это, - всхлипывала она. - Я не стоила этого.

Я попытался успокоить её, что, в конце концов, мы не сделали ничего, чтобы вызвать гнев Калигулы и что нам не грозит опасность, но я знал больше, чем она и Тибур. И снова тень крестов вдоль Виа Фламиниа пала на меня.

Но дни проходили, и ничего не происходило. Калигула был кислым и угрюмым, потому что он испугался, Но он не наказывал нас. Он даже не упомянул о том, что мы сделали. Позже Кассий Хереа, трибун караула, рассказал мне кое-что, что объясняло, почему гнев Цезаря не пал на меня и Тибура. Калигула был очень взволнован и заинтригован нашим подвигом. Он сказал, что это добавило последний штрих к столь волнительной охоте на зверя, предоставив великолепный финал для игр.
- Даже если бы я сам спланировал это, всё не смогло бы пройти лучше, - сказал он, а затем добавил. - Я бы и сам приказал им спасти девушку, если бы знал, что она оказалась среди тех, кого бросили зверям. Она слишком красива, чтобы быть потраченной впустую таким образом.

Цезарь при этом ещё и думал о красоте моей жены!

Глава 21

A.U.C.794 [A.D.41] — 794 год от основания Города [41 год от Рождества Христова]

К середине января Калигуле было шепотом поведано о заговоре против его жизни. Сенатор Помпедий, который, как позднее выяснилось, никак не был связан с заговором, услышал об этом и, как последний дурак, каковым он, впрочем всегда и был, повторил эти сплетни актрисе Квинтилии, знаменитой красавице. Помпидий был арестован по другому обвинению, и Квинтилию отправили к Кассию Хереа, трибуну караула, чтобы подвергнуть её пыткам и заставить признаться.

В то время мне не было известно, что эти слухи был реальными, и что сам Хереа и являлся зачинщиком всего. Этот человек, почетный солдат, успел поседеть на службе Цезарям. Он знал и любил Сапожка, когда последний был ребенком в лагере римских легионеров в Германии, но постепенно вся его лояльность была подорвана жестокостью и эксцессами безумного Цезаря. Его растущая ненависть к тирану ещё больше усиливалась из-за личных оскорблений и насмешек, которыми осыпал его Калигула.

У Хереа был пронзительный и слегка женственный голос, которому Калигула подражал, чтобы высмеивать трибуна перед своими сослуживцами и даже в присутствии простых солдат. Возможно, именно это личное оскорбление и заставило Кассия Хереа избавить мир от безумного монстра.

Я присутствовал при Цезаре, когда пытали Квинтилию. До того, как девушку привели солдаты, Хереа, должно быть, был напуган тем, что её признания затронут и его. Но об этом я узнал позже от самого Хереа, когда Квинтилия шла мимо него в камеру пыток, она наступила на его ногу своей и быстро глянула его.

Среди всех тех ужасов, которые я наблюдал во время правления Цезаря Гая, пытки Квинтилии на дыбе показались мне самыми ужасными. Я хочу, чтобы я смог забыть их. Под пристальным взглядом Цезаря и по его настойчивым приказам Хереа был вынужден подвергнуть девушку самой мучительной агонии, но из её уст не вырвалось ни единого слова признания, пока, наконец, жестокий вывих всех её суставов не вызвал слабую искру сострадания даже в каменном сердце тирана. Он приказал Хереа прекратить, и, оставив деньги для Квинтилии, покинул камеру пыток. Никаких доказательств против Помпидия получено не было, он также был позже обвинён. Полагаю, что Кассий Хереа, должно быть, едва не упал в обморок от облегчения.

Калигула, казалось, забыл все слухи о заговоре во время подготовки к Палатинским играм - фестивалем, который первоначально спонсировала Ливия в честь основателя монархии. Игры начались 17 января и завершались 24-го. Чтобы разместить их у подножия Палатина был установлен огромный огромный деревянный театр.

24 января 794 года был обычный, как и любой другой, римский зимний день. Это был последний день игр, на котором должны были состояться несколько представлений. В одном из них происходил захват и распятие военачальника-разбойника, в котором одному преступнику пришлось играть эту роль и терпеть фактическое распятие на сцене. Поэтому я был рад, когда Калигула отправил меня по поручению, которое позволило мне не присутствовать на играх в этот день. У меня не было желания видеть, как распинают человека.

Тем утром император был в хорошем настроении, хотя казался немного более беспокойным и нервным, чем обычно. Он жаловался на Цезонию, которая утомляла его, и говорил о том, что хотел бы избавиться от нее и взять себе другую жену.
- На этот раз я действительно удивлю мир, - воскликнул он. - Я дам несчастной римской толпе такую императрицу, какую она заслуживает.
Затем он рассмеялся тем самым отвратительным безумным смехом, который всегда предвещал какую-то новую блажь или жестокость.

Поручение, с которым он отправил меня на свою виллу в деревню, показалась мне самой тривиальной. Самый ничтожный из его рабов, возможно, также выполнил бы её, и когда я ехал по дороге в ярком зимнем солнечном сиянии, то размышлял о причине, побудившей его отправить своего самого доверенного защитника в то время, когда он сам будет публично подвержен воздействию мечей и кинжалов со стороны возможных врагов. Я всегда буду проклинать себя за ту глупость, которая помешала мне заподозрить истинную причину его приказа и слепо предполагать, что он был мотивирован лишь каким-то тривиальным капризом своего больного мозга, или, возможно, просто злым желанием помешать мне увидеть последние и главные события в Играх. Калигула был способен на такие мелкие подлости, как и на самую бесчеловечную жестокость. Я думаю, пальцах одной руки бы хватило чтобы сосчитать все добрые поступки и щедрость, которые он совершил при жизни и за которые он не потребовал многократного возмещения, как, например, случалось несколько раз, когда он давал сиюминутному фавориту огромные пожертвования, а затем отдавал приказ о его казни и конфисковал всё его имущество.

То, что происходило в городе между тем временем, когда я его покинул, и моим возвращением вечером, я могу пересказать только по слухам. Многие из докладов были противоречивыми, но я изложу здесь ту версию, которая представляется мне наиболее правдоподобной и имеющей наибольшее количество свидетелей.

В этот день в театре Калигула, конечно же, как обычно сидел в императорской ложе, что располагалась слева от сцены. Капитан преторианской гвардии Ватиний сидел прямо за императором, а консул Помпоний у ног его. Рядом стоял Клювий, человек в консульском чине.

Помпоний повернулся к Клювию и сказал: - Ну что, друг, какие новости сегодня?

- Я ничего не слышал, - ответил Клювий.

- Разве ты не знаешь, что сегодняшнее представление будет изображать убийство тирана?

- Тише! - прошептал Клювий. - Остерегайтесь, друг мой, чтобы другие не услышали ваш рассказ.

- А этот день - какой сегодня день? - спросил Винициан тихим голосом.

- В этот самый день Филипп Македонский* был убит Павсанием**, мой друг, - ответил другой сенатор.
__________________
Фили́пп II (382 — 336 годы до н.э.) — македонский царь, правивший с 359 года до н.э., отец Александра Великого.

Павсаний — телохранитель Филиппа II Македонского, убивший своего царя.

А третий добавил: - На представлении!

Было очевидно, что этот заговор уже стал открытой тайной, и только тот факт, что у Гая Цезаря Калигулы не было друзей, может стать причиной его неосмотрительности. Среди всех фаворитов, подхалимов и доверенных офицеров рядом с ним не было ни одного, кто не был бы рад увидеть его мертвым. Имел ли хоть один человек мужество убить его?

Консул Помпоний, лежавший у ног императора, время от времени наклонялся и целовал позолоченные сандалии тирана. Благородный римлянин, Помпоний! Да, столь же благородный, как они все.

В предыдущие дни Калигула оставлял свою ложу и возвращался во дворец для полуденного обеда. Полагая, что он сделает это и в этот день, Хереа покинула театр и затаился в ожидании, чтобы убить Цезаря, когда тот будет проходить между театром и дворцом. Но сегодня Калигула решил пообедать в прямо императорской ложе и поэтому послал за едой.

Винициан, который был одним из заговорщиков, испугался, что это изменение планов Калигулы может привести к неудаче их попытки, и, желая предупредить Хереа, он встал, чтобы покинуть театр. Гай, увидев, что он встал, схватил свою тогу.
- Мой дорогой друг, - сказал он, - куда ты собираешься?

Винициан смутился. Он пробормотал какой-то бессвязный ответ и снова сел на место. Но его беспокойство усилилось. Он знал, что если исполнение убийства слишком затянется, то весть о заговоре может дойти до ушей императора - ибо слишком многие теперь знали об этом, а среди римлян редко кто мог кому-то доверять.

Наконец, в тот момент, когда всё внимание Цезаря было направлено куда-то еще, Винициан покинул театр. Он нашел Хереа в дверном проеме.

- Все готово, - сказал трибун, - я расставил всех лояльных нам людей на его пути, но почему же Цезарь не пришел?

Когда Винициан объяснил изменение планов Калигулы, Хереа сказал, что он вернется в театр и нанесёт удар прямо в императорской ложе.

Винициан попытался отговорить его.
- Будет бунт, - сказал он, - возможно, всеобщая драка и бойня. Не забудь и про германцев - телохранителей Цезаря. Эти дикие варвары не желали бы ничего иного, чем пронзить мечами несколько римских тел.

В то время как два заговорщика спорили, сенатор Аспран, который также оказался одним из заговорщиков, становился всё более беспокойным из-за перемен в планах Цезаря. Он видел, как Хереа и Винициан покинули театр, и искал причины, чтобы убедить императора вернуться в свой дворец. Наконец он шепнул Гаю, что он, должно быть, устал и что, поскольку великое зрелище этого дня не может состояться до наступления темноты, ему, возможно, будет лучше вернуться во дворец.
- После принятия ванны и еды, - призвал он, - Цезарь сможет лучше насладиться выступлением.

- Возможно, ты и прав, - ответил Гай. - Я сделаю это.

Процессия была сформирована старым Клавдием, дядей Калигулы. Марком Виницием, мужем изгнанной Юлии, и с Валерием Азиатиком во главе. Вне театра Хереа и Винициан присоединились к процессии, которая состояла из офицеров охраны и людей выдающегося положения.

Неожиданно Гай повернул в длинную галерею, ведущую в баню, оставив своего дядю и других во главе процессии продолжать идти обычным путем.

В галерее Гай встретил группу мальчиков из Греции и Малой Азии, которые должны были выступить в финальной сцене театра. Гай остановился, чтобы поговорить с мальчиками, и уже склонен был вернуться назад с ними. Их управляющий, однако, попросил, чтобы им разрешили пойти и согреться, поскольку они замёрзли. Цезарь согласился и направился к дворцу. Он сделал всего несколько шагов, когда подошел Хереа и спросила у него пароль Танцоры и их управляющий всё ещё оставались там, когда Калигула, кривляясь, ответил Хереа, подражая высокому голосу старой трибуны. Но когда он это сделал, показав при этом оскорбительный жест, чтобы вызвать смех мальчиков танцоров своей издевкой над офицером преторианской гвардии.

Хереа выхватил меч. Время пришло!

Должно быть, я дошел до дворца по возвращении с летней виллы императора примерно в то же самое время, когда Аспрена предлагал Цезарю вернуться во дворец. Я отправился прямо в апартаменты, которые я занимал вместе с Аттикой. Когда же я переступил порог, то перешёл из счастливой жизни и надежды в безысходность и отчаяние: Аттика лежала на полу в луже собственной крови!

Я бросился к ней и упал на колени. Оба ей тонких запястья были сильно изрезаны. Она посмотрела на меня и попыталась улыбнуться. Я обнял её.

- Цезарь, - прошептала она, а затем умерла.

Вся ненависть и презрение к сумасшедшему, которому я служил в течение всех долгих лет, и которая накапливались во мне, теперь удвоились и утроились его последним отвратительным поступком. Но это будет его последним грехом! Я поклялся в этом над мертвым телом моей бедной Аттики, когда я осторожно положил её на кушетку; Затем я побежал из дворца к театру с одной всепоглощающей мыслью, движущей меня сейчас. Я должен убить Цезаря!

Я случайно выбрал путь, по которому Калигула решил вернуться из театра, и наткнулся на него, как раз в то время, когда меч Хереа ударил монстра между шеей и плечом. Лезвие ударило в ключицу, и Гай пошатнулся, но затем он повернулся, чтобы побежать к переходу, где я встретил его с мечом в руке.

- Британник! - закричал он. - Спаси меня!

- Это за Аттику! - сказал я и пронзил его мечом.

Он упал на колени, и затем Корнелий Сабин вонзил в него свой меч. Кто-то нанес ему удар, который сломал его челюсть. Затем он опустился на мраморный пол и скорчился там, крича: - Я жив, я ещё жив!

Заговорщики собрались вокруг, рубя его своими мечами и крича: - Держи! Получай!
Если бы кого-то ещё, кроме этого безумного чудовища, так калечили, это было бы ужасно. Но он и являлся этим монстром, и для меня это было сладкое зрелище, хотя я не стал бить его снова мечом после того удара.

Крики танцоров и рабов привлекли охранников германцев, но, прежде чем они прибыли, заговорщики разбежались. Согнувшись от горя, я вернулся к своей мертвой жене. Я думаю, что все, что поддерживало меня тогда, было осознание того, что я отомстил за Аттику и, наконец, сделал то, о чем я давно мечтал - убил Цезаря.

Моя комната располагалась прямо у покоев Калигулы. В детстве я спал на матраце у подножия его кровати. Позже я спал прямо у его двери, но в своей комнате. Практически во всей своей жизни я был на расстоянии вытянутой руки от Калигулы, как днем, так и ночью. Теперь же он был мертв. А моя рука помогла убить его. Я не чувствовал сожаления, кроме того, что не ударил намного раньше, когда я впервые осознал его плотский интерес к Аттике.

Когда я сидел там, размышляя над её телом, то услышал шум в апартаментах Цезаря. Может быть, он всё ещё жив, и его привезли сюда! Я встал и подошел к двери, которая отделяла наши комнаты. Когда я толкнул её, то увидел Цезонию, стоящую на коленях посреди комнаты. Юлий Люпий, трибун, стоял над ней с обнаженным мечом.
- Бей! - сказала императрица, наклоняя голову. - Ударь и покончим с этим!

Меч упал, и голова Милонии Цезонии покатилась по мраморному полу. Тогда трибун шагнула к небольшому дивану, на котором лежала Юлия, маленькая дочь императрицы. Он схватил её за ноги и тяжело ударил дитя о стену, раскалывая ей череп, так что мозги выплеснулись наружу. Разозленный, я отвернулся и закрыл дверь - навсегда оставив позади неё прошлое после двадцати пяти лет жизни во дворцах Цезарей.

Поздно вечером Тибур и Нумерий пришли ко мне. Каким-то образом они услышали, что Аттика мертва. Тибур сказал мне, что прошёл слух, что я был одним из тех, кто напал на Калигулу.

- Им придется кого-то убить за это, - сказал он, - и раб станет их естественной добычей. Пойдем со мной, я спрячу тебя.

- Ты хороший друг, Тибур, - сказал я. - У меня не могло быть никого лучше. Но ты можешь быть уверен, что я не стану рисковать жизнью такого друга, сделав его соучастником моего преступления. Ты ведь был мне другом, Тибур, с тех пор, как я был мальчиком! У меня есть только одно сожаление.

- И какое же? - спросил он.

- То, что ты римлянин.

Я думал, что Тибур сейчас взорвется.
- Кто, во имя всех богов, - воскликнул он, - сказал тебе, что я римлянин. Я грек.

- А ведь все эти годы мне было так жаль тебя, - сказал я.

Сынок, у меня не хватает духу писать дальше. То, что последовало за убийством Гая Цезаря Калигулы на двадцать девятом году жизни и четвертом году правления, ты можешь прочитать в своих исторических учебниках - скорее всего сильно искаженное, как и все истории.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/65188/328725

Переводчики: Alexafgan, pikapee, sanina, Karnosaur123