Готовый перевод The Reverse of the Medal / Оборотная сторона медали: 1-5

Оборотная сторона медали

Глава первая

У самых берегов Бриджтауна, укрытого от северных ветров и обогретого жарким солнцем, встала на якорь Вест-Индская эскадра. Вернее говоря её остатки, притом весьма скудные: допотопный «Неудержимый» под флагом сэра Уильяма Пеллью и с красным адмиральским полотнищем на носу, две-три видавших виды ветхих посудины, которым не хватало команды, да пара кораблей с грузом и продовольствием; все же прочие, мало-мальски пригодные к мореходству, бороздили просторы Атлантики или Карибского моря в поисках американских и французских военных кораблей, а также небезызвестных каперов, кои хоть и были малы числом, но имели резвые хорошо вооружённые корабли, не испытывали нужды в умелых руках и жадно рыскали по морям за добычей - торговыми судами Англии и её союзников.

Вопреки дряхлости, изношенности и всё чаще проявляющейся ржавчине, на фоне девственно-голубого моря эскадра представляла из себя приятное зрелище (насколько только могла дать Вест-Индская "полировка до блеска", скрывающая следы времени под слоем краски и воска, и надраенная медяшка). Несмотря на то, что многие подхватили лихорадку на Ямайке и на испанском побережье Америки и едва хватало матросов, чтобы поднять якоря, на корабле, что галсами шел против свежего ветра, людей было предостаточно, и они явно хорошо знали свой корабль.
Это был "Сюрприз" - двадцативосьмипушечный фрегат, отправленный в Южные моря для защиты британских китобоев от "Норфолка" - американского военного корабля, по мощи почти равного "Сюрпризу".

Сам же "Сюрприз" был еще древнее "Ирризистебла" - его уже отправили на слом в Англию, когда вдруг внезапно дали задание, но в отличие от «Неотразимого», «Сюрприз» был отличным ходоком, особенно при ветре в бакштаг, и не буксируй он лишившийся мачт корабль, то определенно присоединился бы к эскадре сразу после обеда. Однако при таком раскладе вряд ли фрегат корабль доберется раньше вечерней пушки.

Адмирал склонялся к мысли, что это все же возможно, но он был несколько пристрастен из-за горячего желания узнать, преуспел ли "Сюрприз" в своей миссии и что за корабль у него на буксире: трофей, захваченный в обширных водах, или просто потерпевший бедствие нейтрал или британский китобой. В первом случае сэру Уильяму полагалась двенадцатая часть стоимости корабля, а во втором — абсолютно ничего, даже парочку матросов не забрать, поскольку китобои Южных морей пользовались иммунитетом. Кроме того, ему не терпелось заняться вечерним музицированием.

Сэр Уильям, высокий костлявый старик с единственным устрашающего вида глазом и суровым решительным лицом, выглядел в точности как настоящий моряк, и на его мощной фигуре мундир сидел нескладно. Однако для него музыка очень много значила, и все на флоте знали, что он никогда не выходит в море, не захватив с собой хотя бы клавикорды, а также, что его стюарду пришлось обучаться настройке инструмента в Портсмуте, Валетте, Кейптауне и Мадрасе. Кроме того, известно было, что адмирал неравнодушен к красивым молодым людям. Но поскольку это пристрастие проявлялось достаточно сдержанно и никогда не приводило к каким-либо нарушениям или явным скандалам, флотское руководство относилось к этому снисходительно, почти так же, как и к его более приемлемому, но столь же неуместному страстному увлечению Генделем.

Один из этих привлекательных молодых моряков, флаг-лейтенант, стоял сейчас около него на юте. Молодой человек начал свою жизнь — флотскую жизнь — гардемарином, столь прыщавым, что получил прозвище "Пятнистый Дик", но когда его кожа очистилась, внезапно расцвёл, превратившись в этакого морского Аполлона, абсолютно не подозревающего, однако, о своей красоте и приписывающего свою должность исключительно служебному рвению и выдающимся профессиональным заслугам.

— Очень может быть, что это приз, — сказал адмирал. Он посмотрел в подзорную трубу, а потом добавил, уже о капитане "Сюрприза": — В конце концов, его ведь называют Счастливчик Джек Обри. Помню, как он входил в ту чёртову узкую гавань Порт-Маона с целой вереницей захваченных торговых судов на хвосте, как комета Галлея. Средиземноморским флотом тогда командовал лорд Кейт, и Обри, должно быть, каждым плаванием приносил ему небольшое состояние — у Обри на добычу глаз наметанный, хотя... Но я забыл — вы же с ним плавали, да?

— Да, сэр, — воскликнул Аполлон. — Да, именно так. Это он научил меня всему, что я знаю из математики, и замечательно нас натаскал в мореходной практике. Другого такого моряка не найдешь, сэр, ну... то есть, среди пост-капитанов.

Адмирал снисходительно улыбнулся энтузиазму молодого человека и его искреннему восхищению. Снова посмотрев сквозь подзорную трубу на "Сюрприз", Пеллью сказал:
— А ещё он вполне сносно играет на скрипке. Мы всё время играли вместе, когда надолго застряли в карантине.

Но не все разделяли восторг флаг-адьютанта. В нескольких футах под ними, в просторной кормовой каюте, капитан "Ирризистебла" объяснял жене, что Джек Обри совсем не так уж хорош, как, впрочем, и его корабль.
— Все эти старые двадцативосьмипушечные фрегаты давно пора отправить на слом, анахронизм прошлого века. Мы выглядим полными дураками, когда американский сорокачетырехпушечный фрегат захватывает такой вот «Сюрприз». Оба называются фрегатами, а разницы сухопутные крысы не видят. Вот они и кричат: "Подумать только, американский фрегат захватил наш — наш флот пошёл к чертям, наш флот больше никуда не годится".

— Это, должно быть, такое тяжёлое сражение, дорогой, — сказала его жена.

— Двадцатичетырехфунтовые орудия, и корпус прочный, как у линейного корабля, — продолжал капитан Гул, который терпеть не мог американских побед. — А что до Обри — ну да, его прозвали "Счастливчик Джек", и он, действительно, захватил великое множество трофеев в Средиземном море, а Кейт ему возмутительно покровительствовал, раз за разом отправляя в крейсерство, многие негодовали. И опять же, в Индийском океане, когда взяли Маврикий, в девятом году. Или в десятом?

Но с тех пор я ничего больше не слышал. Ничего. По моему, он переусердствовал — загонял свою удачу до смерти. В делах людских тоже есть свои приливы... — он запнулся.
— Я полагаю, они есть, мой дорогой, — сказала его жена.

— Харриет, прошу, не прерывай меня всякий раз, как я открываю рот, — прикрикнул капитан Гул. — Ну вот, ты опять сбила меня с мысли.

— Мне так жаль, мой дорогой, — ответила миссис Гул, прикрывая глаза. Она прибыла с Ямайки чтобы поправиться после перенесённой лихорадки и избежать участи быть похороненной там, где полно сухопутных крабов, и иногда задавалась вопросом, разумно ли она поступила.

— Однако, как гласит поговорка, куй железо, пока горячо, но не гони лошадей. Когда от тебя отворачивается удача, нужно немедленно спустить брам-стеньги на палубу, зарифить марсели, задраить люки и оставить только штормовые паруса на случай, если шторм разыграется. А что сделал Джек Обри? Он гнал вперед так, будто его удача с ним навсегда. Он должен был получить кучу денег в той кампании на Маврикии, и это помимо Средиземноморья. И думаешь, он вложил их в надёжные двух с половиной процентные облигации и спокойно стал жить на доходы? Ничего подобного. Он кутил, завёл конюшню скаковых лошадей, развлекался, как вице-король, засыпал свою жену бриллиантами и платьями из тафты...

— Платьями из тафты, капитан Гул? — воскликнула его жена.

- Из дорогих тканей. Из падесоя, это тонкий индийский шелк, и прочих в таком роде. И меховое манто.

"Я бы не отказалась от парочки бриллиантов и мехового манто", — отметила про себя миссис Гул, составив весьма благоприятное мнение о капитане Обри.

— Он, к тому же, ещё и игрок, — продолжал её муж. — Я своими глазами видел, как он просадил тысячу гиней за игру в заведении Уиллиса. А после попытался поправить дела с помощью безумного плана — добычи серебра из отработанной породы в древнем свинцовом руднике — доверился какому-то сомнительному прожектёру, пока сам был в море. Я слыхал, у него сейчас большие затруднения.

— Бедный капитан Обри, — пробормотала миссис Гул.

— Но настоящая проблема Обри, — продолжил капитан после длинной паузы, во время которой он наблюдал, как далекий фрегат ложится на левый галс, направляясь к Нидхам Пойнт, — в том, что он не может удержать на месте свои штаны.

Похоже, на флоте это был всеобщий недостаток, поскольку подобную характеристику муж миссис Гул давал очень многим своим сослуживцам-офицерам, и в первые дни своего брака она решила, что флот, в основном, укомплектован похотливыми сатирами. Однако, никто из них ни разу ее так и не побеспокоил, так что на ее взгляд, штаны были к ним просто приклеены.
Гул почувствовал, что еще не вполне убедил жену, и продолжил: — Да, я хочу сказать, он переходит всякие границы — повеса, развратник, просто ужасный тип. Когда мы с ним служили мичманами на "Резолюшн", на Мысе, он спрятал в бухте каната чёрную девчонку по имени Салли, таскал ей большую часть своей еды и ревел как бычок, когда её нашли и высадили за борт. Капитан поставил его перед мачтой, разжаловал и наказал, как простого матроса. Но, может, это случилось и из-за рубца.

— Из-за рубца, мой дорогой?

— Да. Он стащил большую часть капитанского блюда из рубца с помощью приспособления из крюков и верёвок. Мы тогда жили на очень скудном рационе, а девчонке тоже хотелось есть. Знатный рубец получился, да, отличный рубец.

Теперь я вспомнил. Его разжаловали в матросы до конца плавания, чтобы проучить. Вот поэтому я сейчас старше него в капитанском списке. Но это его ничему не научило — вскоре он опять взялся за своё, на этот раз на Средиземном море. Совратил жену капитана, когда сам был всего-то лейтенантом, ну, в лучшем случае, коммандером.

— Может, он стал умнее с возрастом и повышением по службе, — предположила миссис Гул.— По-моему, теперь он женат. Я встречала миссис Обри у леди Худ, это очень элегантная женщина, достойного происхождения и с целым выводком детей.

— Как бы не так, ничего подобного, — воскликнул Гул. — Последнее, что я о нём слышал, — он носился по Валетте с какой-то рыжей итальянкой. Нет, горбатого могила исправит. Кроме того, его отец, этот безумный повеса генерал Обри — член Парламента и радикал, всегда осуждает правительство, а этот тип — сын своего отца — он всегда был опрометчивым и безрассудным. А теперь точно лишится мачт. Сейчас он разобьется! Несомненно, налетит прямо на риф у Нидхам Пойнт. Это неизбежно.

Аналогичного мнения придерживался и весь флагман, все разговоры стихли, чтобы спустя пару минут разразиться громом оваций и смеха, когда "Сюрприз", на полных парусах несясь к своей погибели, резко переложил руль под ветер, выбрал невидимый ранее шпринг, идущий от кат-балки левого борта к буксирному канату и развернулся на пятачке как куттер.

- Я не видал подобного трюка со времен юности, - заметил адмирал, хлопнув от удовольствия кулаком по поручню. - Отлично проделано. Хотя ты должен быть чертовски уверен в своем корабле и команде, чтобы решиться на такое. Решительный парень: теперь он запросто дойдет до нас на этом галсе. Я уверен, что он тащит за собой приз. Вы поняли этот фокус со шпрингом, идущим от кат-балки левого борта? Доброе утро, мадам, - поприветствовал он уже миссис Гул, которую бросил в одиночестве муж из-за сотни саженей гнилого перлиня, - Вы поняли этот фокус со шпрингом, идущим от кат-балки левого борта? Ричардсон объяснит вам, - и адмирал ревматической походкой начал спускаться на квартердек по трапу.

- Мэм, - произнес Ричардсон с застенчивой, чересчур обаятельной улыбкой. - Это очень против волнения при помощи плавучего якоря, при этом инерция буксируемого корабля играет роль огромного якоря...

Маневр особенно оценила нижняя вахта, наблюдавшая в подзорные трубы через открытые орудийные порты. И пока «Сюрприз» на последнем галсе приближался к эскадре, они обменивались байками не только о необычайно высокой скорости корабля, если он в хороших руках и поразительной неуклюжести в руках неумехи, но и о его теперешнем капитане. При всех своих недостатках Джек Обри был одним из самых известных боевых капитанов. И хотя мало кто с ним вместе плавал, у многих имелись друзья, которым довелось принять участие в том или ином сражении под командованием Обри. Кузен Уильяма Харриса сражался с Джеком в его самой первой и, пожалуй, самой впечатляющем бою, когда, командуя неказистым четырнадцатипушечным шлюпом, он взял на абордаж и захватил испанский тридцатидвухпушечный "Какафуэго". И теперь Харрис в очередной раз повторил эту историю, с ещё большим наслаждением чем обычно, поскольку герой рассказа теперь был виден каждому: высокая светловолосая фигура на квартердеке, около штурвала.

- Там мой братец Баррет, - сказал Роберт Бонден, помощник парусного мастера, глядя в другой орудийный порт. - Все эти годы он был старшиной рулевым у Джека Обри. Прямо боготворит его, хоть тот и слишком строгий и женщин не жалует.

- А вон Джо Нокс, машет раскалённой пальником, - вступил угольно-чёрный матрос, схватив подзорную трубу. - Он задолжал мне два доллара и почти новую джерсийскую куртку с вышитой буквой «П».

Дым от последнего выстрела приветственного салюта фрегата едва успел рассеяться, когда капитанская гичка уже плюхнулась в воду и мощно помчалась к флагману. Но на полпути им встретилось препятствие в виде целой флотилии маркитантских лодок, везущих на "Сюрприз" шестипенсовых шлюх: обычная практика, хотя и не постоянная - одни капитаны одобряли её, считая, что это радует матросов и удерживает от содомии, а другие запрещали, поскольку это значительно увеличивало количество случаев сифилиса на борту и реку нелегального алкоголя, что приводило к бесконечным происшествиям, дракам и пьяным дебошам.

Джек Обри относился ко второму типу. Он в целом уважал традиции, но считал, что дисциплина слишком страдает от плавучего борделя. И хотя он не являлся ярым блюстителем нравов, ему очень не нравилось наблюдать зрелище полной распущенности вставших на якорь военных кораблей, нижние палубы которых становились притонами разврата для нескольких сотен мужчин и женщин. Некоторые уединялись в более-менее отгороженных гамаках, кто-то по углам или за пушками, но большинство не стеснялось делать это раскорячившись у всех на виду. Несмотря на встречный ветер, мощный голос Джека Обри теперь был хорошо слышен, и на борту "Иррезистибла" заухмылялись.

- Он приказал лодкам убираться и сношаться друг с другом, - пояснил Харрис.

- Да, но это жестоко по отношению к молодым матросам, мечтающим об этом каждую вахту, - произнес Бонден, похотливый человек, полная противоположность своему брату.

- Не беспокойся о молодых матросах, Боб Бонден, - ответил Харрис. - Они получат, чего желают, как только сойдут на берег. И в любом случае они знали, что плывут под командованием строгого капитана.

- Строгий капитан скоро получит сюрприз, - сказал Ройбен Уилкс, стюард кают-компании уоррент-офицеров, и от души, хоть и по доброму, расхохотался.

- Из-за черного пастора? - спросил Бонден.

- Пастор ошеломит его, явив собой другую сторону, ха-ха, - ответил Уилкс, а кто-то добавил таким же мягким и дружелюбным тоном:
- Да, да, все мы люди и ничто человеческое нам не чуждо.

- А вот и капитан Обри, - сказала миссис Гул, глядя на море. - Я и не представляла, что он такой мощный. Боже мой, мистер Ричардсон, почему он так кричит? И зачем он разгоняет эти лодки?
Родители молодой леди совсем недавно выдали её замуж за капитана Гула. Они сказали ей, что она будет иметь пенсию девяносто фунтов в год, если её муж получит заряд в голову, а обо всём остальном, что касалось флота, у неё было лишь самое смутное представление. А прибыв в Вест-Индию на торговом корабле, она не получила ни малейшего понятия о такой морской традиции, в частности потому, что у "купцов" не было времени на подобные развлечения.

- Почему, мадам? - покраснев, переспросил Ричардсон. - Потому что они доверху нагружены... как бы это сказать... дамами для удовольствия.

- Но там же их сотни.

- Сотни, мадам. Обычно по одной-две на каждого.

- О Боже, - сказала миссис Гул, подсчитав. - Поэтому капитан Обри неодобрительно к ним относится? Он такой жесткий и суровый?

- Ну, он считает, что это вредит дисциплине. И он не одобряет общение такого рода дам с мичманами, особенно с "птенчиками", я имею в виду - с молодыми джентльменами.

- Хотите ли вы сказать, что эти... эти создания могут развратить невинных мальчиков?! - воскликнула миссис Гул. - Мальчиков, которых родители доверили капитану под его личную ответственность?

- Не отрицаю, иногда такое случается, - сказал Ричардсон, а когда миссис Гул возразила: "Я уверена, что капитан Гул никогда бы не допустил этого", ответил галантным, ни к чему не обязывающим кивком.

- Так вот какой этот огнедышащий капитан Обри, - сказал мистер Уотерс, флагманский хирург, стоя на квартердеке с адмиральским секретарём.
- Ну что ж, я рад видеть его, хотя, сказать по правде, ещё больше я рад его доктору.

- Доктору Мэтьюрину?

- Да, сэр. Доктору Стивену Мэтьюрину, я вам показывал его книгу по болезням моряков. У меня есть случай, который чрезвычайно меня беспокоит, и я хотел бы услышать его мнение. Полагаю, вы не видите его в лодке?

- Я не знаком с этим джентльменом, - ответил мистер Стоун, - но знаю, страстный приверженец натурфилософии, и, полагаю, вон он - перегнулся через корму шлюпки, лицом почти окунувшись в воду. Мне бы тоже хотелось с ним познакомиться.

Они подкрутили свои подзорные трубы, сфокусировав их на маленьком щуплом человечке, сидящем около рулевого. Капитан призвал его к порядку, и он выпрямиться, и теперь сидел прямо, поправляя потертый парик. Он был одет в простой синий сюртук, и прежде чем вернуть на место очки с синими стеклами, бросил быстрый взгляд на флагман, и наблюдатели успели заметить, что у него необыкновенно светлые глаза.

Оба продолжали пристально наблюдать: хирург, потому что у него была опухоль в боку, и он очень хотел услышать подтверждение, что она не злокачественная от авторитетного человека. Доктор Мэтьюрин идеально подходил для этой роли: он был врачом с превосходной профессиональной репутацией, человеком, который предпочитал жизнь в море со всеми открывающимися возможностями для натуралиста, прибыльной практике в Лондоне, Дублине или Барселоне, если уж на то пошло, поскольку его мать была родом из Каталонии. У мистера Стоуна личный интерес отсутствовал, но он тоже пристально наблюдал за доктором Мэтьюрином.

Как секретарь адмирала он знал обо всех секретных делах эскадры и был осведомлён, что доктор Мэтьюрин является агентом разведки, хоть и более высокого уровня. Работа Стоуна в основном заключалась в обнаружении и расстройстве планов мелких местных предателей и жуликов, преступающих запрет на торговлю с врагом. Но благодаря этому, он завёл знакомства с представителями других организаций, имеющих дело с секретной службой. Не все из них умели держать язык за зубами, и благодаря этому у него зародилось подозрение, что какая-то тихая, скрытая война достигла своего апогея в Уайтхолле, что сэр Джозеф Блэйн, глава военно-морской разведки и его сторонники, среди которых можно считать и Мэтьюрина, вскоре одолеют своих безымянных противников, или будут повержены сами.

Стоун любил работать в разведке: со временем он надеялся стать полноправным членом одной из множества морских, военных и политических организаций, ведущих деятельность за кулисами со всей возможной секретностью, несмотря на несдержанность, а иногда и откровенную болтливость некоторых коллег. Поэтому он пристально уставился на человека, который, по его неточной и обрывочной информации, являлся одним из самых ценных агентов Адмиралтейства. Он смотрел до тех пор, пока квартердек не заполнился морскими пехотинцами в парадной форме, после чего раздался свист боцманских дудок и старший лейтенант попросил:
- Уйдите, джентльмены, пожалуйста. Мы должны поприветствовать капитана "Сюрприза".

—Капитан «Сюрприза», сэр, если вам угодно,— произнес секретарь, стоя в дверях адмиральского салона.

—Как же я рад видеть вас, Обри,—воскликнул адмирал, взяв последний аккорд и протягивая руку. — Присаживайтесь, рассказывайте, как дела. Но сперва ответьте, что это за корабль у вас на буксире?

- Это один из наших китобоев, сэр, "Уильям Ендерби" из Лондона, отбитый нами у противника недалеко от Байи. Корабль потерял мачты чуть севернее экватора при полном штиле. Он был крайне перегружен, а волнение на море необычайно сильным.

— Отбит, то есть совершенно законный приз. И загружен под завязку, а?

— Да, сэр. Американцы сгрузили на него добычу с трех других кораблей, их сожгли, а этот отправили домой. Штурман "Сюрприза", бывший китобой, оценивает его груз в девяносто семь тысяч долларов. Ох и намучились мы с этим кораблем, ведь ни у них, ни у нас не было никакого запасного рангоута. Сделали временные мачты из всяких кусков и обломков и связали их шнурками от ботинок, но он и их потерял в воскресном шторме.

— Это ерунда, — сказал адмирал, — главное, что вы доставили его сюда. Девяносто семь тысяч долларов, ха-ха! Я лично распоряжусь, чтобы вам выдали всё, что нужно. А теперь расскажите о своем плаваньи. Для начала — самое важное.

— Хорошо, сэр. Я не смог настичь Норфолк в Атлантике, как надеялся, но к югу от Фолклендских островов я вернул пакетбот, который они захватили, "Данаю"...

— Я знаю. Ваш коммандер-доброволец, как там его?

- Пуллингс, сэр. Томас Пуллингс.

— Да, капитан Пуллингс. Он заходил пополнить запасы дров и воды, прежде чем отправиться домой. К концу месяца он уже был в Плимуте, летел как на крыльях, преследуемый три дня и три ночи тяжелым приватиром. Но скажите-ка мне, Обри, я слышал, на борту этого пакетбота было два сундука с золотом, каждый из которых можно поднять только вдвоём? Их, я полагаю, вам не удалось отбить?

- Боже мой, нет, сэр. Американцы переправили всё до последнего пенни на "Норфолк" в течение часа после захвата. Тем не менее нам удалось перехватить некоторые конфиденциальные бумаги.

После этих слов возникла пауза. Пауза, которая показалась капитану Обри крайне неприятной. Нежелательный провал. Взлом потайной бронзовой шкатулки показал им, что эти бумаги на самом деле представляли собой деньги, огромные деньги, хотя и не в таком явном виде как монеты. Это была неофициальная информация, полученная им случайно, в качестве друга Мэтьюрина, а не его капитана. И настоящим хранителем на самом деле был Стивен, чьё начальство в разведке указало, где найти шкатулки и что с ним делать.

Ему не сказали, зачем эта шкатулка, но не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться: столь огромная сумма, в такой анонимной и свободнообращающейся форме, предназначена как минимум для свержения правительства. Очевидно, что капитан Обри не мог открыто говорить об этом, за исключением того крайне маловероятного случая, если бы адмирал был в курсе дела и сам завел разговор. Но Джеку не нравилось это утаивание, было в нем что-то хитрое, нечестное и подлое, и молчание становилось для него все более гнетущим до тех пор, пока он не понял, что на самом деле мысли сэра Уильяма заняты переводом девяноста семи тысяч долларов в фунты и делением результата на двенадцать огрызком карандаша на углу донесения.

— Прошу прощения, я на минутку, - сказал адмирал, с просиявшим лицом отрываясь от созерцания полученной суммы. - Мне нужно помочиться.

Адмирал скрылся на кормовом балконе, и, дожидаясь его возвращения, Джек вспомнил свой разговор со Стивеном, который у них состоялся, когда "Сюрприз" приближался к эскадре.

В силу характера и избранной профессии, Стивен был чрезвычайно замкнут. Они никогда не говорили об этих векселях, облигациях и банкнотах и прочем, пока не стало ясно, что в ближайшие несколько часов Джека вызовут на флагман. Тогда, укрывшись на кормовой галерее фрегата, Мэтьюрин произнес:
- У всех на слуху четверостишье

Напрасно герои могут сражаться, а патриоты бесноваться;
Если золото тайну от подлеца к подлецу иссушает [1].

Но сколькие знают об этом?

- Только не я,- сказал Джек, от души рассмеявшись.

- Так мне просветить тебя?

- Будь так добр, - сказал Джек.

Стивен, держа вахтенное расписание как воображаемый свиток, со значительным видом продолжил:

- О вексельный кредит! О лучший из лучшайших!

Коррупции он крыльев придает легчайших!

Один лишь листик армии поднимет,

Или к дальним берегам сенат задвинет.

Возможностей мильён невидимый лоскут в себе несет,

В тиши он покупает королеву иль короля продает...

— Вот бы кто-нибудь попытался подкупить меня, — сказал Джек. — Когда я думаю о состоянии своего банковского счета у Хорсов, то готов переправить на дальние берега сколько угодно сенаторов всего за пятьсот фунтов. А за тысячу — так и весь совет Адмиралтейства.

- Не сомневаюсь, ты смог бы, - продолжил Стивен. - Но ты понимаешь, что я имею в виду? На твоём месте я бы умолчал об этой несчастной бронзовой шкатулке и лишь вскользь упомянул о некоторых конфиденциальных бумагах, чтобы успокоить свою совесть. Я пойду с тобой, если можно, и если адмирал проявит излишнюю любознательность, то смогу обстенить паруса.

Джек с умилением посмотрел на Стивена: доктор Мэтьюрин свободно говорил на латыни, греческом и полудюжине современных языков, но оказался совершенно неспособен освоить английский жаргон или сквернословие, не говоря уж о морских терминах, без которых не обойтись на борту корабля. Джек подозревал, что Стивен до сих пор путает бак с ютом.

- Чем меньше ты об этом скажешь, тем лучше, - добавил Стивен. - Мне бы хотелось...
Но на этом он остановился. Он не закончил фразу словами, что ему хотелось бы никогда не видеть этих бумаг, и не иметь с ними никаких дел, но это было так. Деньги, хотя и необходимые в некоторых случаях, плохо влияли на разведку. Со своей стороны, он никогда не имел дел с "бирмингемскими фартингами". И такая огромная, чудовищная сумма денег может очень плохо сказаться, ставя под угрозу всех, кто с ней соприкасается.

— Уж не знаю почему, Обри, — сказал адмирал, возвращаясь, — но похоже, теперь я бегаю в гальюн после каждого стакана. Может, это старость, и ничего не поделаешь, а может, какие-нибудь из этих новых пилюль могли бы помочь. Я бы проконсультировался с вашим хирургом, пока "Сюрприз" на ремонте. Я слышал, он именит, его приглашали к герцогу Кларенсу. Но оставим это, продолжайте, Обри.

- Да, сэр. Не обнаружив "Норфолк" в Атлантике, я последовал за ним в Южное море. У архипелага Хуан Фернандес мы ничего не обнаружили. Но немного погодя я узнал, что им удалось посеять панику среди наших китобоев вблизи побережья Чили и Перу и на Галапагосах. Поэтому я последовал на север, по пути отбив один из захваченных кораблей, и достиг островов вскоре после его отплытия оттуда. Но снова я получил довольно точную информацию о том, что противник следует к Маркизским островам, где его капитан намеревался основать колонию, а по пути перехватить полдюжины китобойных судов, промышляющих в тех водах.

Так что я последовал на запад, и тут я сокращу затянувшийся рассказ: после нескольких недель довольно приятного плавания, когда мы шли точно по следу - нам попадались его бочки из-под говядины - мы попали под крайне неприятный шторм - неслись с голыми мачтами день за днём. Мы его пережили, а он - нет. Мы нашли обломки "Норфолка" на коралловом рифе вблизи неизвестного острова к востоку от Маркизского архипелага. Не буду утруждать вас выслушиванием подробностей, сэр, скажу лишь, что выживших мы взяли в плен и как можно скорее направились к мысу Горн.

- Отличная работа, Обри, просто великолепно! Боюсь, ни славы, ни денег с "Норфолка" тебе не достанется, его постигла божья кара, и это самое главное. И я полагаю, вы получите деньги за пленных. И, конечно, есть еще ваши восхитительные призы. Нет, в целом, я весьма удовлетворён результатами экспедиции. Мои поздравления. Давайте выпьем по стаканчику эля. Из моих запасов.

- Весьма охотно соглашусь, сэр. Но мне ещё нужно кое-что рассказать вам о пленных. С самого начала капитан Норфолка повёл себя очень странно: в первую очередь он заявил, что война закончилась...

- Весьма возможно. Вполне допустимая военная хитрость.

- Да, но были и другие странности, например, его увёртки, которые я не мог понять, пока не выяснил, что таким образом, что вполне естественно, он пытается спасти часть своего экипажа. Некоторые из его матросов дезертировали с нашего флота, а некоторые даже участвовали в мятеже на "Гермионе"...

- На "Гермионе"! - воскликнул адмирал, и на его побледневшем лице промелькнул гнев при воспоминании о том злосчастном фрегате и ещё более злосчастном мятеже, когда его экипаж расправился со своим жестоким капитаном и большинством офицеров и передал корабль врагам на испанском Мэйне. - Тогда был убит мой юный кузен, сын Дрого Монтагю. Они сломали ему руку, а затем изрубили на куски. Ему было всего тринадцать лет, а уже такой одаренный юноша, что большего и желать трудно. Проклятые трусливые негодяи!

- Мы с ними намаялись, сэр. "Сюрприз" ветром отнесло от острова, и кое-кому пришлось настучать по голове.

- Это избавит нас от необходимости вешать их. Но хоть кого-то вы оставили, я надеюсь?

- О да, сэр. Сейчас они на китобое, и я был бы очень благодарен, если бы их переправили оттуда как можно скорее. У нас нет других шлюпок кроме моей гички, а мои немногочисленные морские пехотинцы уже вымотались до предела, сторожа пленных вахту за вахтой.

- Их нужно отправить сразу на виселицу! - воскликнул Адмирал, дёргая колокольчик. - О, как радостно мне будет видеть их болтающимися на рее, эту собачью падаль! Вы должны завтра прибыть вместе с Джейсоном, и тогда у нас будет достаточно капитанов, что бы устроить трибунал.

У Джека сжалось сердце. Трибуналы он ненавидел. А ещё больше он ненавидел отправлять людей на виселицу. Кроме того, Обри хотел выйти в море, как только пополнит запасы воды и продовольствия для плаванья домой. И при явной нехватке старших офицеров в Бриджтауне, он подумал, что смог бы отплыть через два дня. Но протестовать нет смысла. Секретарь и флаг-лейтенант адмирала тоже сидели в каюте, приказы уже отданы, и стюард внес в кабинет бутылки с элем.

Напиток оказался невыносимо шипучим и к тому же тёплым. Но как только все распоряжения были отданы, адмирал с явным удовольствием большими глотками опустошил стакан, после чего мрачное выражение покинуло его постаревшее лицо. После долгой паузы, во время которой слышались только тяжёлые шаги морских пехотинцев и звук отваливающих шлюпок, он сказал:
- Последний раз я видел вас, Обри, на ужине у Данганнона в Дефиансе, после которого мы играли тот отрывок из Глюка в Ре миноре. С тех пор я не имел удовольствия послушать музыку, кроме той, что играю сам себе. Кают-компания здесь представляет из себя жалкое сборище: дюжина пищит на немецких флейтах и все фальшивят. Им только на еврейской арфе [3] играть, а мичманов голоса сломались уже давно, да в любом случае никто не может тут отличить "до" от "ре". Полагаю, у вас в Южных морях было то же самое?

- Нет, сэр. Мне больше повезло. Мой корабельный врач прекрасно играет на виолончели. Не один час мы музицировали дуэтом. А мой капеллан весьма одарён в плане обучению матросов пению, особенно Арне и Генделя. Когда я командовал "Вустером" в Средиземном море не так давно, он научил их одной из лучших ораторий из "Мессии" Генделя.

- Хотелось бы мне это услышать, - сказал адмирал. Он наполнил стакан Джека и продолжил: - Ваш врач прямо настоящее сокровище.

- Он мой лучший друг, сэр. Мы плаваем вместе уже больше десяти лет.

Адмирал кивнул.
- Тогда я буду счастлив, если Вы приведёте его сегодня вечером. Мы можем вместе расправиться с ужином, а после немного помузицируем. И если он не будет возражать, я бы получил у него небольшую врачебную консультацию. Хотя, возможно, это неуместно. Я знаю, что эти учёные господа придерживаются строгого этикета между собой.

- Полагаю, сначала ваш врач должен дать своё согласие, сэр. Возможно, они знакомы, и это будет не более, чем формальность. Мэтьюрин сейчас здесь на борту, и если вы хотите, я переговорю с ним перед встречей с капитаном Гулом.

— Вы собираетесь нанести визит капитану Гулу? — спросил сэр Уильям.

— Да, сэр. Он старше меня в капитанском списке на добрых шесть месяцев.

- Ну что ж, пожелайте ему счастья. Он совсем недавно женился. Его можно было бы считать достаточно благоразумным, в его-то возрасте, но он женился. И его жена на борту.

- О Господи, - воскликнул Джек. - Я и понятия не имел. Конечно, я пожелаю ему счастья... И он взял её на борт?

- Да, чахлая хрупкая женщина с пожелтевшей кожей. Приехала из Кингстона на несколько недель, чтобы оправиться от лихорадки.

Сердце и мысли Джека были наполнены мыслями о своей жене Софи, и он сильно хотел, чтобы она тоже была на борту, поэтому он упустил смысл слов адмирала, пока наконец не услышал: - Будь с ними повежливей, когда найдешь. Эти медики очень независимая и упрямая каста, и не стоит им перечить перед тем, как тебе дадут лекарство.

- Да, сэр, - согласился Джек. - Я буду учтив, как воркующий голубок

- Поросенок, Обри: молочный поросенок. Голуби не сосут молоко.

- Хорошо, сэр. Скорее всего я их застану за обсуждением медицинских проблем.

И Джек не ошибся. Мистер Уотерс показывал доктору Мэтьюрину некоторые свои зарисовки наиболее типичных случаев проказы и слоновой болезни, с которыми ему пришлось столкнуться на острове. Что примечательно, картинки были отлично прорисованы и хорошо раскрашены: когда Джек вошёл, чтобы передать послание, то мельком взглянул на них и поспешил удалиться, чтобы перекинуться словечком с адмиральским секретарём, прежде чем нанести обязательный визит к капитану Гулу.

Мистер Уотерс закончил описание последнего рисунка с изображением слоновости нижней конечности, убрал его в папку и сказал:
- Я уверен, вы заиетили, что многие люди, связанные с медициной страдают ипохондрией, доктор Мэтьюрин.
Эти слова были произнесены с вымученной улыбкой, делая совершенной очевидным, что это заранее подготовленная фраза. Стивен ничего не ответил, и доктор продолжил:
- Я не исключение, и могу предположить, что моё поведение выглядит навязчивым. У меня здесь опухоль, - приложив руку к боку сказал он. - Которая вызывает у меня много сомнений. На этой станции толковых врачей нет, а мои помощники – вообще бестолочи, я был бы очень признателен, если бы вы высказали своё предположение о её характере.

- Капитан Обри, сэр, чем могу быть полезен? - спросил секретарь, широко улыбаясь.

- Будет очень любезно с вашей стороны, если вы передадите сумку с почтой для "Сюрприза", - попросил Джек. - Мы уже очень давно не имеем никаких вестей из дома.

- Почта для "Сюрприза"?..- неуверенно выговорил мистер Стоун. - Вряд ли, но уточню у клерков. Нет, увы, - сказал он, вернувшись. - С большим сожалением вынужден сообщить, что для "Сюрприза" ничего нет.

- Вот как? - сказал Джек, выдавив улыбку. - Это не страшно. Может у вас есть газеты, возможно они дадут мне представление о том, как обстоят дела в мире, потому что, очевидно, вы слишком заняты этим чёртовым трибуналом, чтобы рассказать мне о событиях последних нескольких месяцев.

- Вовсе нет, - возразил мистер Стоун. - У меня не отнимет много времени рассказ о том, что дела у нас идут всё хуже и хуже. У Бонапарта на каждой верфи строятся новые корабли, быстрее, чем когда-либо. И быстрее, чем когда-либо наши выходят из строя из-за непрерывной блокады и постоянном нахождении в море. У него хорошо организована разведка, и он сеет рознь между союзниками. Не то чтобы им нужно было его одобрение для ненависти и недоверия друг к другу, но вызывает восхищение, с какой точностью ему удаётся наносить удары в наши болевые точки, как будто он лично подсматривает в замочную скважину или подслушивает под столом Совета.

Разумеется, наша армия достигла определенных успехов в Испании, но вот сами испанцы... хотя, сэр, я уверен, вам известно об испанцах. И в любом случае, маловероятно, что мы продолжим оказывать поддержку этим людям или даже платить за свою часть военной компании. У меня есть брат в Сити, и он сказал, что акции никогда не падали так низко, торговля остановилась, люди приходят на биржу с угрюмым видом, пряча руки в карманы: золота совсем не осталось. Вы идёте в банк, чтобы снять деньги, деньги, которые вы положили туда в гинеях, и всё что они дают вам - это бумажки, почти все ценные бумаги не имеют никакой ценности на рынке. Например, ежегодный доход по акциям "Южных морей" [4] упал до пятидесяти восьми с половиной! Даже акции "Ост-Индской" упали до пугающей отметки, как и казначейские обязательства...

В начале года разговоры о мире заставили цены подняться и дела оживились, но все снова замерло, когда слухи не подтвердились. Процветает лишь земледелие, при пшенице-то за сто двадцать пять шиллингов за квартер [5], но земли теперь не получишь ни за какие деньги. Зато сейчас на, скажем, пять тысяч фунтов можно накупить столько акций, сколько до войны хватило бы на неплохое поместье. Вот вам парочка газет и журналов, они расскажут обо всех подробностях и окончательно погрузят в уныние.
— Да, Биллингс, — обратился он к клерку, — что такое?

- Сэр, хоть у нас и нет почты для капитана Обри, - сказал Биллингс. - Но Смэйлпис говорит, что кто-то интересовался им. Чернокожий. И он думает, что у этого человека может быть для него сообщение. Или даже письмо.

- Раб? - спросил Джек.

- Раб? - крикнул Биллингс, насторожив слух в ожидании ответа. Немного погодя уточнил: - Нет, сэр.

- Моряк? - предположил Джек.

Нет, не моряк. И когда наконец Смэйлпис в крайнем смущении бочком проник к ним в каюту и начал неразборчиво бормотать, выяснилось, что неизвестный чернокожий оказался довольно образованным человеком. Сначала он интересовался "Сюрпризом" в общем, в основном среди тех, кто сходил на берег, когда в Бриджтаун пришла первая эскадра. Потом, когда узнали, что фрегат в этих водах, стал интересоваться именно капитаном Обри.

- Я не знаю образованных чернокожих, - произнес Джек, покачав головой. Вполне возможно, что в Вест-Индии адвокат мог нанять негра в качестве клерка, а дела Обри дома были в столь критическом состоянии, что не исключена возможность того, что клерк мог подать против Джека иск. Но это можно было сделать только на берегу, и Джек сразу решил оставаться на борту на протяжении всего своего пребывания здесь. Он взял газеты, поблагодарил мистера Стоуна и его клерков и вернулся на квартердек. Там он обнаружил своего мичмана, который выглядел довольно убого среди блестящих юношей с флагмана, но с упоением пичкал их умопомрачительными байками о мысе Горн и далёком Южном море. Джек подошёл и обратился к нему:
- Мистер Уильямсон, передайте моё почтение капитану Гулу и сообщите, что я хотел бы навестить его через десять минут.

Мистер Уильямсон вернулся с ответом, что визит капитана Обри никак не помешает, и от себя прибавил наилучшие пожелания от капитана Гула. Мичман так любил своего капитана, что чуть не сделал их "самыми наилучшими", но в последний момент чувство меры его остановило.

Всё это время Джек провёл в непринуждённой позе, как то позволяло его положение, перегнувшись через кормовой поручень правого борта и глядя вниз. Он разрешил своим гребцам подняться на борт и в шлюпке остался только писарь, оживлённо болтающий со своим невидимым другом через открытый порт нижней части палубы.

В средней части корабля стояли несколько моряков и поглядывали в сторону кормы, как это бывает свойственно бывшим товарищам по плаванию, которые хотят чтобы их узнали. И раз за разом он прерывал свой разговор с с первым лейтенантом и флаг-лейтенантом, громко окликая:
- Саймондс, как поживаешь? Максвелл, как успехи? Химмельфарт, я вижу ты снова здесь?
И каждый раз названный отвечал ему улыбкой и кивком, приложив костяшки пальцев ко лбу или снимая шляпу.

Вскоре к форлюку подошли Баррет Бонден и его брат с "Неудержимого", и Джек заметил, что оба посмотрели на него не только с особым вниманием, но и, что было необычно, немного удивлённо и даже с хитрым выражением лица, которое он более-менее явно замечал на лицах матросов флагмана, кому довелось плавать с ним ранее. Он не мог понять в чем дело, но прежде чем он задумался над этим, время ожидания подошло к концу, и он спустился по трапу и направился к капитанской каюте.

По собственной воле капитан Гул ни за что бы не стал принимать капитана Обри. В том давнем происшествии с рубцом мичман Гул повел себя подло и постыдно: он сыграл существенную, пусть и второстепенную, роль в краже, съел не меньше других, а когда их вызвали к капитану Дугласу, отрицая свою причастность, все же всех выдал. Это была жалкая участь, и он никогда так и не простил Джека Обри. Но у него не было выбора: по части официальных визитов флотский этикет был очень строг.

- Мне бы не хотелось принимать его, и тем более представлять его тебе, - сказал Гул жене. - Но таковы правила службы. Скоро он появится здесь, и пробудет не меньше десяти минут. Я не буду предлагать ему выпить, и он не станет засиживаться. Он пьёт слишком много, как и его друг Дандас, ещё один, кто не может удержать свою бриджи. Кстати, насколько я знаю, у того с полдюжины бастардов. Так что это одного поля ягоды и птицы равного полёта. Вот оно - падение общества, - последовала пауза. - А посмотришь на него сейчас, и не подумаешь, что когда-то он считался красавцем. И, наверное, тогда... Тихо, вот и он.

Джек не забыл ни рубец капитана Дугласа, ни впечатляющие последствия его кражи. Тогда они показались катастрофическими, но на самом деле вряд ли он мог бы провести время с большей пользой. Полгода в качестве простого матроса принесли ему глубокое знание повседневной жизни нижней палубы, всех ее пристрастий и предубеждений. Не забыл он и Гула.

Но он забыл детали поведения Гула, и хотя Джек помнил его как человека, доставляющего неудобства, Обри не питал к нему зла. И действительно, он вошёл в капитанскую каюту с радостным предвкушением встречи со старым товарищем. Он искренне поздравил Гула с недавней женитьбой, улыбнувшись обоим супругам, чем ещё больше утвердил положительное мнение о себе миссис Гул. Она не сочла удивительным то, что его считали красавцем. Даже сейчас, хотя его обветренное, утратившее красоту юности лицо было покрыто шрамами и сказывался лишний вес, он не выглядел обрюзгшим. От него веяло мощью и в его повадках было что-то львиное, и он уверенно возвышался над Гулом, не отличающимся особыми качествами. А голубые глаза гостя, которые казались синими на фоне загорелого лица цвета красного дерева, выражали добродушие человека, который рад приятной компании.

- Я преданный сторонник брака, мадам, - сказал Джек.

- В самом деле? - ответила миссис Гул, чувствуя, что от неё требуется нечто большее. - Кажется я имела удовольствие познакомиться с миссис Обри перед тем как покинуть Англию, у леди Блад.

- И как она? - воскликнул Джек, и его лицо засияло от радости.

- Надеюсь, я говорю о той самой леди, сэр, - нерешительно ответила миссис Гул. - Высокая, с золотистыми волосами, убранными вот в такую причёску, серые глаза и чудесный цвет лица, синее платье в полоску с длинными рукавами, собранными здесь...

- Давайте по сути, миссис Гул, - прервал её муж.

- Это точно Софи, - сказал Джек. - Я уже целую вечность не получал вестей из дома, находясь по ту сторону мыса Горн... я бы всё отдал, чтобы услышать хоть словечко от неё. Прошу, расскажите мне, как она выглядит, о чём она говорила, я полагаю детей с ней не было?

- Только маленький мальчик, прелестный малыш, но миссис Обри рассказывала адмиралу Сойеру, что дочери болели ветрянкой, но сейчас уже всё позади, и она даже позволила капитану Дандасу покатать их на своём катере.

- Благослови их Господь, - воскликнул Джек, присаживаясь рядом с ней, после чего между ними состоялся разговор на тему ветрянки, её безобидного и даже полезного действия, необходимость перенести её в раннем возрасте, и не обойдя стороной вопросы кори, крупа, крапивницы и стоматита, пока склянки флагмана не напомнили ему, что пора вернуться на "Сюрприз" за скрипкой.

Заболевания, которые обсуждали доктор Мэтьюрин и доктор Уотерс были совсем другого уровня сложности. Но наконец Стивен встал, поправил манжеты и сказал:
- Рискну предположить, хотя и с некоторой оговоркой, что опухоль не злокачественная, и мы далеки от того заболевания, которое вы имели ввиду. Ещё дальше мы от развивающихся метастазов. Храни Господь от них, но это всего лишь чревная тератома. Однако, она неудачно расположена и её нужно удалить как можно скорее.

- Конечно, уважаемый коллега, - сказал Уотерс, с выражением неимоверного облегчения на лице. - Как можно скорее. Я так благодарен вам за ваш совет!

- Я не любитель вскрывать брюшную полость, - заметил Стивен, оценивающе рассматривая вышеназванный живот, как мясник, который решает, какой кусок лучше отрезать. - И, конечно, при таком расположении опухоли мне нужен ловкий ассистент. Среди ваших помощников есть подходящие?

- Все они безответственные пьяницы, оба они пустоголовые неграмотные костоправы. Я должен быть в большом отчаянии, чтобы позволить кому-нибудь из них прикоснуться ко мне.

На некоторое время Стивен задумался: довольно сложно в полном согласии со своей совестью любить собратьев своих и на суше, что уж говорить, когда заперт с ними на тесном корабле, без возможности уединиться и избежать каждодневного общения или просто сохранить видимость вежливого общения. Очевидно Уотерсу не удалось совершить этот важный флотский трюк. Стивен продолжил:
- У меня тоже нет помощника. Старший канонир в приступе сумасшествия убил его у берегов Чили. Но наш капеллан, мистер Мартин, обладает достаточными познаниями в области хирургии и физиологии. Он выдающийся натуралист, и мы вместе препарировали не одно тело, как теплокровное, так и холоднокровное. Но насколько мне известно, он ещё не участвовал во вскрытии брюшной полости живого человека, но я уверен, ему это понравится. Если вы хотите, я попрошу его зайти. В любом случае мне нужно вернуться на корабль за виолончелью.

Стивен преодолел запутанные трапы «Ирризистебла», заблудившись всего один или два раза. Наконец он появился на освещённом яркими лучами солнца квартердеке. На некоторое время он остановился, щурясь, и затем, надев очки с синими стеклами, увидел, что по левому борту прямо-таки столпотворение маркитантских лодок и возвращающихся из увольнительной матросов. Флаг-лейтенант, склонившись над поручнем, жевал леденец из сахарного тростника и торговался за корзину лаймов, гуавы и гигантский ананас. Когда всё это подняли на борт, Стивен обратился к нему:
– Уильям Ричардсон, рад тебя видеть, не подскажешь, где сейчас капитан?

- Отчего же, доктор? Он вернулся на корабль сразу после пяти склянок.

— Пяти склянок...— повторил Стивен. — Точно, он говорил что-то про пять склянок. Меня снова будут упрекать в непунктуальности. Ой-ой, что же делать?

- Не терзаться такими мыслями, сэр, - ответил Ричардсон.

- Я домчу вас на ялике, это совсем не далеко, к тому же я с радостью увижусь со своими старыми товарищами. Капитан Пуллингс сказал мне, что Моуэт сейчас у вас первым лейтенантом. Господи, подумать только - старина Моуэт - первый лейтенант! Но, сэр, вы не первый, кто интересовался капитаном Обри. Человека, который только что снова поднялся на борт, интересует тот же вопрос. Вот он, - добавил Ричардсон, кивая головой в сторону левого прохода, где высокий молодой чернокожий человек стоял среди группки моряков.

Стивен узнал их всех - со всеми ними он плавал в прошлом. Большинство из них были ирландцами, и все они были католиками. Стивен заметил, что все они смотрели на него с выражением забавного любопытства. И, одновременно, почтительно уговаривали чернокожего пройти в корму. И прежде чем Стивен успел поздороваться, выбирая между "здорово, ребята и "рад вас видеть", юноша начал двигаться в сторону квартердека. Он был одет в простой костюм табачного цвета, тяжелые тупоносые башмаки и широкополую шляпу. В его облике было что-то от квакера или семинариста, но необычайно сильного и атлетически сложенного семинариста, подобно тем, из западной Ирландии, которых можно встретить гуляющими по улицам Саламанки. И точно в духе ирландского семинариста он, подняв шляпу, обратился к Стивену:
- Доктор Мэтьюрин, сэр, я полагаю?

- Он самый, сэр, - сказал Стивен, отвечая на приветствие. - Он самый, к вашим услугам.
Он говорил немного невпопад. Юноша стоял без шляпы, под палящим солнцем и ему было наплевать на это. Перед ним как будто явился образ Джека Обри, помолодевшего на двадцать лет, сбросившего несколько стоунов и почерневшего на солнце. Не важно, что голову юноши покрывала плотная шапка кучерявых чёрных волос, полная противоположность длинных жёлтых прядей Джека, и не важно, что его нос был совсем не греческой формы. Но вся его сущность, его личность, его осанка были до боли знакомы Стивену. И даже было что-то в наклоне его головы, когда он поприветсвовал доктора, подняв на него скромный почтительный взгляд.
- Умоляю, сэр, давайте вернём на место наши шляпы, при всей моей любви к солнцу, сейчас оно печёт очень сильно, - взмолился Стивен. - Полагаю, у вас дело к капитану Обри?

- Да, сэр, эти люди сказали мне, что вы можете сказать, смогу ли я вообще увидеться с ним. Я слышал, к его кораблю не допускаются лодки. Но, к слову, у меня есть письмо для него от миссис Обри.

- В самом деле? - сказал Стивен. - Тогда пойдёмте со мной, и я отведу вас к нему. Мистер Ричардсон, вы не против ещё одного пассажира? Мы можем чередовать работу вёслами, раз вес стал больше.

Переправа прошла в относительной тишине: Ричардсон был занят вёслами, а чернокожий юноша имел столь редкий для его возраста дар находиться в тишине без чувства неловкости. И Стивен погрузился в размышления о переменах в жизни его самого близкого друга. Тем не менее, он спросил:
- Надеюсь, с миссис Обри всё хорошо?

- Настолько хорошо, сэр, насколько этого можно пожелать, - ответил юноша, с той внезапной вспыхивающей улыбкой, которая появляется только у обладателей таких угольно-черных лиц и белоснежных зубов.

"Как бы мне хотелось, чтобы ты был прав, мой юный друг", - про себя подумал Стивен. Он хорошо знал Софи и относился к ней с нежной любовью. Но он знал, что она была сообразительной и проницательной, и в некоторой степени подвержена приступам ревности и сопутствующим ей страданиям, которые вполне уживались с общим благополучием. И, не будучи ханжой, она оставалась абсолютно целомудренной, не загоняя себя в какие-либо рамки.

Молодой человек не стал неожиданностью на "Сюрпризе". Слухи о его прибытии дошли до каждого члена команды, за исключением капитана, и, поднявшись на борт, он очутился в атмосфере дружелюбного, замаскированного для приличия, но всё равно ощущаемого любопытства.

- Не подождёте здесь, пока я посмотрю, свободен ли капитан? - спросил Стивен. - А за эти секунды мистер Моуэт покажет вам всякие тросы.

- Джек, - сказал он, войдя в кабинет. - Послушай, у меня странные новости: у адмирала на борту я встретил приятного молодого чернокожего парня, который интересовался твоим местонахождением. И он с полной искренностью заверил меня, что у него есть письмо для тебя от Софи, поэтому мне пришлось взять его с сбой.

- От Софи?! - воскликнул Джек.

Стивен кивнул и продолжил, понизив голос:
- Дружище, ты меня извини, но ты можешь быть удивлён видом посланника. Не показывай удивления. Так мне привести его?

- Да, конечно.

- Добрый вечер, сэр, - сказал юноша, глубоким, чуть дрожащим голосом, протянув письмо. - Когда я был в Англии, миссис Обри попросила меня передать ВАМ это, или кому-либо, кто вызывает доверие, но я уплыл ещё до того, как ваш корабль причалил.

- Я действительно очень обязан вам, сэр, - ответил Джек, тепло пожимая ему руку. - Умоляю, присядьте. Киллик, Киллик, зайди. Принеси бутылку мадеры и воскресный пирог. Мне очень жаль, что я не могу принять вас лучше, сэр, дело в том, что я должен провести вечер у адмирала, но может вы не откажетесь отужинать со мной завтра?

Разумеется всё это время Киллик подслушивал за дверью и был готов. Он и его темнокожий напарник Том Бёрджесс сразу же вошли, являя собой впечатляющий кортеж, показывающий, что они могут справляться не хуже дворецких и лакеев, прислуживающих на суше. Но желание Тома как следует рассмотреть посетителя, который сидел отвернувшись от него, было так велико, что они столкнулись друг с другом, когда наливали вино. Когда "проклятые увальни" удалились, пришибленные, и они снова остались в одиночестве, Джек внимательно посмотрел в лицо молодого человека. Оно было удивительно знакомым: он точно раньше его видел.

- Прошу прощения,- сказал Джек, ломая печать. - Я только взгляну, нет ли там чего-нибудь срочного.
Нет, ничего срочного не было. Это была третья копия письма, направленного в один из тех портов, где "Сюрприз" мог оказаться по дороге домой. Верхняя часть письма сообщала об успехах Джека в растениеводстве, о затянувшемся судебном разбирательстве и ветрянке, нижняя - спешно написанным постскриптум, в котором говорилось, что Софи дала это письмо мистеру (неразборчиво) который направляется в Вест-Индии, и был настолько добр, что заглянул с визитом.

Обри поднял взгляд, и снова его посетило чувство, что это лицо ему знакомо. Но он сказал:
- Я вам весьма признателен за то, что вы доставили мне это письмо. Я надеюсь, в Эшгроу-коттедж всё в порядке?

- Миссис Обри сказала мне, что дети подхватили ветрянку, и она переживала за них, конечно. Но джентльмен, который там сидел, и чьё имя я не запомнил, сказал, что это вовсе не опасно.

- Мне кажется, моя жена не совсем правильно уловила ваше имя, сэр, - сказал Джек. - Во всяком случае, я не могу разобрать, что она пишет.

- Меня зовут Панда, сэр, Сэмюэль Панда. Моей матерью была Салли Мпута. Поскольку я направлялся вместе со святыми отцами в Англию, она захотела, чтобы я отдал вам это, - он вытащил пакет. - За этим я и прибыл в Эшгроу-коттедж, надеясь застать вас там.

- Бог ты мой, - сказал Джек, затем медленно начал вскрывать упаковку. Внутри лежал зуб кашалота, на котором он самолично выгравировал ЕВК "Резолюшн" под зарифленными парусами, ещё когда был совсем юным. Моложе, чем этот высокий юноша, сидящий перед ним. Также в посылке лежали небольшой пучок перьев и шерсть слона, связанные полоской леопардовой шкуры.

- Это талисман, охраняющий вас от кораблекрушения, - объяснил Сэмюэль Панда.

- Стихия милосердна, - автоматически ответил Джек. Они испытующе уставились друг на друга. Один нетерпеливо, а другой - выжидательно. В кормовой части корабля, что занимал Джек, зеркал было мало - только маленькое зеркальце для бритья в его спальне. Но в причудливом и замысловатом предмете интерьера, который подарила Стивену его жена Диана, и который в основном использовался как пюпитр, имелось большое зеркало на внутренней стороне крышки. Джек открыл его и они, став рядом друг с другом, стали молча, пристально сравнивать отражения, определяя сходство.

- Поразительно, - наконец выговорил Джек. - Я и понятия не имел, даже не предполагал...
Он снова сел.
- Я надеюсь, ваша мать в порядке?

— Всё хорошо, спасибо, сэр. Она в больнице Лоренсу-Маркеша, готовит африканские лекарства, которые некоторые пациенты предпочитают обычным.

Затем последовала пауза до тех пор, пока Джек снова не повторил: "О Господи...", продолжая крутить в руках китовый зуб. Мало что в море ещё могло поразить его, и он перенёс несколько ударов судьбы не потеряв присутствия духа. Но сейчас последствия его юности очень отчётливо предстали перед ним, застав его абсолютно врасплох.

- Могу я рассказать вам, что со мной было до приезда сюда, сэр? - спросил юноша, прерывая тишину своим глубоким мягким голосом.

- Разумеется. Пожалуйста, - ответил Джек.

- Мы переехали в Лоренсу-Маркеш сразу после моего рождения. Моя мать родом из Нвандве, это совсем рядом. Потом случилось так, что меня забрали Отцы, когда я был ещё совсем маленьким, и, как оказалось, очень болезненным. К тому времени моя мать вышла замуж за знахаря из древнего Зулу, конечно, язычника, потому они взяли меня на воспитание.

- Благослови их Господь, - сказал Джек. - Но Лоренсу-Маркеш в заливе Делагоа - разве не португальский город?

- Португальский, сэр, но город полностью населён ирландцами. Миссия пришла из самого графства Роскоммон и случилось так, что отец Пауэр и отец Бирмингем взяли меня в Англию с собой, где я надеялся найти вас, а потом в Индию.

- Хорошо, Сэм, - сказал Джек. - Ты желанный гость на моем корабле, уверяю. Теперь, когда ты нашёл меня, что я могу сделать для тебя? Случись это раньше, о чём я теперь могу лишь мечтать, всё было бы проще. Но как я сказал, я ничего не знал... Ты уже слишком взрослый для поступления на службу на флот, конечно, хотя, постой... ты никогда не думал о том, чтобы стать капитанским клерком? Ты можешь дорасти до должности казначея, и вообще жизнь у них довольно приятная. Я знавал кучу клерков, которые командовали подразделениями во время шлюпочных операций.

Некоторое время Джек горячо и подробно рассказывал об удовольствиях морской службы, но спустя некоторое время заметил во взгляде Сэма выражение вежливого изумления, тактичное и вполне уважительное, однако, этого оказалось достаточно, чтобы пресечь его излияния.

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Сэм, — и так великодушны, но я пришёл не для того, чтобы о чём-либо вас просить — кроме доброго слова и благословения.

— Конечно, ты это получишь — благослови тебя Бог, Сэм — но я хотел бы сделать для тебя что-нибудь более существенное, помочь в жизни. Но, возможно, я ошибаюсь — у тебя есть неплохое местечко, может ты работаешь на этих джентльменов?

— Нет, сэр. Конечно, я посещаю их, в основном, из чувства долга, особенно отца Пауэра с его хромой ногой, но это Миссия поддерживает меня.

— Сэм, только не говори мне, что ты папист, — воскликнул Джек.

— Мне жаль разочаровывать вас, сэр, — с улыбкой сказал Сэм, — но я, действительно, папист, и со временем надеюсь стать священником, если на то будет божий промысел. А пока я всего лишь церковный служка.

— Ясно, — подвел итог Джек, собираясь с мыслями, — один из моих лучших друзей — католик. Доктор Мэтьюрин — ты с ним встречался.

— Я уверен, он весьма учёный человек, — с поклоном ответил Сэм.

— Но скажи, пожалуйста, Сэм, — продолжил Джек, — чем ты занимаешься сейчас? И каковы твои планы?

— Что ж, сэр, как только придёт корабль, отцы отправятся в Миссию в Бразилию. Они берут меня с собой, хоть я и не посвящён в духовный сан — потому, что я говорю на португальском, и потому, что я чёрный. Они думают, что я лучше подойду для бесед с рабами-неграми.

— Уверен, ты справишься, — сказал Джек, — То есть...

Я уверен, что смогу сказать — один из моих друзей не только католик, но ещё и чёрный впридачу... — что такое, Стивен, в чём дело?

— Прошу прощения, что прервал вас, но вам пора отправляться к адмиралу. Моуэта очень беспокоит возможное опоздание. Гичка у борта, и моя виолончель уже там. Да, моя виолончель уже в гичке.

Джек с трудом сдержал едва не вырвавшееся проклятие, подхватил свою скрипку и сказал:
— Едем с нами, Сэм. Шлюпка доставит тебя на берег, и заберёт завтра, если ты пожелаешь осмотреть корабль и пообедать со мной и доктором Мэтьюрином.

Глава вторая

Каравелла "Носа Сеньора дас Несесидадес", старое судно с широкой кормой, воспользовалась дувшим к берегу ветром, чтобы подойти к Нидхам Пойнт, но, к несчастью, правым галсом. Сейчас она пересекала линию пенящейся воды, за которой прибрежный бриз превращался в пассат. Корабль привело к ветру, - пассат с норд-оста сильно накренил его и через шпигаты хлынули воды Карибского моря.

— Вот чёртовы салаги, — воскликнул Джек, — только бы всё обошлось.
— Там Сэм натягивает канат, — сказал Стивен, смотревший в подзорную трубу.

— Это не тот канат, — сказал Джек, изо всех сил сжимая руки.

Но так или иначе, каравелла каким-то образом выровнялась, выбрала снасти - паруса дико хлопали на ветру, и можно было увидеть, как носятся по палубе её моряки, обнимаясь и поздравляя друг друга и святых отцов. Потом судно осторожно увалилось под ветер, поймало пассат в бакштаг и исчезло вдали за мысом.

— Слава Богу, — сказал Джек. — Теперь им не понадобится поднимать паруса или менять галс до самого Пара, может даже, они доберутся туда, не потеряв ни единой души. Господи, Стивен, я никогда не видел ни подобного примера управления кораблем, ни такого явного небесного промысла. Это жуткое старое корыто вообще не должно было добраться до Бриджтауна, оно, и, несомненно, потонуло бы сейчас вместе со всем экипажем, если б не вмешательство Господа. То, что последние шестьдесят-семьдесят лет оно держится на плаву — это просто чудеса, непрерывная череда чудес. И всё же, я предпочёл бы, чтобы он отплыл на судне, которому не требуется неистовая помощь ангелов-хранителей денно и нощно.

— Он — прекрасный молодой человек, — заметил Стивен.

— А то нет? — сказал Джек. — Как я надеюсь, что юный Джордж станет таким же. Мне так радостно было слушать, как вы с ним щебечете на латыни, болтаете без умолку. Хотя, я заметил, что пастор Мартин, кажется, не так уж хорошо его понимал.

— Это потому, что бедняга Мартин привык к английскому произношению.

— А что не так с английским произношением? — недовольно спросил Джек.

— Да всё так, за исключением того, что его никто не понимает, кроме самих англичан.

— Я так не думаю, — сказал Джек. — А ты знаешь, что он может взять нижнее "фа", громко и безо всяких усилий? Голос — как орган.

— Конечно, я слышал. Это же я попросил его выдать нам "Сальве, Регина" на октаву ниже. От его голоса даже стол задрожал.

— Так и оно и было, да, да! Но всё же, хотел бы я, чтобы он не был таким чёрным.

— Знаешь, брат, нет ничего плохого в том, чтобы быть чёрным. Царица Савская была чернокожей, и красавицей к тому же, я уверен. Каспар, один из трёх волхвов, был чёрным. Святой Августин, епископ Гиппона, был африканцем, и у него тоже был сын, рождённый вне брака, как ты, наверняка, помнишь. Более того, когда привыкаешь видеть чернокожих, белые тела кажутся бесформенными, прямо-таки противными, это я очень хорошо помню по Великому Южному морю.

— И хотел бы я, — прости меня, Стивен, — чтобы он не был католиком. Это не в укор тебе, и вообще не о религии — нет, вполне возможно, что он тоже может быть спасён. Я имею в виду отношение к ним в Англии. Ты же помнишь Гордоновский бунт, и все эти слухи, что в безумии короля виноваты иезуиты, и многое другое. Кстати, Стивен, надеюсь, эти его Отцы не иезуиты? Мне не хотелось спрашивать напрямую.

— Конечно нет, Джек. Их давно запретили. Клемент XIV подавил их в семидесятых, и правильно сделал. Конечно, они пытаются пробраться обратно под тем или иным юридическим предлогом, и, осмелюсь сказать, скоро у них снова будут неприятности из-за того, что они десятками выгоняют из школ атеистов, но эти джентльмены совершенно ничего общего с иезуитами не имеют.

— Что же, очень рад. Но я думал о том, что если бы он был белым и протестантом, он мог бы стать адмиралом — мог бы поднять свой флаг! Парень с такими способностями — шустрый, живой, жизнерадостный, смышлёный, скромный, хорошо воспитанный — да ему сам бог велел быть моряком. Если бы у него был хоть один шанс — он проявил бы себя, и в кровавой войне, да в сезон лихорадок, он не упустил бы продвижения по службе, и может закончил бы службу с флагом Соединённого королевства на грот-брам-стеньге, полный адмирал флота!

— Но он чёрный, и католик, и он может стать епископом Африки, как святой Августин, может носить митру и посох. Он даже может стать епископом в Риме, папой Римским, надеть тройную тиару. Кроме того, Джек, ты должен учесть, что став папистом, он последовал примеру всех своих английских предков со времён, когда ирландские миссионеры научили их писать, читать и различать добро и зло, и до правления славной памяти Генриха VIII, всего несколько поколений назад.

Однако, Джек не казался особенно довольным. Спустя минуту, он сказал:
— Мне пора собираться на флагман. В десять начинается чёртово заседание трибунала.

— Мне тоже пора, — ответил Стивен. — Меня ждёт пациент.
По дороге к пристани Джек сказал:
— Но всё же, меня порадовало то, что ты говорил про этого вашего святого.

— Ты же знаешь, он и твой святой. Святого Августина признают даже новейшие церковные общины — всё-таки, он один из отцов Церкви.

— Тем лучше. То, что святой и отец Церкви мог иметь внебрачные связи — это, пожалуй, очень утешает.

— Пожалуй. Хотя, мне кажется, он тогда ещё не стал святым.

Некоторое время они шли молча, потом Джек сказал:
— Есть один вопрос, который я хотел задать Сэму, но как-то не получилось. Я почему-то не смог сказать: "Сэм, ты не упоминал в Эшгроу-коттедж, зачем хочешь повидаться со мной? "

— Он об этом не говорил, — ответил Стивен. — Я в этом уверен, как если бы сам там был. Он милый, открытый, искренний молодой человек, но он не глуп. Он совсем не глуп, и никогда не причинил бы тебе неприятностей.

— Даже если так, боюсь, Софи догадалась, глядя на его лицо, хоть он и чёрный, благослови его Бог. Ты ведь сразу понял, иначе бы не сказал, чтобы я не слишком удивлялся.

— Надо признать, вы с ним поразительно похожи.

— Послушай, Стивен, — неуверенно попросил Джек, — могу я попросить тебя упомянуть как-нибудь святого Августина для Софи? Она ревностная христианка. И ты же знаешь, ей очень не нравится подобная распущенность. Она совсем не склонна любить...

Тут вмешался ангел-хранитель с кляпом в руках, ибо он чуть не сказал "Диану".

Диана, кузина Софи и жена Стивена, временами, действительно, вела себя весьма вольно.
В этот момент другой ангел-хранитель помог ему с вдохновением, так что Джек продолжил почти без запинки.

— ... ей совсем не нравился Хинидж Дандас из-за его выводка маленьких бастардов, пока я не рассказал Софи, как я тонул, а он меня спас, когда мы были мальчишками.

— Конечно, вреда от этого не будет, — сказал Стивен.

Больше сказать он не успел — они приблизились к площадке, у которой швартовались шлюпки с военных кораблей, и среди них Бонден на прекрасном новом баркасе с фрегата.
Адмирал сдержал своё слово, и "Сюрприз" щедро снабдили припасами. Уже пополнили запасы воды, хлеба, говядины, доставили большую часть дров, а в полдень предполагалось прибытие пороховой баржи. Моуэт, первый лейтенант, казначей Адамс и весь экипаж были чрезвычайно заняты, но несмотря на это, им удалось найти время, чтобы украсить баркас, а гребцы баркаса потратили всё время, свободное от вахты, чтобы приукрасить себя, или хотя бы свою одежду.

Многим капитанам нравилось, чтобы гребцы их шлюпки носили единообразную одежду, иногда в соответствии с названием корабля — на "Изумруде", например — ярко-зелёные рубашки, на "Нигере" — всё черное, на "Арго" пользовались бледно-жёлтым цветом, а иногда в соответствии с личным вкусом капитана, но Джека такие вещи совершенно не интересовали, и он не отдавал на этот счет никаких приказов.

Однако, его команда взяла вопрос с форменной одеждой на себя, чувствуя обязанность поддержать честь корабля, — что было не так-то просто в Вест-Индиях, земле показного лоска и сверкающих белых гробниц, — и решила, что в сложившихся обстоятельствах лучше всего будет надеть шляпы с загнутыми широкими полями и трехфутовой лентой с вышитой надписью ЕВК «Сюрприз», концы которой трепетали на ветру, снежно-белые рубашки, не менее великолепные панталоны, плотно облегающие талию и расширяющиеся книзу, с красными и синими лентами, вшитыми в швы, заплести косицы до пояса (те, кого природа не наградила пышной шевелюрой, восполнили недостаток паклей), повязать черные шейные платки и обуть на огромные, расплющенные от постоянной беготни босиком ноги, изящные башмаки с бантами. В таком наряде они могли достойно отвезти своего капитана на заседание трибунала на "Неудержимом" (мероприятие, требовавшее полной парадной формы) но не могли сойти на грязный причал, рискуя испортить весь эффект, поэтому они наняли четверых туземных мальчишек управляться со сходнями и отталкивать шлюпку.

Сходни были короткими, но гребцы баркаса плавали с доктором Мэтьюрином не первый год, и хорошо знали о его способности оступаться на трапах, вываливаться из кормовых иллюминаторов и падать с причала, так что все они вытянули шеи, внимательно наблюдая, как он осторожно и неуверенно продвигается над полосой грязи.

Не то чтобы они, в данном случае, опасались за его жизнь, поскольку море здесь было совсем мелким, но во время отлива вода ужасно грязная, и шлёпнувшись в неё, он мог заляпать их одежду. Кроме того, если придётся его спасать — он непременно накапает на них. Этим утром Мэтьюрин казался совершенно не подходящей компанией для их капитана — в синем с золотом мундире Обри выглядел великолепно. На боку у него висела сабля, подарок общества Ллойда, в четвёртой петлице — медаль за битву при Ниле. Турецкая награда — бриллиантовый челенк — сверкал на великолепной шляпе с золотыми позументами, надетой поперёк, в стиле Нельсона. Он был вымыт и выбрит — как, впрочем, и всегда, даже в самых суровых условиях. Тщательно расчёсанные волосы, собранные сзади и перевязанные широкой чёрной лентой, были тщательно напудрены.

В противоположность Обри, доктор Мэтьюрин был, как обычно, небрит, и похоже, не посчитал нужным умыться. Он был одет в бриджи, расстёгнутые на одном колене, нелепые чулки и замызганный старый плащ, который его слуга дважды пытался выбросить. Кроме того, он, похоже, пребывал в уверенности, что причёсанный щёткой старый парик придаёт ему приличный вид.

— Может быть, сэр, — сказал Бонден, — доктору лучше бы вернуться назад, на корабль, на плоскодонке. Тут одна с овощами как раз задержалась. Он кивнул в сторону плоскодонного судна, похожего на корзинку, стоявшего у края причала, более устойчивого и подходящего перевозчика.

— Ерунда, — сказал Стивен, ступая на сходни. — Я отправляюсь на "Неудержимый". Они считают, что для меня эта погрузка, этот переход, как игра в кегли для собаки, — недовольно пробормотал он, переступая мелкими шажками.

Доска под его ногами дрогнула от лёгкого всплеска дальней волны, он пошатнулся издав слабый вскрик, но Джек подхватил его сзади под локти, поднял и перенёс через планширь в шлюпку, где сильные руки приняли его и передали, как мешок, на кормовое сидение.

Те же сильные руки помогли ему подняться вверх по трапу флагмана, оберегая, следя за каждым шагом, напоминая об осторожности и придерживая. К тому времени как Стивен добрался до кватердека, Джек, должным образом взошедший на борт, уже был встречен с подобающими церемониями и препровожден на корму. Однако там оказался мистер Бучер, бывший хирург "Норфолка", а теперь военнопленный.
— Добрый день, мистер Бучер, — сказал Стивен, — как любезно с вашей стороны прийти сюда. Я очень вам обязан.
У Бучера имелся необычайно богатый опыт, и хотя он не был особенно образованным и не обладал другими знаниями, кроме профессиональных, он владел таким даром диагностики, равный которому Стивену доводилось встречать редко.

— О, совсем нет, — ответил тот, — я так рад хоть немного отплатить вам за доброту, проявленную к бедному капитану Палмеру. — Он взял понюшку табака и добавил: — Мистер Мартин уже спустился вниз.

— Возможно, нам следует присоединиться к нему, — предложил Стивен.

— Полагаю, да, — ответил Бучер. — Но прежде, позвольте спросить, почему вы оперировали здесь вместо того, чтобы оправить больного в госпиталь? На Ямайке, с её вредными испарениями и жёлтой лихорадкой, я бы это понял, но в таком здоровом месте, как Барбадос...

— Видите ли, на самом деле, у него немного тяжёлый характер, и он перессорился почти со всеми своими коллегами-медиками, в том числе и с персоналом госпиталя.

— О, в таком случае я его понимаю. Кроме того, хоть в госпитале и намного удобнее оперировать, с выживаемостью всё иначе. По мне, так пусть он лучше будет в море. Я видел, как после ампутации за неделю умирает целая палата, в то время как несколько человек, которых пришлось держать на корабле из-за недостатка места, выжили. Некоторые всё ещё живы.

Пациент казался не особенно тяжёлым.
Он поблагодарил мистера Бучера за визит, поздравил с предстоящим освобождением — шведский корабль, который должен был доставить освобождённых под честное слово американских офицеров, встал на якорь этим утром — и передал привет друзьям в Бостоне. Но он знал, что вопрос, будет ли он жить, остаётся открытым и остро чувствовал беспристрастные оценивающие взгляды Бучера. Он прекрасно понимал, что тот уже вынес свой приговор, и говорил всё быстрее, пытаясь доказать, что эта оценка неверна, что он вполне хорошо себя чувствует, что проблема с его раной и повторяющимися приступами лихорадки не имеет особого значения.
— Доброкачественный гной, — сказал он, заглядывая в лица врачей, — просто доброкачественный гной. Я тысячу раз такое видел.

— Ну, что скажете, сэр? — спросил Стивен, когда они снова оказались на квартердеке.

— Да, сэр, — сказал Бучер, — как вы понимаете, это сепсис, но какой он примет оборот... Он взмахнул рукой, подчёркивая неопределённость, и добавил: — Если бы случились какие-нибудь военные победы, или он внезапно получил бы добрые вести, это могло бы изменить ситуацию к лучшему. Однако, при нынешнем положении дел, возможно, стоит подготовиться к неблагоприятному исходу. Я полагаю, вы не собираетесь использовать никаких радикальных средств?

— Не собираюсь. У него слабое телосложение, усугублённое сильной раздражительностью, неудовлетворённостью и семейными неурядицами. Давайте теперь посмотрим, как там капитан Палмер.

К этому времени трибунал отклонил запрос трёх заключённых о том, чтобы их дела рассматривались отдельно. Обвинения против каждого зачитали со всеми необходимыми, но ужасающе нудными повторами юридических терминов, и неторопливо работающий механизм, который в итоге приведёт их к повешению, пришёл в действие.

При этом, вопрос установления личности преступников почти не обсуждался. Описания всех мятежников с "Гермионы" были разосланы по всем портам:
"Джордж Норрис, помощник канонира, 28 лет, пять футов восемь дюймов, бледное лицо, длинные чёрные волосы, стройный, на правой руке отсутствует верхний сустав указательного пальца, слева на груди татуировка — звезда, вокруг правой ноги — девиз "Honi soit qui mal y pense". Ранен в руку пулей из мушкета".
"Джон Поуп, оружейник, 40 лет, пять футов шесть дюймов, светлая кожа лица сильно изрыта оспой, седые волосы, плотное телосложение, на правой руке вытатуировано сердце."
"Уильям Страчи, 17 лет, пять футов три дюйма, белый, тёмные волосы, плотное телосложение, на правой руке татуировка — имя и дата, 12 декабря. "

С такими подробными приметами обсуждать там было нечего, однако некоторые моряки утверждали, что уходили в плавание под псевдонимами, чтобы скрыться от долгов или от судебного распоряжения об алиментах, а обвинительное заключение с псевдонимами недействительно. Но этому не придали никакого значения — апелляции, которые могли бы пройти в Олд Бейли, в трибунале были бесполезны — так что, большинство обвиняемых подтвердили свою личность.

Однако ни один не признал своей вины — виноватых, конечно, нужно искать в другом месте, и некоторые не постыдились указать, где именно, и назвать активных мятежников. В данный момент Аарон Митчелл страстно убеждал суд, что как шестнадцатилетний юнга, он не смог бы сопротивляться двум сотням разъярённых матросов, его бы просто прибили безо всякой пользы, попытайся он противостоять им, и что он испытывал огромное отвращение к сдаче корабля испанцам, но был совершенно не в состоянии это предотвратить.

В его словах много правды, думал Джек — чтобы противостоять напору взрослых матросов, многие из которых впали в ярость и жаждали крови, как загнанные звери, молодому человеку потребовались бы необычайная сила и храбрость. Произошедшее переходило все границы — Хью Пигот, жестокий и властный капитан военного корабля превратил "Гермиону" в плавучий ад.

Вечером, в день перед мятежом, экипаж убирал марсели, и капитан проревел, что последний спустившийся с крюйс-марс-рея получит плетей. Порки Пигота так боялись, что двое, находившиеся на дальних конца рея - около бензелей с наветренной и подветренной стороны, на самом ноке, в попытке не опоздать, перепрыгнули через матросов, находившихся ближе к вантам и фордунам, не удержались и упали на квартердек. Когда Пиготу доложили, что они мертвы, тот ответил:
— Выбросьте этих недотёп за борт.

К несчастью для Митчелла, те же аргументы использовали многие, и каждое повторение всё сильнее ослабляло линию защиты. При этом оставалось фактом, что мятежники убили не только Пигота, но также первого, второго и третьего лейтенантов, судового казначея, врача, капитанского клерка, офицера морской пехоты, боцмана и юного мичмана, кузена сэра Уильяма, а корабль сдали врагу.

Выжившие плотник и старший канонир показали, что никого из матросов не заставляли криком, силой или, тем более, угрозой смерти присоединиться к мятежникам. Тем не менее, все они, один за другим заявляли, что не хотели этого, что их заставили, умоляя именем Бога принять во внимание, что они сопротивлялись, но тщетно. Некоторые из них говорили на удивление связно, некоторые, казалось, были неплохо осведомлены в юридических терминах и изводили свидетелей, напоминая, что они под присягой, а лжесвидетельство ведёт к смерти в этом мире и вечной гибели в мире ином. Но большинство обвиняемых, запуганные своим окружением и подавленные долгим тюремным заключением, только тупо и упрямо всё отрицали. Однако каждый защищал себя, и почти все они пытались спасти свои жизни, используя все свои силы, разум и умение, хотя понимали, что надежды на спасение почти не оставалось.

На самом деле, у них не было ни одного шанса. Судьи были категорически настроены против них, а дело решено ещё до начала судебного заседания. Даже не учитывая отвращение, которое вызывал этот мятеж, доказательства обвинения выглядели абсолютно убедительными. Для полной уверенности в исходе дела, двоим из них позволили доносить на других, пообещав сохранить жизнь.

Тем не менее, матросы всё ещё сопротивлялись, отбиваясь от множества обвинений, как будто их действия на самом деле могли повлиять на решение суда.

Джек серьёзно и внимательно слушал их и с каждым часом всё больше падал духом. Слева от него сидел капитан Гул, председатель трибунала, справа — седовласый коммандер, позади Гула — Берри с "Язона", а за ним — молодой моряк по фамилии Пейнтер, которого недавно произвели в коммандеры и назначили командовать шлюпом "Виктор".

Они сидели на судейских местах, все в синем и в золоте, с почти одинаковым мрачным и замкнутым видом, а перед ними, за столом, заваленным бумагами, располагался Стоун, обвинитель, которому помогали клерки. Стоун управлял этой игрой, и как бы отвратительна она ни была, в ней, как и во многих других, имелись свои сложные правила, одно из которых гласило: обвиняемому должны быть даны права говорить в свою защиту, допрашивать свидетелей и обращаться к суду, а значит, всё представление должно иметь вид честного и беспристрастного судебного разбирательства.

Участие в этом торжественном фарсе выглядело чем-то глубоко отвратительным, само присутствие на судебном заседании и наблюдение за безнадёжными попытками спастись — ужасающе непристойным. Положа руку на сердце, Джек не смог бы поклясться, что окажись он на месте юного Митчела, стал бы рисковать своей жизнью ради позорного капитана Пигота. Возможно и нашлись бы несколько человек, которые, на самом деле, оказались вовлечены в мятеж против воли, но определить их было совершенно невозможно. Кроме того, те, кто доносил на своих сообщников, клялись, что ни один из обвиняемых не отказался взять в руки оружие. Как хотелось Джеку дать себе волю и сгоряча перебить их всех, однако, долг предписывал ему смирно сидеть среди всего этого фальшивого благочестия.

Ложь и лицемерие царили не только с той стороны стола, где сидели сытые, защищённые и хорошо одетые люди. Тощие, бледные от тюремного заключения, грязные, оборванные, обросшие и небритые заключённые, выглядевшие нелепо рядом со стерегущими их морскими пехотинцами в красных мундирах, сейчас предавали друг друга, бесстыдно лгали и обвиняли всех и вся.

Конечно, происходившее на этой стороне зала было гораздо понятнее, но приятнее оно от этого не становилось. Джеку и раньше приходилось видеть, как рушится, казалось бы, крепкая морская взаимовыручка. Он видел, как моряки, уходящие в переполненных шлюпках от тонущего корабля, отталкивали своих барахтавшихся в воде товарищей и даже рубили пальцы, которыми те пытались уцепиться за борт. Сегодняшний суд был точно таким же зрелищем.

К тому времени как заседание прервали на поздний обед, настроение Джека совсем упало, к тому же теперь стало очевидно, что суд продлится ещё долго.

Настроение Стивена Мэтьюрина было не лучше. Капитан "Норфолка" Палмер начал страдать четырехдневной малярией и меланхолией еще в Южном море, и поскольку аптечка Бучера утонула вместе с кораблем, его лечил Стивен, поначалу вполне успешно. Малярия медленно, но верно отступала под действием хинина и сассафраса, но с тех пор, как они обогнули мыс Горн, хандра только усиливалась.

— Он себе горло перережет, если отвернуться на минуту, — сказал Бучер, когда они вышли.

— Боюсь, что да, — ответил Стивен. — Хотя лауданум, кажется, действует. Вот бы мне раздобыть листья коки, перуанского кустарника. Они расшевелили бы подавленный разум куда лучше нашей слабенькой чемерицы.

Подошедшая шлюпка заставила их прерваться, и Стивен вернулся на "Сюрприз". Капитан без всяких церемоний прибыл лишь несколько минут назад, и подал Стивену руку через борт.

— Ты обедал? — спросил он, поскольку обеденное время давно прошло.

— Обедал? Кажется, нет, — ответил Стивен. — Нет, я точно не обедал,

— Тогда пойдем, перекусим чего-нибудь, хотя, видит бог, — добавил он по пути в каюту, — ничто так не отбивает аппетит, как трибунал.

— Придётся подождать с обедом ещё семнадцать минут, сэр, — сказал Киллик с таким угрюмым видом, как будто в чём-то провинился. — Как вы и приказали, в день суда подать в четыре.

— Неважно, — сказал Джек. — Передай коку, пусть пошевеливается, а пока мы ждем, принеси шерри.

Ждать долго не пришлось: капитанский кок был из Ост-Индии и привык, что хозяева с него шкуру спускают за нерасторопность. Еще не закончился второй бокал шерри, как рыбный суп наполнил каюту ароматами шафрана, лобстеров, крабов, мидий, моллюсков и разных рыбок с кораллового рифа.

Суп был отличный, из тех, что съедается до последней капли, но сейчас они отослали его обратно почти нетронутым.
— Ты спрашивал адмирала о мистере Бэрроу и мистере Рэе? — спросил Стивен, когда подали пудинг с говядиной и почками.

— Да, и он ответил, что позиция не изменилась.

— Спасибо, что не забыл, — сказал Стивен, пробуя ложкой мягкую белую корочку. — Этот пудинг надо бы ещё подержать на огне.
Он не высказал своего мнения о новости, однако, остался доволен ею. Хотя формально вторым секретарём Адмиралтейства оставался больной мистер Бэрроу, уже долгое время его работу выполнял Эндрю Рэй, довольно молодой человек с обширными связями, заслуживший в Казначействе хорошую репутацию.

Стивен встречал его раньше, давно, когда Рэй ещё не имел отношения к флоту — он был знакомым Джека, но узнал его лучше только когда тот, будучи вторым секретарём, прибыл на Мальту, чтобы разобраться с коррупцией на верфи и гораздо более серьёзным расследованием измены в администрации острова, так как имелось подозрение, что кто-то из высокопоставленных чиновников передаёт французской разведке важнейшую секретную информацию. Однако сблизились они не из-за этого. Со временем Стивену стало казаться, что Рэй, новичок на этой узкоспециальной и опасной работе, не пользуется доверием шефа Стивена, сэра Джозефа Блэйна, главы военной разведки, который, естественно, считал нужным тщательно проверить возможности и, самое главное, осторожность своих агентов прежде, чем доверить им жизни целой сети сотрудников службы.

Подобная осторожность была в разведке и контрразведке совершенно обычным делом, где человек мог быть проведён в приёмную, но прождать годы, прежде, чем будет принят в кабинете. Так что, хотя Стивен и Рэй состояли в дружеских отношениях, слушали музыку и играли в карты — при этом Рей часто и крупно проигрывал, и уже задолжал Стивену небольшое состояние, впрочем, и немаленькое — Стивен считал невозможным обсуждать с ним свою работу на Средиземноморье или упоминать о своей связи с сэром Джозефом — до самого последнего момента, когда у него не осталось другого выбора.

Стивен совершенно самостоятельно вычислил и предателя, и его французского напарника, но едва получил эту секретную информацию, как вынужден был покинуть остров. Поэтому он с большой поспешностью послал за Рэем, бывшим в это время на Сицилии, и рассказал ему всё, что знал (и тем самым, конечно, раскрыл себя), чтобы Рэй мог уничтожить всю вражескую организацию. К несчастью, хотя предателя удалось захватить, шеф французской разведки на острове бежал, возможно, по причине неопытности Рэя.
Стивен услышал обо всём этом в Гибралтаре, перед тем, как отправиться в Южные моря.

И хотя ему не удалось увидеться с Рэем, который вернулся в Англию по суше, он воспользовался его предложением передать письмо домой. При разоблачении сети французских агентов на Мальте Стивен прибегал к услугам одной весьма симпатичной итальянки. Он часто с ней виделся, она плыла с ним на "Сюрпризе" до самого Гибралтара, так что все считали её его любовницей.

Слухи об этом дошли до Дианы, необычайно эмоциональной и импульсивной женщины. Она прислала Стивену письмо, полное необычайно эмоциональных и импульсивных выражений, и его ответ должен был умерить ее негодование по поводу того, что она считала не столько аморальным поведением (в аморальном поведении Диана не видела ничего особенного), сколько недопустимым публичным оскорблением.

К большому сожалению, в свете всех событий, его письмо не могло быть совершенно искренним, он не мог сказать всей правды, и потому полагался на слова Рэя, вернее даже на тон его голоса, на то, что он передаст сокрытую подоплеку вещей, о которой Стивен не мог написать. Кроме того, он хотел услышать в подробностях обо всех деталях мальтийской операции, о фактах, стоявших за странным самоубийством предателя. Всё это ему было гораздо интереснее услышать из первых уст, от Рэя, не искажённое неистощимыми самодовольными глупостями мистера Бэрроу, и даже не от самого сэра Джозефа. Несмотря на то, что сэр Джозеф (для которого Стивен собрал множество жуков и некоторое количество бабочек) был десятикратно опытнее Рэя и обладал глубоким умом, он не был там, в центре событий, на Мальте. Кроме того, хотя Рэй и не являлся таким высококлассным профессионалом, как сэр Джозеф, он всё-таки был весьма проницательным, сообразительным и умным.

Возможно, даже слишком умным — привыкнув к жизни на широкую ногу, он вёл игру с высокими ставками. Стивен не испытывал к нему неприязни — к концу проживания в Валетте Рэй несколько наскучил ему своими картами, настаивая на игре и постоянно проигрывая всё больше и больше, пока не оказывался неспособен заплатить и был вынужден просить Стивена о рассрочке. Стивену нравилась его глубокая любовь к музыке и то, что он способствовал (или, по крайней мере, говорил, что способствовал) продвижению Тома Пуллингса, первого лейтенанта Джека Обри, несмотря на довольно неприятные разногласия, произошедшие несколько лет назад между Рэем и Джеком Обри. Стивен не знал всех подробностей, но у злонамеренного человека это, наверняка, оставило бы неприятный осадок

Что касается обещания помочь Джеку с назначением на тяжелый фрегат на североамериканской станции, а Пуллингсу — с получением корабля под командование, в качестве благодарности за рассрочку в оплате долга, Стивен был не столь наивен, чтобы рассматривать их как всецело связывающие обязательства, но тем не менее, это всё же было лучше чем ничего.

Может, наивность и не принадлежала к числу заметных черт характера Стивена, однако в какой-то мере она все же присутствовала, и потому он никогда не подозревал даже возможности того, что Рэй являлся французским агентом. Надо признать, что даже сэр Джозеф, гораздо менее доверчивый, не одобрял в Рэе лишь профессиональную непригодность, неопытность и недостаток осторожности. Несмотря на острый ум и проницательность Рэя, ни Стивен, ни сэр Джозеф не представляли, что французская разведка завербует этого расточительного игрока, болтливого и ненадёжного светского человека.

Ни один из них не предположил, что Рэй и его более умный и сильный, но менее яркий приятель Ледворд, столь же страстный поклонник Бонапарта, на самом деле принадлежали к тайному обществу в Уайтхолле, намеревавшемуся дискредитировать сэра Джозефа и его союзников и устранить его, освободив место для ничтожества Бэрроу, которым легко можно было бы манипулировать, даже если бы он вернулся на действительную службу. Если бы тайное общество достигло своей цели, Рэй и Ледворд получили бы доступ к весьма любопытному органу во властных структурах, парящему в вышине, почти призрачному, известному просто как "Комитет", имевшему доступ к деятельности всех разведслужб Британии и её союзников на самом высшем уровне.

И в довершение всего, за время их недолгого знакомства Стивен не догадался, какой Рэй на самом деле злобный и мстительный. Он ненавидел Джека Обри из-за той давней ссоры, и вредил ему в Адмиралтействе, как только мог.

Он не испытывал ненависти к самому Стивену, но тот был другом Джека и агентом, погубившим множество французских коллег Рэя, и подвернись ему случай, он, конечно, сдал бы Стивена вражеской стороне.

— Я буду рад снова повидаться с ним, — сказал Стивен. — Кроме всего прочего, он ещё должен мне огромную кучу денег.

— Кто? — спросил Джек спустя несколько минут, — между его репликой и замечанием Стивена поместился фунтовый пудинг с говядиной и почками. Под солнцем тропиков пудинг производил на способность мыслить гораздо более сильный подавляющий эффект, чем южнее мыса Горн.
— Рэй, — сказал Стивен.
В этот момент, с "Сюрприза" окликнули приближающуюся шлюпку. В потоке последующих невнятных криков отчётливо послышалось слово "письмо".

— Киллик, — сказал Джек, — бегом на палубу, узнай, не прибыла ли почта.

Оба они застыли в ожидании, с вилками на весу. Стивен чрезвычайно беспокоился о том, какой эффект произвело на Диану его первое письмо, а также и те, что он посылал ей из Бразилии и Южной Атлантики. А Джек жаждал узнать, что скажет Софи о визите Самуэля — его это весьма тревожило.

— Нет, сэр, — доложил вернувшийся Киллик. — Только одно письмо, мистеру Моуэту от капитана Пуллингса. Швед сказал, что их корабль недалеко, они держались здесь пол-склянки и решили нас поприветствовать, а капитан Пуллингс накатал это письмо мистеру Моуэту. И швед говорит, что как отвезёт американцев, на обратном пути зайдёт в Англию, и если у нас есть почта, он очень рад будет её передать.

— Стоит ли вообще писать? — спросил Стивен.

— Сомневаюсь, — ответил Джек, чьё многостраничное письмо Софи, длинное, как книга, внезапно оборвалось в тот день, когда появился Сэм. — Мы чуть дальше, чем в тысяче лиг от дома, и, скорее всего, попадём туда первыми —ты же знаешь, этот шведский корабль — всего лишь кэт с высокой кормой. Не скажу, что так уж с нетерпением жду этого, — добавил он, себе под нос, а громче: — Киллик, спроси мистера Моуэта, не желает ли он выпить с нами кофе.

Первый лейтенант появился одновременно с ароматным кофе. Его довольное лицо сияло, освещая каюту. Это и в обычный день было славное, открытое юное лицо, на которое приятно смотреть, но сейчас оно прямо-таки излучало восторг, и Джек со Стивеном улыбнулись, несмотря на мрачное настроение.
— Что такое, Джеймс Моуэт, — сказал Стивен, — в чём дело, мой друг?

— Мои стихи опубликуют, сэр. Напечатают в книге,— рассмеялся довольный Моуэт.

— О, поздравляю, рад от души, — сказал Джек, пожимая его руку. — Киллик, Киллик, сюда. Тащи бутылку хорошего нантского.

— А я чё делаю по-вашему? — проворчал Киллик, но не особенно громко — он, конечно, всё слышал, и хотя морским офицерам не часто случалось издавать томик стихов, он понимал, как следует отметить такое событие.

Судя по всему, манускрипт был доверен старине Тому Пуллингсу, и добрый старый Том нашел первоклассного издателя, чудесного парня, и тот собирался опубликовать его первого июня, в Знаменательное первое июня. Этот благородный человек так любил поэзию и морской флот, что сделал удивительно щедрое предложение: Моуэт оплачивает лишь все расходы на печать, бумагу и рекламу плюс небольшой процент за хлопоты, и получает половину барышей!

Славный парень также сказал, что Мюррей, куда менее уважаемый издательский дом, чем его собственный, распродал пять изданий Байрона за девять месяцев, а книга Байрона совсем не такая длинная. Том тут же заключил сделку, ухватив удачу за хвост. Этот великодушный человек полагает, что книгу можно набрать пикой и издать в весьма изящном ройял октаво. Конечно, он получает все права на нее, и преимущественное право на публикацию последующих работ Моуэта на тех же условиях.

— А что это — "пика"? — спросил Джек.

— Бог его знает, сэр, — ответил Моуэт, радостно смеясь. — надо спросить у мистера Мартина. Ему всё известно про книги.

— Давайте пригласим его, пусть разделит нашу радость и расскажет нам о технической стороне книгоиздания.

Когда Мартин был священником без прихода, он провёл несколько скудных, беспокойных и чрезвычайно тяжёлых лет среди книготорговцев, в качестве переводчика, составителя книг и даже корректора. Он немало знал об этом ремесле, и сразу же понял, что издатель Моуэта обладал несколько более ярко выраженным сходством с Вараввой, чем большинство окружающих.

Однако, спустя всего секунду серьёзных раздумий, он присоединился ко всеобщим поздравлениям, а после рассказал им, не без некоторого самодовольства (настрадавшись от булиней и прочих топенантов), о том, что пика — это шрифт, шесть знаков на дюйм, который используется во всех книгах — форматом в лист, четверть, восьмую часть листа, шестнадцатую или ещё меньше. Размеры образуются сворачиванием оригинального листа вдвое, в четыре раза, в восемь и так далее, при этом листы получают оригинальные наименования — колпак, корона, четверть короны, почтовая, деми, и много других. Потом он рассказал им об ужасных трудностях книготорговли, о непостижимой тайне того, почему одни книги продаются, а другие нет, и какую роль играют во всём этом критики-рецензенты, которых он описал как помесь буквоедов, бандитов и старых пьяниц, хитрых и продажных.

Тема казалась неисчерпаемой, но Моуэт, вспомнив о том, что он воспитанный человек, прервался прямо посреди рассуждений о титульной странице — проникнутся ли критики уважением к офицерскому званию или лучше просто указать Дж.М., Королевский военно-морской флот и сказал:
— Разумеется, сэр, Том шлёт вам, а также и всем офицерам, наилучшие пожелания и просит передать вам, что его плаванье домой оказалось удивительным — за ними, как дым за горящей паклей, нёсся самый сильный и быстрый приватир, какого он когда-либо видел. Так что, хотя «Даная» и быстроходный корабль, как всем нам хорошо известно, ха-ха-ха! — ему пришлось очень поторопиться. Верхние паруса, дополнительные лисели, дополнительные паруса — но несмотря на всё это, она была бы захвачена, если бы поздним вечером на капере не разорвало шквалом передний парус.

— Должно быть, это "Спартан", — сказал Джек. — Адмирал рассказывал мне о нём — совместное франко-американское предприятие, специализирующееся на вест-индийцах. Если они идут из Британии, то уводит их в Нью-Бедфорд, а если идут домой с сахаром - прорывает блокаду и перегружает груз в шасс-маре [6] у берегов Франции. Обычно "Спартан" крейсерствует с наветра от Азорских островов

— Да, сэр. Там они и погнались за "Данаей". И Том говорит, что капер проявил прямо-таки дьявольское коварство, выдавал себя за португальский военный корабль — вид, знаки, мундиры, сигналы — так что Том позволил ему подойти почти на расстояние пушечного выстрела, прежде чем раскусил хитрость и рванул прочь. В самом деле, очень похож на военный корабль.

- Но разве приватир не боевой корабль? - спросил Стивен

Джек и Моуэт неодобрительно посмотрели на него, поджав губы.
— Что ж, собственно говоря, — сказал Джек, спустя минуту, — его можно было бы назвать военным кораблём, частным военным кораблём. Но никто так не говорит.

— Говорят "каперский патент", — заметил Моуэт. — Звучит немного лучше.

— Мне совершенно ничего не известно о приватирах, — сказал Мартин.

— Ну, — ответил Джек, — это корабли, оснащённые и вооружённые для разрушения вражеских торговых морских коммуникаций, часто торговцами или владельцами, которые не могут перевозить грузы из-за войны. Адмиралтейство выдаёт им каперское свидетельство. Им разрешается захватывать корабли вражеской стороны, названной в их патенте, и если такой корабль призовым судом признается как законный трофей, то они получают его, так же, как и мы. Кроме того, им положена награда, как и на военном флоте — пять фунтов за каждого человека на корабле противника, исходя из его численности до боя.

— Так что, в целом, это очень похоже на военно-морской флот, за исключением того, что король не должен снабжать такое судно — то есть, корабль.

— О, нет, — ответил Джек, — это совсем не похоже.

— Это совсем не то же самое, — добавил Моуэт.

— Часто можно слышать, что о приватирах отзываются очень неодобрительно, — заметил Стивен, — например, "приватир-собака, убирайся прочь". Это, несомненно, осуждающее приватиров выражение.

— Простите, что я такой непонятливый, — сказал Мартин, — но если и казённые и частные корабли атакуют врага с разрешения правительства, получают законную премию за вражеские суда и имущество — то я не могу понять, в чём разница.

— О, это совсем не то же самое, — сказал Джек.

— Нет, нет, — сказал Моуэт, — это совсем другое дело.

— Вам следует принять во внимание, дорогой сэр, — добавил Стивен, — что капер озабочен в первую очередь наживой. Он живёт за счёт захвата торговых судов. В то время как джентльмен из Королевского флота, в основном, заинтересован в победе, и с презрением относится к добыче.

Джек и Моуэт рассмеялись, однако, далеко не так искренне, как Мартин и Стивен, которые видели джентльменов из военного флота, гонявшихся за удирающими торговыми судами, видели, как горели их глаза, а нервы натягивались, как струна.
— Нет, сэр, серьёзно, мы стремимся захватить сначала вражеские военные корабли, и иногда нам удаётся сделать это с не слишком большими потерями. А про большинство приватиров этого не скажешь, они, как сказал доктор, в первую очередь озабочены добычей и наживой. Некоторые — так сильно, что переходят границу между каперством и пиратством. Вот почему о них идёт такая дурная слава, а ещё потому, что люди с таких кораблей, особенно с прибрежных приватиров, это просто куча вооружённых бандитов, которые берут на абордаж и уничтожают экипажи торговых кораблей.

— Когда я последний раз был в Лондоне, слышал, как статистик говорил, что на приватирах служат около пятидесяти тысяч человек, — заметил Стивен.

— Вы меня удивили, — сказал Мартин. — Это же треть всех наших моряков и морских пехотинцев.

Однако Джек, продолжавший гнуть свою линию, сказал:
— Но вы же не думаете, что все они одинаково вываляны в грязи? Многие приватиры — отличные суда, созданные для скорости, с неплохими экипажами, часто с первоклассными моряками. И офицеры на них иногда служат вполне достойные. Командование каперами принимают многие безработные лейтенанты, это лучше, чем гнить на берегу. Знал я одного такого, Уильяма Фостера — отличный моряк, мы вместе плавали на "Эвриале". Помнишь, Моуэт, мы с ним говорили перед входом в Канал, он просил нас не забирать никого из его людей. И он чуть было не разбогател, когда захватил судно из Гамбурга, набитое специями и шёлком. Только Фостер всегда был невезучим, и призовой суд отказался конфисковать то судно из-за каких-то юридических придирок.

— Боже мой, сэр, — воскликнул Моуэт, — прошу прощения, но я от письма Пуллингса совсем голову потерял и забыл попросить вас удостоить завтра своим присутствием нашу кают-компанию. Мы устраиваем прощальный обед для американских офицеров, то есть, для тех из них, что смогут прийти.

— Я вам очень признателен, Моуэт, — ответил Джек, но боюсь, не смогу покинуть суд часов до трёх, а то и дольше. Нельзя заставлять ваших гостей ждать так долго. С вашего разрешения, я наскоро перекушу на борту флагмана, и присоединюсь к вам за десертом.

Мне было бы жаль не уделить внимания вашим гостям.

На самом деле, за один день в суде рассматривалось много дел, так что заседание затянулось почти до пяти. Но когда баркас привёз капитана Обри и доктора Мэтьюрина обратно на "Сюрприз", оказалось, что прощальный обед в кают-компании младших офицеров всё ещё продолжается. Кроме того, ясно было, что это очень весёлое собрание, с громким смехом и песнями, так что они оба поняли — придётся убрать с лиц серьёзное и мрачное выражение.

Честно говоря, одного этого суда Джеку оказалось вполне достаточно, чтобы помрачнеть, в особенности с учётом того, что к завтрашнему вечеру, в субботу, мог быть вынесен приговор, а приговор тут возможен только один. Но после закрытия заседания Гул объявил:
— Мы сегодня хорошо поработали, джентльмены. Адмирал надеется, что завтра мы закончим, и если не будет никаких других предложений, он сможет утвердить приговор. Тогда на следующий день его приведут в исполнение.

— Но это же будет воскресенье, — воскликнул молодой коммандер, прекрасно понимавший, что каждый из представших перед судом будет признан виновным и приговорен к смерти.

— В этом и весь смысл, — сказал Гул. — Повешение в воскресенье очень необычно. Огласи мы приговор в понедельник, в казни во вторник не было бы ничего особенного, даже с таким количеством повешенных. А если адмирал отложит повешение до следующего воскресенья, эффект выйдет уже совсем не тот.

Вскоре после того как начался суд, мистер Стоун заговорил со Стивеном, которого обнаружил на опустевшем полуюте после продолжительных медицинских консультаций сначала с адмиралом, потом со сходящим с ума мистером Уотерсом.
— О, доктор Мэтьюрин, у меня есть новость, которая заинтересует капитана Обри — вы же знаете, какая порой необычная и обрывочная информация попадает в секретариат главнокомандующего. Мой информатор, весьма надёжный источник, сообщил мне, что "Спартан" вышел в крейсирование из Нью-Бедфорда пять дней назад с запасами продовольствия на три месяца.
Всё это он произнёс со слегка таинственным видом, явно желая, чтобы Стивен понял — Стоун имеет дело с разведкой, ему известно, что доктор работает на разведку, и он, Стоун, был бы не прочь поболтать на эту тему.

Стивен с непроницаемой сдержанностью отразил эту попытку общения, сделав вид, что ничего не понял, и был уверен — Стоун больше никогда не позволит себе с ним такой безрассудной и неподобающей вольности.

Однако он понял, что его двойственное положение известно, или о нём, по крайней мере, догадываются там, где он считал себя в безопасности, и что каждое новое распространение этого знания уменьшает полезность его работы и делает её всё менее безопасной.

— Наконец-то, сэр! — такими восклицаниями встретили в кают-компании младших офицеров капитана "Сюрприза", который вошёл, пригнувшись, как всегда, придав своему лицу подобающее любезное выражение. — Вот и вы, сэр, добро пожаловать.
Моуэт подвинул ему стул и капитан поместился рядом с ним за длинным столом, напротив Бучера, почётного гостя, сидевшего справа от Моуэта. Длинная, низкая, переполненная кают-компания выглядела как обычно — обедающие разместились по четыре человека с каждой стороны стола и по одному в конце. Столько же стюардов сновало по комнате или стояло позади гостей. Киллик тут же встал за стулом Джека, а огромный Падин Колмен склонился позади Стивена. Атмосфера тоже была привычной — "Сюрприз" всегда считался гостеприимным кораблём, гости болтали и смеялись, так что даже прибытие пост-капитана не могло заглушить это веселье.

— Мы оставили вам пудинг, сэр, — сказал Моуэт. — А мистер Бучер загадывал нам за обедом загадки, некоторые — ужасно хитрые. Вот, например, одна, мы её никак не отгадаем — что никогда не выходит из моды?

Джек попытался придумать что-нибудь остроумное, однако после того, как совсем недавно он наблюдал людей, отчаянно пытавшихся бороться за свои жизни, это оказалось не в его силах. Поэтому он просто сидел, кивая головой с любезным и заинтересованным видом. Тут и там за столом делались различные предположения, но все ответы оказывались неправильными.
— Нет, джентльмены, — сказал Бучер, — вы никогда не отгадаете, хотя это очень даже знакомое вам дело. Что никогда не выйдет из моды — производить бастардов, ха-ха-ха!

За мгновение, прежде, чем рассмеяться (несколько более искренне, чем подобало случаю) Джек увидел, как на него тут же обратились взгляды всех его офицеров, выражая одобрение и поддержку. И вся команда последовала примеру капитана, смеясь так оглушительно, что Бучер остался очень доволен, а высокий американский мичман, которому пришлось отгадывать загадки хирурга на протяжении тысяч миль, сильно удивился — ему они и тогда казались весьма невесёлыми.

Воодушевлённый Бучер вопросил:
— Что говорит человек, который хоть и вытягивал руки, но стукнулся носом о дверь в темноте? — однако, появление пудинга положило конец его загадкам. Это был любимый пудинг Джека — "пятнистая собака" — изысканный и величественный варёный пудинг с изюмом, первый по-настоящему сочный и мягко лоснящийся от масла пудинг с тех пор, как они ушли к северу от тропика Козерога. Но сейчас Джек отдал бы пятифунтовую банкноту за возможность выбросить свой кусок в окно, или хотя бы завернуть в носовой платок и сунуть в карман. Ему пришлось собрать всю свою железную волю, чтобы запихнуть в себя эту липкую массу — под одобрительными взглядами Моуэта, который сберёг для него самый жирный кусок, и стюарда, руководившего приготовлением пудинга.

К счастью, вскоре после этого скатерть убрали и начались тосты. Среди прочего, пили за жён и возлюбленных, и хотя за столом слышались обычные шутливые слова "пусть жены и возлюбленные никогда не встречаются", заметно, что никто не остался равнодушным к этим тостам после столь длинного путешествия.

Возможно, некоторую роль в этом сыграла вызванная опьянением сентиментальность, но не для всех, конечно. Джек, например, совсем не пил, однако, его глубоко тронула внезапно возникшая в голове картинка своего дома — прекрасное видение, затмившее впечатления этого ужасного дня и мысли, роившиеся в голове. Поэтому, единственный способ исполнить долг гостеприимства перед офицерами кают-компании и гостями, какой он смог придумать — выпить с каждым из них, по очереди. Он сделал это не по старшинству званий, а просто против часовой стрелки: — Мистер Моуэт, стакан вина с вами, сэр, за вашу музу. — Мистер Бучер, пью за вас, сэр, и за берега Потомака.

Аллен, седовласый штурман "Сюрприза" и отличный моряк, на официальных собраниях обычно бывал так застенчив, неловок и скован, что его даже не стоило пытаться разговорить. Но этим вечером он, раскрасневшись от удовольствия, ответил на тост Джека низким поклоном, наполнил бокал и осушил его с сердечными словами: — "За ваше здоровье, сэр". За Алленом сидел Хани, помощник штурмана, которого Джек временно назначил исполняющим обязанности лейтенанта, и когда Хани закончил объяснять своему соседу справа значение английского пэрства, Джек обратился к нему через стол и выпил с ним.

Потом, когда графин проделал полный круг, Обри обратился к соседу: "Мистер Уинтроп, давайте выпьем за бостонских леди". Затем последовал казначей Адамс, веселый человек, сейчас просто сияющий от того, что свинина, говядина, хлеб, свечи, табак, ром и одежда погружены на борт и тщательно занесены в гроссбухи. Но когда он выпил свое вино, Джек воскликнул "Давайте, сэр, я вижу свет Господень в этом стакане, а это, несомненно, почти государственная измена, давайте его аннулируем!" Примерно то же могло быть сказано про скромный тост Мартина, но Джек питал слишком сильное уважение к священникам, чтобы указывать на это. Опустошив свой бокал, он налил еще один, произнеся: "Киллик, отнеси это мистеру Мейтленду (еще одному временно исполняющему обязанности лейтенанта), стоявшему на вахте, - и передай, что я пью за него". Потом настала очередь Говарда, офицера морской пехоты, чье лицо стало таким же красным, как и мундир, и чье тело едва ли могло принять еще хоть каплю вина, в то время как душа явно желала этого. И наконец, очередь дошла до соседа слева: "Доктор Мэтьюрин, стакан вина с вами"

За столом поднялся шум — одновременно завязались три оживлённые беседы. Моуэт и мистер Аллен пытались вывести Стивена из состояния невёсёлого раздумья, объясняя предложение капитана.
— Стакан вина? Он хочет выпить со мной стакан вина? С удовольствием. За ваше здоровье, сэр, чтобы не было никаких препятствий. Пусть Бог пошлёт нам удачу в пути.
По его тону было понятно — он считает, что удача им потребуется, и это могло бы омрачить обед, если бы офицер морской пехоты не выбрал тот же самый момент для того, чтобы с улыбкой погрузиться в забытьё и плавно соскользнуть под стол.

Немного погодя гости начали прощаться, и вскоре американцы уже гребли назад, к своему пустому китобою, собираться в дорогу домой на шведском картельном судне.

В каюте, где готовили инструменты для следующего званого вечера — с адмиралом, Джек заговорил:
— Говорят, вино меняет настроение. Ерунда. Я пил со всеми за столом по кругу, и несмотря на это, я мрачен, как кастрированный кот, и трезв, как стекло.
— Ты, и вправду, абсолютно трезв, Джек?

— Ну, может я произношу свои замечания чуть более невнятно и медленнее, чем обычно, но мой ум абсолютно трезв. К примеру, нет ни малейшей опасности, что я стану ломать свою карьеру только ради удовольствия сказать этой старой собаке, что я думаю про его идею устроить повешение в воскресный день.

— Я вижу, твоё остроумие не пострадало. Тогда слушай, Джек.

Секретарь после обеда заговорил со мной весьма неподходящим и дурацким образом и сообщил, что "Спартан", корсар, что преследовал Тома Пуллингса отплыл пять дней назад из Нью-Бедфорда. Несомненно, в свое время адмирал расскажет тебе об этом, но было бы лучше для тебя узнать об этом сейчас.

- Отплыл? Черт его подери, - лицо Джека озарила мрачная усмешка. - Тогда может быть мне удастся убить сразу двух зайцев: избежать присутствия на повешении и подловить приватира. Киллик, Киллик, сюда. Позови мистера Моуэта. Мистер Моуэт, у нас появилась возможность отплыть завтра с отливом, не дожидаясь следующей недели. Надеюсь, корабль готов к отплытию?

- Все готово за исключением того что, осталось загрузить последнюю баржу с ромом и сахаром, да еще немного дров.

- Тогда, как только они окажутся на борту, может дать увольнительную матросам на вечер и до завтрашнего полудня. Но должно быть достаточно трезвых матросов, чтобы поставить паруса на случай нашего отплытия с вечерним отливом.

Так что, если не последует противоположных приказов, ты должен быть готов поднять якорь в момент, когда мой баркас отчалит завтра от флагмана. Должна быть по крайней мере одна абсолютно трезвая вахта, чтобы поставить паруса и поднять якоря. Не должно остаться никаких женщин на борту. Никаких. Конечно, я не могу быть в этом абсолютно уверен, но, надеюсь, что слушание дела завершится до того, как кончится отлив.

- Для меня весьма неловко пытаться как-то повлиять на ход слушания дела, - сказал адмирал по окончании их первого трио, пока передавали друг другу ноты и барбадосские булочки. - Но я все-таки надеюсь, что вы, джентльмены, сумеете принять завтра какое-то решение. Если судебное разбирательство затянется до следующей недели, то эффект будет потерян.

- Да, сэр, - сказал Джек. - Я тоже на это надеюсь и с нетерпением жду скорого разрешения дела, потому что, с вашего разрешения, хотел бы отплыть с вечерним отливом. Мистер Стоун сообщил, что "Спартан" отплыл из Нью-Бедфорда пять дней назад, и мне кажется, что с хорошим ветром я перехвачу его по эту сторону Азорских островов, хотя, конечно, нельзя терять ни минуты.

- От всей души желаю обнаружить его. Приватиры постоянно нападают на этот остров - плантаторы все время обращаются по этому поводу к губернатору и ко мне, а этот корабль - хуже всех.

Но разве Стоун не сказал вам, что "Спартан" несет сорокадвухфунтовые карронады? Я надеялся отправить "Харриер" и "Дилиженс" за ним, однако я не смогу обойтись без них обоих, а в одиночку ни одному из них не справиться: даже вам этот орешек может оказаться не по зубам, столкнись вы с ним. Сорокадвухфунтовое ядро проделывает отвратительно большие дыры. Прошу извинить, доктор. Мы, "соленые куртки", своей болтовней отвлекаем Вас от музыки. Молю, простите, и давайте приступим к Диттерсдорфу.

Пьеса Диттерсдорфа была очаровательна. Она всё ещё звучала у них в голове, когда в лунном светом под плеск волн они гребли обратно на "Сюрприз". Джек всё ещё слышал её на следующее утро, стоя на квартердеке и собираясь спустится в баркас. Но музыка резко оборвалась при виде сигнального флага, развевавшегося на мачте флагманского корабля.
— Вы знаете, что это? — обратился он к своим юнгам, шестерым мальчикам, собравшимся на палубе, чтобы принять участие в церемонии подачи сигнала "захождение". Этих шестерых он взял на борт совсем детьми, и с тех пор они совсем ненамного повзрослели.
— Нет, сэр, — ответили два ломающихся неустойчивых голоска и четыре высоких дисканта. — Нет, сэр, мы никогда раньше этого не видели.

— Вы — сборище невнимательных салаг, — сказал Джек. — Вы видели это вчера, и позавчера вы это тоже видели. И это чертовски неприятное зрелище. На мачте — флаг проведения трибунала. Мистер Бойл, скажите доктору, что если он не придёт через пять секунд, то шлюпка отплывет без него. Кстати, мистер Моуэт, пошлите Джимми Бангса на берег за старыми бочками, чтобы создать видимость груза на палубе, и пусть купит ярдов пятьдесят холста, что используют для бочек с сахаром. Он может потратить десять фунтов.

Стивен прибежал с куском тоста в руке и поспешил на баркас. Джек с большой торжественностью, под завывание боцманских дудок, последовал за ним. Когда баркас отчалил, он сказал про себя: "Молю Бога, что это в последний раз — это будет ужасное заседание".

Да, это был последний раз. И заседание оказалось ужасным, ещё хуже, чем он ожидал. Когда суд покончил с последними тщетными и, в основном, не имеющими особого значения, но временами чрезвычайно мучительными выступлениями обвиняемых, пять судей обсуждали свой вердикт. Первым своё мнение высказал Пейнтер, самый младший. Он никогда раньше не участвовал в заседаниях трибунала, и ужасно волновался при мысли о смертном приговоре.

Он всячески изворачивался, но Стоун и Гул управились с его колебаниями спокойно, практично и по-деловому. На самом деле, в соответствии с законом, выбора никакого тут и нет, так что, когда подошёл момент официального голосования, Пейнтер произнес "виновен" о каждом, хотя и нерешительным, сомневающимся тоном. Стоун, исполняющий обязанности обвинителя, тем временем быстро и решительно писал, склонившись над столом: "Обвинения признаны доказанными, и все обвиняемые приговариваются к смерти через повешение на борту корабля его величества в обозначенное время".

Он внимательно и беспристрастно просмотрел бумагу, кивнул и передал для подписания остальным членам трибунала.
Это был ужасный документ, и ни одному из капитанов не доставляло удовольствия подписывать его, даже Гулу. Ещё менее им хотелось переходить к следующей стадии, когда приведут заключённых и в гробовой тишине, когда нет ни звука, кроме обычных корабельных шумов и отдалённого крика "Уборщики, уборщики на корму, слышите?" — обвинитель сурово и невозмутимо прочтёт эту бумагу, и за всеми её юридическими штампами и повторами каждый из обвиняемых чётко и ясно услышит свой приговор.

Мерзкое дельце. Джек, холодно и не очень вежливо распрощавшись с Гулом и остальными, поднялся на палубу. На корме сигнальный старшина складывал флаг трибунала, и, глядя полуприкрытыми глазами на сияющую в солнечном свете воду, Джек заметил, что "Сюрприз" под пронзительный визг дудки над вращающимся кабестаном уже двигался к своему наветренному якорю.

Стивен Мэтьюрин ждал его у трапа, с таким же мрачным и усталым лицом, как и у самого Джека. Когда Джек приблизился, он сказал старшему помощнику мистера Уотерса:
— Три капли каждый час, и если возможно, продолжите хинин завтра, — и в молчании прошёл на баркас.

— К левому борту, - распорядился Джек Бондену, и как только лодка подошла к кораблю, взлетел на палубу, огляделся вокруг, убедился, что все в готовности и скомандовал:
- Мистер Моуэт, просигнальте флагману "Запрашиваю разрешение отделиться от эскадры".

Глава третья

Если бы не возможность встретиться с французским или американским шлюпом, корветом или фрегатом, или хотя бы с приватиром, последняя часть плавания была бы совсем печальной, поскольку действительно могла стать последней и привести "Сюрприз" прямо на верфь для разборки. Офицеры и матросы, исключительно дружная команда, могли абсолютно правдиво утверждать, что при должном обращении он все еще оставался одним из самых быстрых фрегатов флота, его набор был примечательно прочным, и он был здоровым, а вдобавок еще и счастливым и способным держаться круто к ветру кораблем; но факты оставались фактами: со времен его постройки в 1780е фрегаты стали значительно крупнее и на них стали ставить гораздо более тяжелые орудия

"Сюрприз" устарел, и тягаться с современными "американцами" мог не лучше, чем атаковать линейный корабль. В строю еще оставалось несколько французских фрегатов, с которыми он мог вступить в бой на равных, но они редко выходили в море, так что единственный реальный шанс на сражение (если брать в расчет только национальные флоты) оставался лишь со шлюпом или корветом. Чести в такой победе нет, только позор в случае неудачи, и "Сюрприз" возлагал надежды в основном на приватиров, сильно донимавших британскую (и даже нейтральную) торговлю между Старым и Новым светом - а в первую очередь на печально известный "Спартан".

Конечно бессмертной славы в бою даже с необычно тяжелым и мощным приватиром не заработать, но это было бы похвальным деянием, вполне похвальным; и за отсутствием более выдающегося оппонента, стало бы достойным завершением плавания.

Помимо того, хотя никакой военный корабль, государственный или частный, не мог сравниться с жирным купцом в части тривиальной материальной выгоды, "Спартан" был вовсе не столь уж незначительным призом: необыкновенно быстрый, недавно построенный на отличной верфи, и если удастся не слишком сильно повредить его при захвате, Адмиралтейство наверняка захочет выкупить его; опять-таки есть еще и награда за экипаж - по пять фунтов за голову, а про "Спартан" говорили, что он весьма многочисленный.

Поэтому высматривали его с еще большим рвением чем обычно; и делалось это несмотря на то, что многие моряки думали, будто удача покинула корабль. Ну а если не корабль, так капитана, что в принципе равнозначно. Убеждение это укоренилось сильнее всего среди тех, кто раньше ходил на китобоях или на рыбный промысел, поскольку снова и снова видели они как два шкипера с одинаковым опытом, рыбача в одних водах одинаковыми снастями, возвращались домой кто с полными трюмами, а кто - с пустыми.

Все дело в удаче человека, качестве или скорее даже влиянии, иногда направляющем все в одну сторону, к хорошему или плохому, а иногда смещающемуся туда-сюда как прилив, но только с высокой и низкой водой не подчиняющейся никаким доступным обычному человеку законам. Китобои верили в это сильнее прочих, но не обошло оно и остальных, включая и тех, кто прослужил на фрегате дольше всего и сильнее всего привязанных к капитану - тех, кто составлял костяк команды боевого корабля с самого начала. Догмы разнились, были и важные отличия в деталях этого суеверия, но в целом удача и неудача считались практически или вообще не связанными с доблестью и пороком, доброжелательностью или ее отсутствием.

Удача не была делом выслуги. Ее считали вольным даром, подобно красоте очень юной женщины, не зависящей от облагодетельствованной персоны; но как красоту можно испортить завитыми волосами и тому подобными вещами, так и неудачу несомненно можно навлечь определенным поведением, таким как буйная гордость, хвастовство об успехах или нечестивое пренебрежение обычаями. Священник на борту, например, был к несчастью, и тут как раз присутствовал мистер Мартин.

Преподобный Мартин был хорошим, добрым, благовоспитанным, совсем не горделивым джентльменом, он не возражал против того, чтобы помочь доктору в лазарете, или написать официальное письмо для матроса, или учить мальчишек читать; но он был священником, и этого никто не отрицал. Ножи с белой рукоятью навлекали несчастье, как и кошки; но плавание началось и с тем, и с другим на борту. Но всё это, и даже еще большие оскорбления старых морских традиций были ничтожными, совершенно ничтожными по сравнению с наличием на борту Ионы, и Иону взяли на борт в Гибралтаре в лице мистера Холлома, тридцатипятилетнего помощника штурмана.

Смерть Ионы вроде как должна была снять неудачу, но не тут-то было, ибо очевидное проклятие пало на корабль когда Хорнер, старший канонир, вначале убил на Хуан-Фернандес Холлома и миссис Хорнер за то, что те были любовниками, а потом несколько дней спустя у берегов Чили и сам повесился в своей каюте. Кто-то верил, что проклятие ушло, когда канонира отправили за борт зашитым в гамак с двумя ядрами в ногах, некоторые - нет. На возражение о том, что "Сюрприз" вернул несколько ранее захваченных кораблей, Плейс, самый старший и наиболее уважаемый из пророков "проклятья" отвечал, что да, но возврат захваченного это хорошо, но не так, как, скажем, призы, да и в любом случае проделано это под командованием адмирала Пелью, что сразу же сделало бедную несчастливую посудину и ее бедного несчастливого капитана на восемь тысяч долларов беднее. Восемь тысяч проклятых долларов! Разум с трудом мог объять такую груду денег.

И если это не проклятье, то Джозеф Плейс хотел бы знать, как тогда проклятье должно выглядеть. Опять-таки, доктор, о котором никто не мог сказать, что тот хоть раз сделал неверное движение скальпелем, пилой или трепанационным ножом - в этот момент Плейс поcтучал по черепу в том месте где расплющенная трехшиллинговая монета, прикрывала аккуратное отверстие, проделанное Стивеном в плаванье на край земли - почти наверняка потерял своего последнего пациента, хирурга "Неудержимого", что стало не только причиной сильного огорчения, но и было явным свидетельством проклятия;

а если кто-то хотел доказательств, так им всего-то нужно было взглянуть чуть дальше в сторону кормы. Что еще, как не невероятное проклятие, могло заставить капитанский "промах" заглянуть в сам Эшгроу-коттедж, когда там присутствовала хозяйка и возможно еще и мамаша Вильямс?

Большая часть болтовни по поводу удачи и того, что фрегат ее лишился, была безадресной, матросы озвучивали свое мнение на камбузе во время первой или ночной вахты, или же на марсах, или же шепотом на баке пока чинили одежду. Но именно этот разговор ограничивался теми, кто служил с Джеком с первых его назначений и следовал за ним и на суше во времена перемирия, и когда у него не было корабля под началом.

Во времена зажиточной холостяцкой жизни Джек Обри и Стивен Мэтьюрин обеспечивали Мелбери-Лодж прислугой исключительно из числа матросов, да и после женитьбы Джека его стюард Бережёный Киллик, старшина-рулевой его шлюпки Баррет Бонден, кузен Бондена Джозеф Плейс и пара-тройка других моряков последовали за Обри. Они точно знали, что значит Эшгроу-коттедж, поскольку драили там полы, красили деревянные части и начищали медяшку так, будто на корабле. И, конечно, они знали всю семью, от тещи капитана миссис Вильямс до самого младшего из детей - Джорджа. Но в данном смысле Эшгроу-коттедж для них для всех, как и для самого Джека, был равнозначен Софи Обри.

Она всем пришлась по душе, но кроме того матросы питали к ней едва ли не религиозное благоговение. София и в самом деле была по-настоящему почтенной, доброй и прекрасно выглядящей - и даже больше - но поскольку все они ни разу в жизни до того не сталкивались близко с женщинами одновременно милыми и почтенными, превозносили они ее пожалуй дальше больше, чем стоило бы - было нечто практически пугающее в таком превозношении. Но знали они и то, что София - дочь своей матери (как бы неправдоподобно это не выглядело), а миссис Вильямс - низкая, полная, темноволосая, румяная и вспыльчивая женщина была сущей мегерой из числа тех, которые делали добродетель всецело непривлекательной.

Подозрения в растрате, странная отлучка или же воображаемое неуважение к ее персоне могли повысить громкость ее голоса до уровня, кажущегося предельным для женской натуры; но это лишь заблуждение, поскольку если ее внимание привлекала мужская или женская неверность, границы эти оставались далеко-далеко позади, словно тихое журчание отдаленного ручейка. Если честно, София никогда не ругалась, не кричала, не ревела - никаких бранных слов, никакого хлопанья дверьми, никаких заверений в вечном проклятии - но в этом вопросе (хотя только в этом) она была дочерью своей матери. Она бы никогда и ни при каких обстоятельствах не стала бы иметь дела ни с кем из побочной линии. Порождение внебрачных детей могло быть в моде, но не для миссис Обри.

- Да, - сокрушался Бонден, - это, Господом клянусь, весьма неудачное дельце. Обознаться, увидев эту фигуру, пусть и темнокожую, она не смогла бы. Прямо насмешка судьбы. Вот думаешь, можно сходить налево, всего лишь разочек, а последствия тебе двадцать лет спустя швырнут прямо в лицо. Чертовское невезение. Но это не значит, что на корабль пало проклятие. Нет. Это только значит, что от капитана на мгновение отвернулась удача.

- Можешь нести что хочешь, Баррет Бонден, - ответил Плейс, - но я старше тебя, и я говорю, что на посудине висит то, что мы зовем...

- Полегче, Джо, - прервал Киллик, - Не накликай, сам же знаешь.

- Что? - переспросил глуховатый Плейс.

- Не накликай, Джо, - повторил Киллик, прикладывая палец к губам.

- А, - сказал Плейс, успокаиваясь, - это точно, старина.

Но хотя Плейс и некоторые близкие ему по духу моряки прочно укрепились в ожидании худшего, а все знали, что призрак канонира скрывается где-то в кильватерной струе фрегата, большинство этому не поддалось. Они совмещали несовместимое, наверное, даже легче, чем сухопутные, и на корабле, который не ждало ничего хорошего, рьяно высматривали следующую жертву, следующий успех.

Рьяно и радостно: пусть они, как отметил Плейс, оказались на восемь тысяч долларов беднее из-за адмиральской доли в последнем возвращенном китобое, все еще оставались раннее захваченные суда, не затронутые этой гнусной двенадцатой долей адмирала, да и в конце концов оставались одиннадцать двенадцатых от последней добычи. Так что даже с учетом громадных процентов поверенному и прочих юридических расходов, каждый рядовой моряк (как было посчитано), должен получить 53 фунта 13 шиллингов 8 пенни, а умелый моряк (а почти все "сюрпризовцы" матросы числились таковыми) - в полтора раза больше. Чарующая сумма. Это конечно не отвращало их от того, чтобы страстно желать еще больше, гораздо больше: типичным желанием было накопить достаточно денег, чтобы открыть свою таверну, но на практике редко кто не хотел увидеть хотя бы еще долларов десять или около того на барабане якорного шпиля, с которыми можно завалиться в пивнушку, если они пристанут в Фаяле или где-нибудь еще на Азорах.

Но Азорские острова находились где-то еще впереди. А с поправкой на странно не соответствующий сезону и постоянно меняющий направление слабый ветер, перемежающийся штилем, который встретил "Сюрприз" в нескольких днях ходу от Бриджтауна, они так там и останутся. Потому что первый раз в своей морской карьере капитан Обри не попытался действовать вопреки законам природы: при слабом ветре он, конечно, поднимал впечатляющие пирамиды парусов от трюмселей до лиселей, но не смачивал их водой из помпы и ведер, дабы выиграть несколько ярдов в час, не спускал он и шлюпки, дабы тянуть корабль на буксире в мертвый штиль.

Фрегат неторопливо продвигался курсом норд-ост, ну или так близко к нему, как позволял ветер, и капитан вышагивал по квартердеку, вперед-назад, вперед-назад, семнадцать шагов туда, от среза полуюта до гакаборта, повернуться и обратно, почти ровно сто поворотов на милю. Туда-сюда, мимо куриных клеток, штурвала и задумчивой козы Аспазии, которая возлежала на этой палубе и в лютый мороз, и в бешеный ветер, а теперь нежилась на солнышке, закрыв глаза и кивая бородой. Иногда он проходил дистанцию между Портсмутом и Эшгроу-коттеджем, представляя себе белую дорогу, поля и леса; но гораздо чаще он с тревогой размышлял о своих запутанных делах, юридических и финансовых, и о возможных переменах в отношении Софи к нему после того, как она увидела Сэма.

Что до правовых вопросов, мало было смысла гадать до тех пор, пока он не повидает своих адвокатов; без вестей из дома у него не больше оснований для какого-либо мнения, чем в начале плавания. А что касается финансов, призы должны принести ему порядка десяти тысяч фунтов, за что он был до глубины души благодарен. Это даже и близко непохоже на то, чтобы расплатиться по долгам, если все сложится неблагоприятно, но эта сумма оставляла пространство, много пространства для маневра.

А что касается Софии, то в более оптимистичные дни он успокаивал себя тем, что у нее нет ни малейшей причины негодовать; в те далекие времена он ее еще никогда не видел, и тем более не давал обета верности. Так что у нее нет прав жаловаться. Эти тревожные размышления о Софии всегда вырастали из мыслей об обязательствах и законах, ну если только они им не предшествовали. Джек не только питал совершенно искреннюю привязанность к жене, но и как его соплаватели находил всецело добродетельную женщину пугающей. Насколько именно пугающей, можно было вычислить исходя из количества повторений тезиса о полном отсутствии повода для жалоб, сопровождаемого иногда словами "Может быть он ей даже понравился". Ну а что до миссис Вильямс, то если она заверещит, он просто пожелает ей никогда не затрагивать этот вопрос снова. Он с ней поговорит очень решительно, как с нарушителем дисциплины, иначе не видать мира этому дому.

Но эти золотые, практически безветренные дни проходили не только в тревожных мыслях, вовсе нет. Порою утром корабль лежал, отражаясь в неподвижном зеркальном море, с обвисшими, отяжелевшими от росы парусами, и Обри нырял с релинга, разбивая это отражение, уплывая от беспрестанного вынужденного гвалта двух сотен людей, исполняющих свои обязанности или же завтракающих.

Джек дрейфовал среди бесконечности чистого моря с одной стороны и полушария небесного свода над ним, уже заполненного светом, а потом солнце поднималось с восточного края, быстро окрашивая паруса бриллиантово-белым, меняя цвет моря на еще один безымянный оттенок синего и наполняя его сердце радостью.

Было и множество других вещей, доставлявших ему глубокое удовлетворение. Хотя Саргассово море в этом году осталось заметно восточнее, чем обычно, они очень медленно пересекли его западную оконечность чуть к северу от линии тропиков, и было приятно наблюдать за Стивеном и Мартином, шарящими среди ковра водорослей и их обитателей, пока бесконечно терпеливый Бонден медленно возил их на ялике. Еще приятнее было видеть их сияющие лица, когда они поднимались на борт, сжимая свои невероятные находки.

Обри был доволен и юными джентльменами. Обстоятельства заставили его, по большей части против воли, принять на борт не много ни мало - шестерых птенцов, часть из которых попала в первое плавание, и не было никакого прока от них ничему сущему. Но он всегда был добросовестным капитаном, и поскольку все юнцы это сыновья морских офицеров, Джек решил сделать для них все возможное, и не только взял на борт учителя, но и убедился что учитель, а по совместительству - капеллан, сможет научить их латыни и греческому.

Обри изрядно пострадал из-за собственной необразованности, и желал, чтобы мальчишки выросли грамотными существами, для которых разница между абсолютным причастным оборотом и пролативным инфинитивом была столь же очевидной, как разница между кораблем и бригом. Усилия мистера Мартина он поддерживал собственными методами, иногда привязывая нерадивых к пушке с голым задом, но гораздо чаще - приглашая на роскошные завтраки в своей каюте или посылая им пудинги на сале. Результаты, возможно, были далеко не теми, на которые он надеялся, поскольку приоритет отдавался мореходной практике, и обычно весьма требовательно, да и вероятность того, что из мичманской берлоги ЕВК "Сюрприз" изумленному миру явится Бентли или Порсон [7] была невысокой.

Тем не менее, Джек мог искренне поклясться, что на фрегате наиболее подготовленные мичманы во всем флоте. Обычно во время ночной вахты он выходил на палубу и приглашал вахтенного мичмана присоединиться к его прогулке, желая одновременно услышать от него о склонении латинского существительного или спряжении греческого глагола.

"Они вполне пристойные юнцы", - рассуждал Обри. - "Достаточно хорошо знают основы навигации и обладают сносными навыками мореходного дела, особенно Кэлэми и Вильямсон, тертые калачи. А со всем этим греческим и латынью их дома-то едва узнают". Это было, несомненно, правдой, поскольку помимо латыни и греческого, мичманы многое узнали о природе высоких южных широт, жестокого холода, скудного рациона и первых стадий цинги. В процессе обучения Бойл сломал три ребра. Кэлэми облысел, и хотя волосы начали отрастать, смотрелось это не слишком красиво. Вильямсон потерял пару пальцев на ногах и кончики обоих ушей из-за обморожения. Говард, похоже, навсегда перестал расти, а недостаток зубов придавал ему старческий вид, в то же время Блэкни и Вебер внезапно расти начали - сплошная неловкость, колени, запястья и ломающиеся голоса.

Познакомились они и с насильственной смертью, супружеской изменой и самоубийством, но знания эти не подавили их. Они оставались обычными весельчаками, склонными носиться по верхним снастям как игривые макаки, валяться допоздна в постели поутру и пренебрегать своими обязанностями при малейшем намеке на возможность позабавиться.

Еще одну причину для довольства можно было найти в кладовых фрегата, столь щедро заполненных в Бриджтауне по прямому и настоятельному приказу адмирала. Капитану, боцману и плотнику очень долго приходилось тщательно обдумывать использование каждого саженя каната или пары досок, так что душа пела, когда можно было пройти мимо тюков, бухт и бочек, пахнущих дегтем, краской, новыми веревками и парусиной, свежераспиленным деревом. Обри также пополнил собственные запасы, так что можно было вернуться к череде обедов, приглашая офицеров к себе и делая это со вкусом и весьма традиционно. Джеку нравились все его офицеры, и он чтил традиции службы.

Главной причиной удовлетворенности служил конечно же его корабль. Казалось, будто он никогда не шел так плавно и экипаж никогда раньше не работал так хорошо и усердно. Обри знал, что это почти наверняка последняя часть последнего плавания, но к знанию этому он давно уже привык, и оно терзало сердце уже не так яростно, всегда где-то на заднем плане, так что сейчас Джек особенно отмечал совершенство "Сюрприза" и каждый проведенный на его борту день.

У каждого дня был свой характер, а по-другому и не могло быть в море, но в начале этого тихого плавания, пока фрегат не поймал весты, они были похожи один на другой. Извечная череда уборки верхней палубы рано поутру, откачки воды, свертывания гамаков, сбора матросов к завтраку, уборки главной палубы, сбора на разные утренние дела, торжественного определения местоположения в полдень, сбора матросов к обеду, выдачи грога, барабанной дроби сбора к обеду кают-компании, послеполуденных занятий, сбора матросов к ужину, снова грог, команды "все по местам" с громыхающими орудиями, ревущими и сверкающими в сумерках, - извечная череда, отмечаемая склянками, была так быстро и твердо восстановлена, что казалось, будто она никогда не нарушится.

Это был тот род плавания, к которому все привыкли, и раз база снабжения в Бриджтауне исполнила свои обязанности, то и диета была той, к которой все привыкли. Не подавали больше сосисок из дельфина, смущавших разум и сбивавших календарь, не было больше и недокопченых пингвинов. Их сменила регулярная и естественная последовательность соленой свинины, сушеного гороха, соленой говядины, снова сушеного гороха и снова соленой свинины, так что дни, хоть и очень похожие, можно было различать по запаху из котлов на камбузе.

Это тихое плавание под ясным небом к горизонту, все время держащемуся в пяти милях по курсу и никогда ближе, создавало приятную иллюзию бесконечности. Но в то же время все на борту, кроме гибралтарских лунатиков и одного собственного идиота по имени Генри, знали, что нет здесь никакого постоянства. В конце концов, уже готовили вымпел для списания, прекрасную шелковую ленту длиной во весь корабль и даже больше, который предстояло поднять в день списания фрегата, когда все его матросы, получив последнее жалование, из членов крепко слаженного сообщества станут одинокими индивидами.

С другой стороны, все были убеждены, что если корабль поставят на прикол или отправят на слом, то уйти он должен с шиком, и поэтому тратили большую часть своего времени, украшая его. "Сюрприз" здорово потрепало к югу от мыса Горн, и всего, что мистер Моуэт выжал из Бриджтауна и всего, что он купил из собственных средств - лучшее сусальное золото и два горшка киновари - едва бы хватило для того, чтобы привести корабль в идеальное состояние.

С учетом очень высоких стандартов "Сюрприза" и перфекционизма первого лейтенанта украшательство и изготовление вымпела были бы в любом случае трудными и требующими много времени работами, но они гораздо сильнее затягивались из-за палубного груза и боковых полотнищ, которые должны были придать кораблю вид торгового судна. Первое сделали из пустых бочек, которые в конце концов можно было разломать и пустить на дрова. Второе же - из длинных кусков холста, на которых нарисовали подобие орудийных портов. Их натянули по бортам фрегата, закрывая настоящие порты и создав неплохое впечатление фальшивости, особенно когда полотна колебались от ветра.

"Сюрпризовцы" давно привыкли к методам своего капитана и наслаждались этой маскировкой. Было нечто-то пиратское в ней, что-то вроде "попался, который кусался!", что радовало их души. И пусть "Спартана", приватира с большой автономностью плаванья, вряд ли можно было ожидать еще несколько сотен миль, они работали, не покладая рук, над нарисованными крышками портов, проходя их краской снова и снова так, чтобы сделать их слегка неправильными, совсем немного крупноватыми и недостоверными так, чтобы обладатель острого, хищного взора мог возгордиться, узрев обман, и сблизиться безо всяких сомнений.

Не было ни малейших возражений по поводу того, чтобы каждый вечер убирать палубный груз для того, чтобы очищать палубу от носа до кормы каждый вечер к большому сбору.

У Джека это было самым любимым временем дня, тем временем, когда он больше всего гордился кораблем и экипажем. Он всегда искренне верил в мощь артиллерии, и большими затратами времени, силы духа и личного пороха довел расчеты орудий практически до максимально возможного уровня совершенства.

В разные времена "Сюрприз" был вооружен по-разному. Одно время он не нес почти ничего кроме карронад - коротких, легких орудий, выстреливавших очень тяжелое ядро очень малым пороховым зарядом. С двадцатью четырьмя 32-фунтовками и восемью 18-фунтовками в бортовом залпе он выстреливал ни много ни мало - 456 фунтов, больше чем батарейная палуба линейного корабля. Но стрелять получалось не очень-то далеко и не очень-то точно. Так что, хотя карронады, "крушилки", как их называли, были невероятно эффективны в ближнем бою (до тех пор, пока они не опрокидывались или не поджигали собственный борт из-за короткого ствола), Джек не слишком высоко ценил их при плавании в открытом море.

В ближнем бою огню на разрушение он предпочитал абордаж, а на дальней дистанции больше ценил ювелирную точность тщательно нацеленных и сокрушительных бортовых залпов. В настоящее время фрегат нес двадцать две 12-фунтовки на главной палубе и две красивых бронзовых длинноствольных 9-фунтовки. Последние были частной собственностью капитана Обри, подарком благодарного турка, и их можно было установить как погонные орудия или, если погода позволяла, вместо двух карронад на полубаке.

Имелись на "Сюрпризе" и шесть 24-фунтовых карронад, но они отягощали корабль при сильном волнении и потому обычно хранились в трюме. В любом случае именно пушки, настоящие орудия, любил Джек Обри. С ними в его распоряжении был бортовой залп всего в 141 фунт, но он очень хорошо знал, что даже английский центнер железа, ударив по кораблю в нужном месте, может страшно его покалечить. Как и приличное число других командиров - например, его друг Филипп Броук - Обри был убежден в истинности высказывания Коллингвуда: "Если корабль может сделать три хорошо нацеленных бортовых залпа за пять минут, ни один враг не сможет противостоять ему".

Путем длительной, многотрудной и дорогостоящей тренировки, Джек довел это время до трех залпов за три минуты десять секунд. Тренировка была дорогостоящей в самом очевидном смысле, поскольку в этом вопросе, как и во многих других, Адмиралтейство не находило общего языка с капитаном Обри, и инструкции позволяли ему затратить лишь жалкое количество пороха помимо того, что будет сожжено в бою. Все остальное нужно было поставлять за свой счет, и по нынешним ценам бортовой залп стоил почти гинею.

Некоторое время после того, как последние саргассовы водоросли остались за кормой, вечерние упражнения состояли всего лишь из вкатывания и накатывания орудий и имитации стрельбы из них. Но на четверг пришелся день рождения Софи, и её супруг намеревался отпраздновать его так, чтобы небесам стало жарко. Условия были почти идеальные: брамсельный ветер с зюйд-оста, легкое волнение, и Джек надеялся, что корабль побьет свой рекорд.

В этом, как и в большинстве рекордов, было что-то искусственное. Задолго до того, как барабан пробил сбор, матросы знали, что предстоит настоящая стрельба, поскольку слышали, как капитан приказывал первому лейтенанту подготовить плот с тремя бочками из-под говядины и красным флагом. И хотя в этом инсценированном бою ничего неожиданного не предполагалось, они очень серьёзно к нему отнеслись.

Например, расчёты бронзовых погонных орудий провели много свободных от вахты часов, обрабатывая молотками девятифунтовые ядра, чтобы удалить неровности — калибр метких длинноствольных орудий почти точно соответствовал диаметру ядер, которые приходилось полировать до хрустальной гладкости в целях ускорения перезарядки после выстрела.

Когда все приготовления закончились — пробил барабан, маскировку удалили, корабль очистили от носа до кормы, убрав все переборки, палубы смочили и посыпали песком, увлажнили войлочные завесы над люками, где хранились боеприпасы — весь экипаж занял боевые посты. Матросы орудийных расчётов, носившие косички (большинство, на "Сюрпризе" придерживалось старых обычаев), подвязали их покороче, некоторые сняли рубашки, многие повязали на лоб шейные платки — от пота.

Они спокойно стояли, каждый на своём хорошо знакомом посту, каждый со своим особым инструментом — канатом, пробойником, губкой, рогом для пороха, пыжами, гандшпугами, ломом или пушечным ядром в руках. Лейтенанты — позади своих подразделений, мичманы — со своими орудийными расчётами. Все наблюдали за синим катером, тащившим плот подальше в море. Ветер тихо шумел в снастях, тут и там над палубой струйками поднимался дымок от тлеющих фитилей.

В наступившей тишине на палубе отчётливо слышны были слова Джека, обращённые к штурману.
— Мистер Аллен, приведите корабль к ветру на два румба. Мистер Калэми, спуститесь на нижнюю палубу и попросите у доктора часы.

"Сюрприз" повернул влево. Снова в поле зрения появился катер, отдавая буксир. Напряжение росло, и матросы плевали на руки или подтягивали штаны. Затем последователи ритуальные слова: "Тишина на палубе! Орудия освободить! Орудия навести! Дульные пробки долой! Выкатить орудия!" И повсюду раздался грохот в то время, как 18 тонн металла перемещались с максимально возможной скоростью. "Прицелиться! Огонь с носа по готовности!"

Мишень появилась на сверкающей поверхности моря далеко за пределами прицельного огня карронад. Бонден, командир орудия №2, погонной пушки правого борта, присел над ней, прицеливаясь вдоль ствола. Угол возвышения был верный, но чтобы добиться совершенства, он легкими кивками головы отдал указания матросу с ломом с одной стороны и с гандшпугом - с другой. Они уперлись спинами в борт, дабы чуть подвинуть полторы тонны бронзы в ту или иную сторону.

Широкий носовой орудийный порт давал длинноствольной бронзовой пушке большой сектор обстрела, и Бонден уже целиком поймал мишень в прицел, но, как и капитан, он жаждал побить рекорд, и не стал бы стрелять до тех пор, пока орудие №4 справа от него, "Умышленное убийство", также не поймает мишень в прицел.

Задержав дыхание, переждав две длинных медленных волны, и услышав ворчание с "Умышленного убийства": "Когда захочешь, приятель", Бонден протянул руку за фитилем и опустил рдеющий кончик в запальное отверстие, изогнувшись сам так, чтобы не попасть под орудие при откате.

Они едва заметили оглушающе звонкий грохот и выброс пламени, вылетевшие ошметки пыжа, дым и протяжный скрип орудийных брюк: они приняли это как само собой разумеющееся, откатили пушку, пробанили, засунули в дуло пороховой картуз, ядро и пыж, и снова с приятным глухим стуком выкатили девятифунтовку - и, как само собой разумеющееся восприняли доклад орудия номер четыре, за которым тут же последовал доклад "Здоровяка" (шестого номера), и так далее, с удвоенной скоростью к орудиям номер двадцать два и двадцать четыре: "Попрыгунчика Билли" и "Аристократа", которые находились в спальне Джека и кормовой каюте соответственно, так же, как и обратили мало внимания на густой белый дым, плывущий по ветру. Их движения, чрезвычайно быстрые, точные и мощные, были доведены до автоматизма в такой степени, что большая часть расчета успела между делом отследить полет своего ядра и фонтан воды, который оно подняло вплотную перед мишенью. "На волосок, на волосок", - бормотал Бонден, склонившись над перезаряженным и снова нацеленным орудием, а потом приложил тлеющий фитиль к запальному отверстию.

На квартердеке Джек стоял, держа в руках часы Стивена - великолепный экземпляр "брегет" с секундной стрелкой, и вытягивал шею в попытке разглядеть что-либо поверх дыма от бортового залпа. Первый залп покрыл мишень столбами белой пены, ни одно ядро сильно не отклонилось от цели. Второй залп оказался еще лучше, взметнув на воздух две бочки и большую часть плота.

- Отличная работа, просто отличная, Богом клянусь! - вскричал Джек, чуть не разбив часы о поручень, но опомнился и передал их Кэлэми, выполняющему роль адъютанта.
- Отмечайте точно каждый раз, когда выпалит двадцать четвертое орудие, - приказал он и вскочил на ванты сбоку от карронады, чтобы посмотреть результат следующего залпа, который начался, когда фрегат взошел почти на гребень волны и закончился, едва "Сюрприз" начал опускаться - долгий непрекращающийся рев, клубы дыма, пронзаемые оранжевыми всполохами, и полет ядер, нацеленных столь кучно, что он видел такое впервые в жизни - верный прицел и дальность. От цели ничего не осталось. Джек спрыгнул обратно на палубу и взглянул на Кэлэми.
- Три минуты и восемь секунд, сэр, если вам угодно, - с улыбкой отрапортовал юноша.

Джек от души расхохотался.
- Мы это сделали, - произнес он, - но что мне понравилось еще больше, так это меткость. Любой дурак может палить, не глядя, в белый свет, но вот это было просто убийственно. Убийственно.
Обри прошел вдоль ряда пушек и их радостных, потных расчетов, особенно отметив капитанов "Гадюки", "Бешеного поросенка", "Бульдога" и "Капризной девчонки" за скорость перезарядки, но предупредив, что если они еще ускорятся, то выстрелят одновременно, чего делать явно не стоит - набор "Сюрприза" этого уже не выдержит и корабль развалится на куски, а Джек предпочел бы, чтобы фрегат сохранился в целости на случай, если им все-таки повстречается этот тяжелый приватир "Спартан".

Они видели его трижды. Не более, чем через три дня после этих выдающихся учений, незадолго до рассвета, мистер Хани, вахтенный офицер, как обычно послал наблюдателя на мачту. Это было самое лучшее время для обнаружения врага, а шанс увидеть зависел от обстоятельств. Ночью лежал плотный туман, и по ветру всё ещё плыла лёгкая дымка, когда матрос окликнул палубу:
— Парус, парус с подветренной стороны.

— С какой стороны? — спросил Хани, который с палубы не мог ничего увидеть.

— На правом траверзе, сэр, — последовал ответ. — Но я больше не могу разглядеть его. Корабль, я думаю. Скорее всего, в доброй миле от нас.

— Это, наверняка, "Спартан", — заметил своему товарищу Неуклюжий Дэвис, склонившийся над огромным обёрнутым тряпками камнем для полировки палубы. — Можешь поверить моему слову, Джон Ларкин видел "Спартан". Джону Ларкину всегда везет.

Хани послал мичмана доложить Моуэту, а Джек, ворочавшийся без сна на своей койке, услышал, как пожилой матрос-итальянец говорит другому прямо под световым люком:
— Джон Ларкин увидеть "Спартано".

Но прежде, чем Джек добрался до палубы, сверху спустился взволнованный Моуэт, с сияющим лицом и всё ещё в ночной рубашке.
— Сэр, я как раз собирался послать за разрешением сменить курс и поднять парус. С подветренной стороны заметили парус, и Ларкин думает, что это приватир.

— Ха-ха, — засмеялись матросы на трапе - их швабры валялись без дела.

— Отлично, мистер Моуэт, — сказал Джек. — Конечно, меняйте курс. И, может быть, вы, заодно, сумеете убедить вахтенных немного прибраться на палубе. Король платит им не только за красивое лицо, и должен сказать, очень неприятно показывать приватиру — если это приватир — такой неописуемый беспорядок, это даже иностранцу напомнит Содом и Гоморру.

Это и оказался приватир, только не "Спартан", и, на самом деле, даже не иностранный корабль — двенадцатипушечный бриг "Пруденс", из Кингстона. Как только марево тумана растаяло под солнцем, он обстенил фор-марсель и лёг в дрейф, а когда "Сюрприз" оказался на расстоянии оклика, его капитан явился с бумагами.

Человек в простом синем мундире, примерно одного с Джеком возраста, поднялся и поприветствовал офицеров на квартердеке. Ему было явно не по себе, и сначала Джек счёл это проявлением беспокойства о своей команде, которую Джек мог насильно завербовать, однако и после того, как Обри заметил, что им не нужны матросы, ничего не изменилось. Спустя некоторое время Джек понял, что капитан приватира боится быть узнанным и не признанным.

— Сначала я не мог вспомнить, где видел его раньше, — сказал Джек, когда тем вечером они со Стивеном настраивали музыкальные инструменты. — Совсем без понятия, пока он не намекнул насчёт того, что "сразу узнал старину "Сюрприз" по грот-мачте от тридцатишестипушечного фрегата", и тут я понял — это же тот самый Эллис, что командовал "Хинд", восемнадцатипушечником, я с полдюжины раз встречал Эллиса на Мысе. Печальное падение, конечно, прямо как у тех, о ком я говорил, когда мы рассказывали пастору Мартину о приватирах. В данном случае, полагаю, был военно-морской трибунал — я забыл детали — что-то насчёт векселей, выставленных военно-морскому флоту, кажется. Не очень красивая история. Но мы отлично поладили, как только я вспомнил, кто он такой. И он довольно много рассказал мне о "Спартане". Боюсь, вряд ли мы встретим его по эту сторону Азорских островов.

— Вахта мистера Аллена, сэр, — проговорил вбежавший коротышка Говард, — и виднеются проблески четырёх парусов, три румба на правой скуле.

Говарда было сложно понять из-за нехватки зубов, но, как только смысл фразы дошёл до него, Джек сказал:
- Да, это вест-индийцы, о которых говорил Эллис. Выставьте два голубых огня, и дайте выстрел из пушки с наветренного борта.

Пушка громыхнула, все было проделано очень быстро, а Джек так и остался сидеть, держа скрипку в руке

- Нас прервали в прекрасном месте пьесы, брат, - заметил Стивен без раздражения, хотя ему пришлось довольно долго ждать.

- О, Боже, да! - воскликнул Джек. - Умоляю простить. Я сейчас задумался, была ли дома "адова гусыня", когда Сэм постучался в Эшгроу-коттедж: хотя, не то чтобы это многое бы значило.

- Конечно ее не было.
Стивен сыграл пассаж, Джек ответил вариацией, и так они продолжили пьесу, играя иногда по отдельности, иногда вместе, пробираясь через множество музыкальных форм, пока музыкальный узор не завершился великолепной концовкой, сыгранной в унисон. И в этот момент Киллик подал им поджаренный сыр.

- В Англии, - заметил Стивен спустя какое-то время, - подъемные краны и "журавли" называют цаплями. И есть еще множество отличий. Как англичанин, прошу скажи, что ты подразумевал под "гусыней"?

- Гусыни - это сварливые, коварные властные женщины, с которыми слишком часто приходится иметь дело. Леди Бэйтс - одна из них. Такая же и миссис Миллер. Мне кажется, их называют так из-за жены Магомета, ну по крайней мере так говорил мой почтенный папа, когда я был юнцом.

Генерал Обри, ограничь он себя этимологией, хоть и поверхностной, никогда не причинил бы вреда сыну, но он решил идти в политику, как оппозиционер от разных мелких гнилых местечек [8]; и поскольку был человеком недалекого ума, но неиссякаемой энергии, его постоянные и яростные нападки на министерство сделали его объектом неприязни и подозрений даже среди его знакомых тори. Теперь он связался с членами радикального движения с довольно плохой репутацией, но не потому что жаждал увидеть хотя бы малейшие реформы в парламенте, или что либо еще, но потому что в своем безумии, он до сих пор считал, что министерство сделает ему подачку, например пост колониального губернатора, лишь бы заставить его замолчать. Он также думал, что некоторые из его друзей-радикалов были дьявольски талантливыми дельцами, а он стремился, действительно жаждал богатства.

Стивену доводилось встречать отца Джека — и впрямь, опасный родитель — и в голове у него мелькнуло желание, чтобы генерал подавился следующим же куском, однако, Стивен лишь молча передал поджаренный сыр, и вскоре они уже играли нежную элегию, услышанную им в ирландском городе Корк от самого Хемпсона, величайшего в мире арфиста, которому тогда исполнилось сто четыре.

Следующий "Спартан" оказался всё же по эту сторону Азор, с наветренной стороны и всего в сотне миль от места, где он пустился в погоню за Пуллингсом на "Данае", и выглядел именно так, как описывал Том в своём письме: настолько похожим на португальский военный корабль, что даже на расстоянии мили опытный моряк мог бы поклясться, что это именно так. Все было как надо - флаг, мундиры офицеров, даже сияющее в лучах солнца позолоченное распятие на квартердеке.

Опытный моряк мог бы поклясться в этом даже на расстоянии полумили, когда и капитан Обри, и мистер Аллен стояли рядом, сфокусировав подзорные трубы на приближающемся корабле, в то время как терпкий дымок тлеющих фитилей вился вокруг них, а матросы, стоящие наготове, чтобы сорвать маскировку с заряженных орудий, поглядывали друг на друга с одинаковым выражением зарождающегося понимания, удивления, разочарования и облегчения.

- Слава Богу мы не выстрелили, сэр - заметил штурман.

Джек кивнул и крикнул:
- Эй, там! Погасить фитиль, погасить фитиль. Мистер Моуэт, флаг и вымпел. - Через разделявшую их воду донеслось несколько раздражённое приветствие португальцев, и Джек продолжил: - Мистер Аллен, прошу ответьте, - штурман изъяснялся по португальски, - и попросите капитана отобедать со мной.

Португальский капитан отказался обедать, но любезно принял извинения и объяснения Джека. Они распили в его каюте бутылку прекрасного белого портвейна, и Джек узнал, что хотя в гавани Фаяла и находились два американских приватира, ни один из них не "Спартан", они даже не того размера. "Спартан" появлялся в этих водах, но, скорее всего, умчался прочь, к побережью Гвинеи, или, возможно, затаился где-то подальше к востоку, чтобы при полной луне "подкараулить кого-нибудь из ваших жирных вест-индийцев" как, усмехнувшись, сказал португалец, любивший призы, как и любой из живущих.

Полнолуние, в самом деле, приближалось. На растущей луне ветер обычно затихал, так что к тому времени, когда "Сюрприз" заметил третьего "Спартана" восточнее Терсейры, Атлантика выглядела безобидной, как озеро Серпентин в Гайд-парке, лишь кое-где чуть волнуясь под лёгким бризом.
Третий "Спартан", как это часто случалось с кораблями, появился из утреннего тумана, с северной стороны - на правой скуле. С квартердека корпус гостя, который тоже шел левым галсом, был виден целиком. Сначала ему не оказали должного уважения. Вахте правого борта, с покрасневшими от воды после уборки палубы ногами —поскольку было довольно холодно — надоел этот так называемый приватир, надоел треклятый палубный груз и эти чёртовы тряпки. Слишком поздно теперь встречаться с какими-то спартанами, пора уже завтракать.

Джек, обозревавший простор океана с топ-мачты, придерживался того же мнения, но он все же считал, что следует отдать приказ убрать гамаки, и чтобы вахтенные внизу оставались на местах до дальнейших указаний.

Как только окончательно рассвело, он порадовался, что отдал такие приказы. Его недавняя встреча с португальским военным кораблем раскрыла обманный облик "Спартана" - это и был настоящий приватир - менее убедительный, да и в любом случае, корабль на горизонте полностью отвечал описанию Пуллингса. Высокие мачты, массивный рангоут, без сомнения очень быстрый, способный дать шокирующе мощный залп, по крайней мере, с близкого расстояния. Заметив "Сюрприз", Спартан сразу же привелся к ветру, и это для Джека стало очень показательно - это как раз тот момент, чтобы выиграть ветер. Если бы это был португалец, занимающийся простым патрулированием, он никогда бы этим не обеспокоился - начинать разворот на таком расстоянии и при столь слабом ветре - действие, от которого выйдет прок только после нескольких часов точно рассчитанных маневров.

Джек скорректировал курс, и поскольку он взял свой завтрак наверх, наблюдал за приватиром с неослабевающим вниманием. К тому времени, когда он допил свой кофе, он был абсолютно уверен в своей правоте, и его убежденность передалась команде. Время от времени он отсылал все больше людей вниз, дабы уменьшить наблюдаемых на палубе людей до обычного количества на борту купца: задача не простая, поскольку в то же время нужны были все руки, чтобы ставить паруса, брасопить тяжелые реи так же быстро, как это делал приватир, который, как Джек видел, управлялся действительно великолепно.

Вахта левого борта сначала была в восторге от того, что всю работу на палубе в холоде и сырости выполняет вахта правого борта, в то время как они лежат в своих гамаках, как лорды. Но вскоре внизу стало сначала тесно, а по мере того, как вахта правого борта отправлялась вниз, просто безнадежно. На нижней палубе не было ни пушечных портов, ни люков, так что, узнать, что происходит, они могли только со слов их более удачливых собратьев, переданных через форлюк.

Корабли Королевского флота отличались в вопросах строгости дисциплины. Были такие, на которых сложно застать за тихой беседой двух матросов, да так, чтобы их не прервали, подозревая в недовольстве, а возможно, в подстрекательстве к бунту, и не доложили об этом штурману.
"Сюрприз" даже близко не походил на эти несчастные корабли, но и на нем продолжительные беседы во время вахты не приветствовались, особенно во время таких чрезвычайно деликатных операций. Сообщения, доставляемые через форлюк, были скудны и обрывочны, но произнесенные на языке моряков и для моряков, они весьма точно описывали, как обстояли дела.

Корабли шли параллельными курсами южнее и севернее друг друга, и хотя временами задували легкие "кошачьи лапки", а иногда и легкий ветерок с других направлений, несомненно общее движение воздушных масс шло с веста; признаки свидетельствовали, что спустя какое-то время, может быть завтра, ветер усилится. Задачей каждого капитана было занять наветренное положение, то есть в данном случае оказаться западней от другого корабля, чтобы можно было спуститься по ветру лучшим курсом и начать схватку тогда и при таких условиях, которые он сочтет оптимальными, вместо того, чтобы вести долгую погоню против ветра, с непредсказуемым результатом, с постоянной вероятностью потерять важные детали рангоута, снесенные пушечным залпом противника или ветром. Но при этом каждый капитан хотел, чтобы его маневр не был понят противником, который должен был счесть его естественной частью обычного мирного плавания: так ничего не подозревающий, не торопящийся противник позволил бы обвести себя вокруг пальца.

Эти обстоятельства разбавляли медленную, но напряженную гонку за обладание ветром, в которой каждое дуновение ветерка должно быть поймано и передано кораблю всем, что только можно было натянуть, однако, одно обстоятельство ставило "Сюрприз" в заведомо проигрышное положение, с которыми нужно было смириться; в связи с ролью простого "купца", фрегат не нес бом-брам-стеньги поверх обрубков брам-стеньг, и их нельзя было поставить (как это принято в военном флоте), не вызвав подозрений, не могли они воспользоваться и бом-брамселями, трюмселями, мунселями, и остальными верхними летучими парусами, которые так бы пригодились при этих легких зефирах, где на высоте воздух двигался несколько быстрее, чем непосредственно у поверхности моря.

Установили необходимые стеньги и реи, на них распустили верхние паруса, но за это время "Спартан", воспользовавшись зашедшим с норд-веста ветерком, оказался на полмили ближе.

Это совсем не устраивало Джека. Он не хотел, чтобы его корабль или команда были повреждены или убиты в попытке поймать приватира: он надеялся все же выиграть преимущество наветра в борьбе за вест, а потом - со "Спартаном" под ветром в пределах досягаемости своих орудий, сбросить маскировку, дать продольный залп и ждать, когда он сдастся. Если не получится сразу, тогда добавить еще пару бортовых залпов, чтобы наверняка. Но если настоящее преимущество позволит приватиру развернуться к нему бортом, тогда абордажа и рукопашной схватки не избежать, ну и сорока двух фунтовые карронады "Спартана" вступят в игру, с вытекающим ущербом для корабля и увечьями многих людей.

Пристально наблюдая как "кошачья лапка" морщинит зеркально гладкую поверхность моря и действия "Спартана", Джек перегнулся через кромку марса и отдал приказы. "Сюрприз" плавно повернулся вправо и заскользил прямо по курсу "Спартана" в пределах досягаемости случайного выстрела, поймал этот слабый ветерок, а после лег на прежний курс с видом спокойного превосходства. Десять или пятнадцать минут "Сюрприз" скользил достаточно быстро, чтобы по воде вдоль бортов шла рябь, оставляя "Спартана" позади с его обвисшими парусами, едва способным слушаться руля.

К тому времени как порыв ветра унесся дальше, фрегат уже восстановил равновесие. Об этом доложили на нижнюю палубу, и Быстрый Дудл, немолодой и опытный матрос, заметил, что теперь они могут спокойно посостязаться курсом бейдевинд: в этом деле капитану никто не страшен, в крутой бейдевинд этому кораблику нет равных - к концу дня он заберет ветер у любого из существующих кораблей.

Конечно же, корабли шли в бейдевинд, и каждый с бесконечным вниманием управлял парусами, идя восхитительно круто к ветру, заставляя натянутые булини звенеть, но так же и отклоняясь от курса под ветер, иногда угрожающе далеко, в поисках какого-нибудь случайного бриза, блуждающего по морю, зачастую под толстыми нагромождениями кучевых облаков. А еще были движения, которые должны были обмануть соперника, например замедление, чтобы накопить инерцию, переложив штурвал предельно круто к ветру, застыв в ожидании, и даже позволяя передним парусам полоскать, подводя корабль к точке перемены галса, но внезапно натягивая кливер и фор-стеньги стаксель и возвращаясь на прежний курс - идея была в том, чтобы второй корабль, выполняя тот же маневр, или терял время, наблюдая за действиями противника и ожидая ошибки, или, поторопившись, терял еще больше времени, чтобы вернуться на прежний галс.

К полудню - жаркому, влажному, гнетущему полудню - каждый капитан уже получил четкое представление о возможностях своего противника. Джеку стало ясно, что его коллега - умелый моряк, хитрый, коварный и, в какой-то мере, двуличный, а его корабль, по крайней мере при слабом ветре вел себя почти так же, как "Сюрприз". Почти, но не совсем: ко времени, когда солнце начало спускаться к горизонту, унося с собой остатки слабого ветерка так, что море застыло зеркальной гладью от края до края, "Сюрприз" выиграл практически четверть мили с наветра, и у Джека появилась вполне обоснованная уверенность, что если ветер задует после заката, что было вполне вероятно, то он сможет увеличить дистанцию до мили (противники шли на параллельных курсах, пока не стих ветер), "Спартан" окажется прямо с подветренной стороны, и его можно будет заставить сдаться.

Но для этого должен был задуть ветер, и хотя весь экипаж "Сюрприза", начиная с капитана, насвистывал и скреб мачты, ветра не было. Ничто не нарушало зеркальной поверхности моря, ни фонтан кита в отдалении, ни полет летающих рыб (с полдюжины которых наловили со сходней вчера вечером), ни малейшего колыхания ветерка; и корабли стояли неподвижно, развернувшись носами на норд, "Спартан" был по правому борту от "Сюрприза".

- Будь добр, спроси доктора и мистера Мартина, не захотят ли они увидеть идеальный штиль, - обратился Джек к своему старшине-рулевому, который стоял рядом с ним на марсах, - может, они посвистят, и это что-нибудь изменит.

Когда Бонден спустился вниз, у него возникли трудности с доставкой этого сообщения. Оба джентльмена, судя по всему, воспользовались замечательной возможностью полного отсутствия качки, чтобы разобрать свои коллекции бразильских и полинезийских жесткокрылых, разложив их кают-компании. Бонден по неосторожности раздавил нескольких жуков, а, отшатнувшись, смахнул остальных. Джентльмены ответили довольно грубо, даже капеллан, что они могут и посвистеть, и, если требуется, поскрести мачту, как язычники-идолопоклонники, если им так укажут, но если капитан не отдал им прямого приказа, то они приносят ему свои извинения, поскольку не могут покинуть своих жуков прямо сейчас.

- Ну что ж... - с улыбкой начал Джек, - это же всего лишь... - Он замолчал и быстро приставил подзорную трубу к глазу. - Они готовятся к спуску шлюпок, - произнес он, а несколькими мгновениями позже ялик "Спартана" плюхнулся в воду, подхватил линь и стал буксировать нос корабля по дуге, пока не развернул "Спартан" бортом к "Сюрпризу".
После небольшой паузы прозвучал выстрел одной из его тяжелых карронад: Джек видел, как наводчик прицелился с максимальным возвышением орудия, а потом приложил пальник.

Ядро задело гладкую поверхность воды и запрыгало в сторону "Сюрприза" огромными скачками. невероятно точный прицел, но расстояние слишком большое, и ядро затонуло на десятом рикошете, спустя мгновение после того, как звук выстрела достиг "Сюрприза". Стало очевидно, что капитан приватира до сих пор был уверен, что фрегат является "купцом", и чтобы вернуть инициативу в свои руки, он собирался подойти ближе, как только позволит ветер. В первую очередь он хотел запугать "Сюрприз" этим тяжелым ядром, а потом подавить его, отбуксировав "Спартан" так, чтобы фрегат попал в зону поражения пушек приватира, а после - абордаж на лодках, которые были готовы к спуску на воду.

- Все по местам! - громко, но вполне ожидаемо скомандовал Джек, и моряки побежали наверх, прочь от надоевшего всем безделья. Все это сопровождалось быстрой последовательностью приказов, а Мартин заметил Стивену:
- Как им удается так бегать? И что это за маленькие кучки за чайником?

- Это двойные экземпляры для сэра Джозефа Блейна.

- Вы уже упоминали сэра Джозефа Блейна и раньше, но я не припомню, чтобы вы когда-либо рассказывали мне, кто он такой, - заметил Мартин, взглянув с оттенком зависти на императорского жука, два экземпляра которого имел в своей коллекции.

- На хлеб он зарабатывает в Уайтхолле, но его страсть - энтомология, и у него прекрасная коллекция редких видов. Он был одним из вице-президентов Ассоциации энтомологов в прошлом году: я познакомлю вас, когда мы в следующий раз окажемся в Лондоне. Сдается мне, я увижу его вскоре после того, как мы причалим.
"Аминь, аминь, аминь", - добавил он про себя, посмотрев на неприглядную бронзовую шкатулку, содержавшую в себе баснословное состояние, терзающее его ум днем и ночью.

- Бочки за борт! - крикнул Джек. - Сбросить маскировку. Мистер Моуэт, когда вы собираетесь спустить эту шлюпку?

- Прямо сейчас, сэр, прямо сейчас - воскликнул Моуэт с прохода. Но на этот раз эффективный механизм корабля разладился. Штифт блока сломался, снасть заело, и несмотря на яростные усилия боцмана, шлюпка продолжала висеть на одном рыме, пока второй катер бесцеремонно сбрасывали за борт. В это время, к большой досаде, Джек вдалеке на севере увидел рябь на воде: оттуда быстро стал заходить западный ветер. Он достиг "Спартана" и, исполненный подозрений, приватир развернулся, поймал ветер в правую раковину и, утягивая за кормой ялик, стал двигаться на восток, все быстрей и быстрей, а его команда брасопила реи с невероятной скоростью.

- Поднять флаг и короткий вымпел, - скомандовал Джек. - Старший канонир, запустите-ка ядро ему по курсу, а второе - в грот, если первое его не остановит.

В данном положении только погонное орудие правого борта могло поразить цель, но, в любом случае, Джек не хотел делать бортовой залп в самом начале сражения, не желая ни попусту убивать людей, ни покалечить приватира, чтобы потом не тратить дни напролет на ремонт и сплеснивание. Однако, если он не сдастся и не ляжет в дрейф, Джеку придется это сделать, а все что нужно, чтобы дать убийственный залп - это развернуть корабль на шесть румбов, пустяк на море, гладком как шелк.

Пустяк конечно, но не для Неуклюжего Дэвиса. Синий катер был спущен на воду с такой силой, что набрал довольно много воды, но команда не обратила внимания на то, что оказалась, по сути, в ванне, а начала яростно грести вперед, чтобы подхватить буксировочный трос.

Дэвис взмахом весла подцепил его: катер сделал пару гребков, чтобы выбрать слабину, а потом Дэвис встал. Его темное, свирепое, жестокое лицо прорезал белый оскал, глаза яростно сверкали, не обращая внимания на пискливые приказы Говарда, он, взявшись за трос, поставил ногу на фальшборт и сделал мощный рывок. Шлюпка мгновенно накренилась, набрала воды и затонула.

Мало кто из команды катера умел плавать, кроме того дело осложняли те, кто плавать не умел, но судорожно цеплялся за первых. Ко времени, когда их подняли на борт, некоторые успели почти захлебнуться, а когда фрегат наконец развернулся, "Спартан" находился уже довольно далеко. На нем увидели ужасающую меткость выстрела погонного орудия, видели длинный ряд орудийных портов, с которых сорвали "маскарад" и внезапно появившийся рой матросов на палубе. Ждать еще более веских доказательств "Спартан" не стал, и уже опоясывался штормовыми лиселями.

- Целиться выше! - приказал Джек, с которого на шканцы ручьем текла вода - он выудил злосчастного Дэвиса (в третий или четвертый раз за время их совместной службы), а также маленького Говарда, - Целиться выше и дать дыму рассеяться перед каждым выстрелом.

Но нет. Залп испятнал море в кильватере "Спартана" - с недолетом и не кучно.

- Закрепить орудия, - приказал он, и команда выполнила приказ, опасливо поглядывая на капитана. Но для упреков времени не было - "Спартан" уже делал более пяти узлов - с каждой минутой удалялся на кабельтов - а ветер, настоящий, устойчивый ветер, к этому моменту как раз добрался до "Сюрприза".

Обри неотрывно наблюдал за направлением ветра, не замечая полотенца, сухой рубахи и мундира, которые протягивал Киллик (в кои-то веки молча)
- К гитовым, - наконец скомандовал Джек.

Его мысли были заняты расчетами этих упущенных миль, не только теми, которые выиграл "Спартан" своим быстрым стартом, но и теми, в которые вылилось бывшее преимущество "Сюрприза". Первые сильные порывы достигли бом-брамселей и трюмселей: корабль резко развернулся: фрегат теперь слушался руля, и пока заходящее солнце окрашивало зарождающий кильватерный след кроваво-красным, Джек приказал ставить паруса.

До сей поры "Сюрприз" постоянно лавировал против ветра под ярусами идеально ровных прямых парусов и стакселей, достающих, казалось, до неба. Теперь же ветер дул справа по корме и повсюду распустили лиселя, лисель на косой бизани, разумеется, бонеты [9], небольшие паруса под лиселями и даже гик на косой бизани, установили фор-сей-тали на кат-балке, отдали грота-галс и подтянули галсовый угол грота к рее.

Весь экипаж, от злосчастного Дэвиса до безупречного Бондена, казалось, страдал от чувства коллективной вины, а приказы Джека - холодные, обезличенные, беспристрастные - ни ругательств, ни грубого слова, нацеленные исключительно на то, чтобы выжать все до последней капли из этого ветра, в какой-то мере пугали их.

Матросы с обеспокоенными лицами носились по кораблю в мертвой тишине, а когда капитан приказал поднять помпу на марс, чтобы смачивать паруса для лучшего улавливания ветра, качали помпу с такой силой, что струя долетала аж до бом-брамселей, хотя обычно для этого горденем поднимали ведра.

В сгущающихся сумерках Джек сконцентрировался на скрупулезном подтягивании парусов и выравнивании рей, и корабль отозвался: форштевень отбрасывал немалый носовой бурун, мириады пузырьков с шипением проносились вдоль борта, а потихоньку крепчающий ветер пел в снастях. Луна вставала прямо по курсу и в ее серебристой дорожке Джек увидел "Спартана" - величественная гора парусов - прямо как далекая птица, далекая, но не дальше, чем была недавно. Противник уже не набирал дистанцию.

Обри разжал руки, с силой сжимавшие поручень полуюта, зевнул от голода и осмотрел корабль. С подветренный стороны ему приветливо улыбались Стивен и Мартин, как будто хотели заговорить.

- Если вы смотреть штиль, то уже поздновато, - произнес Джек, вспомнив, что посылал за ними давным-давно. - Теперь уже поднялся легкий ветер с веста, и, если повезет, он станет устойчивым.

- Нам жаль, что мы пропустили штиль, - отозвался Стивен, - но, думаю, тебе бы понравилось, как мы рассортировали жуков. Мы впервые их всех выложили, впечатляющее зрелище: накрыли весь стол и пол. Хотя надолго их так не оставишь - джентльмены из кают-компании уже с нетерпением ждут ужина.

- С большим удовольствием, - ответил Джек, бросив последний оценивающий взгляд на грот и фок, - и если кают-компания, конечно же после уборки жуков, пригласит меня на кусок хлеба с сыром, я буду неимоверно счастлив. Мистер Моуэт, прошу, прикажите подать сигнал "команде ужинать" - повахтенно, и попросите Киллика поднять сюда моё кресло, ночную подзорную трубу и зюйдвестку. Роса выпадает, так что можно уже не поливать паруса.

В этом кресле, завернувшись в плащ, Джек и провёл всю длинную лунную ночь. С каждыми склянками он вставал, шел по проходу на форкастель и дальше к бушприту, чтобы понаблюдать в ночную подзорную трубу за "Спартаном". Тот двигался так же быстро, и кажется, даже увеличил скорость — быстроходный корабль, несомненно, под командованием умелого капитана. Но Джек чувствовал, что при сильном волнении дела у "Спартана" будут уже не столь хороши, и если, как иногда случается в этих водах, с веста прилетит ураган — тогда наверняка "Сюрпризу" удастся сократить дистанцию.

Джек знал, как поставить на "Сюрпризе" просто невероятное количество парусов, особенно, когда ветер в бакштаг: он отправил завести на салинги перлини и тросы, которые хотя и уродовали внешний вид, удерживали мачты на месте. На другом же корабле при таком давлении на мачте их бы просто унесло за борт: ванты, бакштаги, дополнительные бакштаги и прочее.

Луна дрейфовала по ясному небу наряду с бледными звездами. На корабле чередовалась привычная повседневная ночная рутина: бросали лаг - скорость от пяти узлов до пяти узлов двух саженей и не более (доску с записями освещал нактоузный фонарь), докладывали об уровне воды в льяле, переворачивали песочные часы, отбивали склянки, менялся рулевой, впередсмотрящие кричали "всё в порядке".

В четыре склянки ночной вахты ветер начал заходить, что позволило Джеку наполнить грот, но больше ничего не изменилось — два корабля, как в бесконечном сне, продолжали гонку по морю.

Незадолго до рассвета, когда Луна уже опустилась за корму, Марс сиял на востоке, а на носу установили ручную помпу для уборщиков палубы, сильный запах кофе прервал размышления Джека. Он вошёл в свою освещённую каюту и, прищурившись, посмотрел на ртутный столбик барометра — тот хоть и не опускался, но кончик его был вогнутым, а не выпуклым, что вполне могло предвещать ветер. Киллик принёс кофейник, немного древнего поджаренного ржаного хлеба, и почтительно поинтересовался, не желает ли Джек чего-нибудь ещё.
— Не сейчас, — сказал Джек. — А доктор, наверное, ещё не вставал?

— Нет, сэр.
Стивен всегда плохо спал, но из медицинских и моральных соображений не одобрял привычку пользоваться снотворным, поэтому обычно откладывал приём своей пилюли или микстуры до двух пополуночи, так что утром редко появлялся раньше восьми, а то и девяти.

— Когда доктор встанет, скажи, что я был бы рад видеть за обедом его и мистера Мартина, если позволят ветер и погода. И пригласи вахтенного офицера.
- Мистер Аллен, - сообщил он ему, - я намерен поспать несколько часов, но пусть меня вызовут при малейшем изменении погоды или хода погони.

Джек сказал — несколько часов. После этих слов команда изо всех сил старалась не производить никакого шума позади бизань-мачты, и палубу мыли самыми бесшумными швабрами. Но к смене вахты, в блеске утра, Джек уже протискивался вперед взглянуть на погоню. Всё оставалось почти по-прежнему, только лунный свет сменился солнечным. Возможно, "Спартан" немного продвинулся вперёд, но парусов не прибавилось, да и вряд ли там можно было что-то добавить. А самое главное — он ни на полградуса не отклонился от курса — норд-ост к осту.

Дневная гонка так же походила на бесконечный сон, как и ночная, хотя уже ощущалась тревога и предчувствие скорого перелома. Но несмотря на то, что помпа на марсе работала во всю силу, а длинные бронзовые девятифунтовки стояли наготове, нацеленные вперёд и окружённые гирляндами отполированных до блеска ядер, ничего больше сделать было уже нельзя.

Ветер дул идеально ровно и устойчиво, как будто они поймали пассат к мысу Доброй Надежды, когда можно не касаться парусов и брасов несколько дней, а то и недель подряд. Но если при плавании с пассатом на корабле всегда есть дела — вечная чистка и уборка, стирка одежды, ремонт и починка и ещё множество занятий, не говоря уж о церковных и прочих службах, то сейчас не было ничего кроме изготовления пыжей да шлифовки пушечных ядер. Поэтому "Сюрприз" мчался вперёд под стук полусотни молотков, летел так быстро, как только позволяло мельчайшее внимание к парусам и штурвалу, преследуя добычу, всегда на полпути к вечно убегающему горизонту.

Джек и его гости обедали под отдалённый аккомпанемент стучащих молотков. Чисто выбритый, лоснящийся после короткого отдыха, Джек пребывал в прекрасном расположении духа, вчерашнее глубокое разочарование осталось позади. После ужасных дней трибунала он ни разу не чувствовал себя таким живым и бодрым. Он наслаждался обществом. Стивен и Мартин, не будучи моряками, совсем не испытывали священного трепета перед чином капитана корабля и говорили совершенно свободно — какое облегчение. Кроме того, барометр опускался, верный признак ветра, а постоянный стук ядер, сопровождавший весь обед, напоминал Джеку, что на палубе всё хорошо. Беглец на виду, на корабле образцовый порядок, сильный ветер где-то рядом — вот она, настоящая морская служба, ради этого мужчины и отправляются в море.

Присутствие Мартина и прежде как-то стесняло Джека, а после появления Сэма, из-за своей, неспокойной совести, он стал чуть ли не сладкоречив, в беседах с капелланом. Но сегодняшняя радость жизни слегка отодвинула в сторону чувство вины, и они разговорились самым приятным образом. Джек поведал гостям, что теперь он совершенно уверен — приватир стремится попасть в Брест, один из своих портов, и что он, Джек, надеется, они смогут настичь его до Ушанта, где полно островков и береговых рифов. Однако полной уверенности в этом у него нет. Добыча пока не выказывала никаких признаков беспокойства, они не выкачивали воду и до сих пор сохранили все шлюпки и орудия. Но по хищному и весёлому блеску ярко-голубых глаз Джека слушатели понимали — его невысказанные мысли гораздо менее сдержанны, далеко не так осторожны в игре с судьбой. Мартин заявил, что по его мнению, помпа, с силой льющая на паруса воду, ударяет их сзади и, возможно, подталкивает вперёд, увеличивая скорость.

— В этом не может быть никаких сомнений, — отвечал Стивен. — "Коль добродетель мчится перед бурей, мои надежды помогают парусам", это сказал Драйден, король поэтов, а мы мчимся самым добродетельным образом. Полагаю, всем нам следует идти дуть на грот, а к корме пусть привяжут верёвку и тащат корабль вперёд изо всех сил, ха-ха-ха!

Некоторое время Стивен хихикал над своей шуткой и, поскольку это занятие было для него непривычно, поперхнулся крошкой. Придя в себя, он обнаружил, что Мартин рассказывает Джеку о тяжёлой доле поэтов — Драйден умер в нищете, Спенсер жил в ужасной бедности, Агриппа закончил свои дни в работном доме. Мартин мог бы вещать ещё долго, поскольку подобной информации у него было предостаточно, но тут подоспело сообщение от Моуэта — справа по носу появились рыболовные суда.

Для военного корабля присутствие рыбаков из Бискайского залива и севера Португалии, идущих к мелководью Ньюфаундленда на промысел трески, не имело особого значения. Однако, в открытом океане даже появление одиночного паруса становилось событием — Джеку нередко случалось проходить пять тысяч миль по довольно оживлённому морскому пути, не встретив ни единого корабля. Когда обед закончился, он предложил гостям захватить кофе с собой на бак, чтобы понаблюдать это зрелище.

Вообще говоря, Киллик не мог запретить такое перемещение, однако со сварливым и недовольным видом постарался его ограничить - налил гостям кофе в отвратительные маленькие оловянные кружки, зная, что произойдёт, если доверить им фарфор. Киллик не ошибся — все кружки вернулись помятыми, а старшина уборщиков оплакивал дорожки тёмных капель, усеявших белоснежную палубу во всех направлениях. Ветер ещё не усилился, но за время ужина волнение, начинающееся на юге, достигло этих вод, и рывок норовистого "Сюрприза" застал гостей врасплох.

Когда они добрались до бака, передовые тресколовы беспорядочно разбросанной флотилии оказались уже прямо перед "Спартаном", позволяя окинуть одним взглядом всю мирную картину их спокойного, хотя и нелёгкого промысла, а так же и конкурентную борьбу — одна кучка судов устремилась к северо-западу, в то время как другая, пересекая их путь, неслась к востоку. И обе группы, охваченные неистовым порывом, явно шли на пределе сил.

Спустя примерно час бискайцы исчезли за горизонтом, забрав с собой все философские раздумья, Стивен и Мартин спустились вниз, на отдых, а Джек Обри остался на баке. Он размышлял над ходом погони, грудой парусов фрегата и погодой. Джека слегка беспокоил небольшой дифферент "Сюрприза" на корму — он мог усилиться с приближением шторма.

— Мистер Моуэт, — сказал он, вернувшись на корму, — полагаю, теперь нам следует завести рей-тали, спустить в трюм карронады и приготовиться откачать тонн десять воды из бочек на корме. И, прошу, передайте боцману, пусть держит наготове канаты и всё прочее — на случай шторма, барометр падает. Я сейчас собираюсь показать молодежи как при помощи секстанта определять, удаляется преследуемый или нет, и сразу вернусь.

И хорошо, что он сделал все приготовления заранее, поскольку с восходом луны ветер усилился, дуя прямо в ее круглую самодовольную морду и поперек усиливающегося волнения. К тому времени, как Джек вернулся на палубу, Моуэт уже убрал нижние лисели, а с наступлением ночи все больше и больше парусов убирали, пока фрегат не остался лишь под сильно зарифленными фор- и грот-марселем, нижними парусами и триселями, но каждый раз, когда бросали лаг, вахтенный мичман докладывал с все возрастающим восторгом:
- Шесть с половиной узлов, сэр... Семь узлов, две сажени... Почти восемь... Восемь узлов и три сажени... Девять узлов... Десять узлов! Сэр, фрегат развил десять узлов!

С зарифленными нижними парусами Джек видел свою жертву с квартердека, отчетливо, на фоне яркой луны, хоть ветер и дул с веста, немного заходя к зюйду, в небе висело несколько облаков, они мчались по небу как куски полупрозрачной вуали.

Волнение пока еще не поднялось - скорее невысокое и частое, а не огромные атлантические валы - и море покрылось белой пеной, на фоне которой "Спартан" казался необычайно черным, даже когда луна опустилась достаточно низко в западной части неба и далеко за кормой. Он нес почти столько же парусов, что и "Сюрприз", и дважды пытался поставить фор-брамсель, но каждый раз убирал.

Время от времени Джек брался за штурвал. При такой скорости, совокупности вибраций ощущающихся через спицы - само усилие на руле и поскрипывание кожаных штуртросов давали многое понять о корабле: перегружен ли он парусами или можно отдать еще один риф, или даже слегка потравить мидель-кливер. Джек почти не разговаривал с меняющимися вахтенными офицерами: Мейтлендом, Хани, штурманом, но даже так ночь пролетела быстро.

При первых проблесках рассвета Джек позавтракал: барометр продолжал стремительно падать и хотя погоду еще нельзя было назвать штормовой, до нее было уже рукой подать, и ветер крепчал. Джек решил завести канаты на мачты и вызвать на палубу обе вахты, как только дудки просвистят "койки вязать".

- Прошу прощения, сэр, - в дверях возник Моуэт, - но приватир сделал то же самое и заводит перлини на мачты.

- Неужто? - удивился Джек, - ах он собака. Ладно, выпей чашку кофе для поднятия духа, Моуэт, потом поднимемся на палубу, "где добродетель мчится перед проклятой бурей, мои надежды помогают парусам", ха-ха-ха. Это Драйден, знаешь ли.

Выйдя на палубу, Обри обнаружил, что на приватире уже укрепили мачты, и теперь "Спартан" уходил в отрыв: распустив марсели, он делал не менее одиннадцати узлов против десяти узлов "Сюрприза", его форштевень отбрасывал впечатляющий носовой бурун, видимый даже с расстоянии в три мили.
- Все на палубу, - проревел Джек, и вниз понесся крик, - подъем сони, проснись и пой, ау, проснись и пой. Навались, койки вязать и убирать.

Укрепить мачты дополнительными тросами - идея простая и очевидная, Джек часто удивлялся, почему так мало капитанов пользовались этим в штормовую погоду. Да, это требовало немалого времени, и прежде, чем натянули дополнительные оттяжки, "Спартан" успел сильно отдалиться - теперь весь корпус скрылся за горизонтом (его можно было увидеть только на гребне волны) - и несся вперед под грудой парусов.
"Если бы тресколов пересек ему бы сейчас курс", - подумал Джек, наставив подзорную трубу на противника, - "пришлось бы ему рыскнуть".

Он отправил команду завтракать повахтенно и начал постепенно распускать паруса. Один за другим. Скорость возросла - можно было различать, что даже звук, с которым корабль несся сквозь волны и ветер, поднялся на два тона. Уголком глаза Джек заметил, что все юнги и большая часть вахты левого борта столпились вдоль поручня наветренного борта и в проходе, грызя сухари и восторженно лыбясь от восторга этой головокружительной, пьянящей скоростью.

Но он также заметил (и это требовало незамедлительного внимания), что ветер усиливается и заходит все сильнее к зюйду. Это продолжилось и во время утренней вахты, и по мере того, как шторм все отчетливее приобретал направление с зюйд-веста, над морем заклубился туман. Рассвет и сам по себе серый, но теперь все указывало на то, что днем будет моросить дождь, и видимость упадет, и хотя "Сюрприз" отыграл обратно одну милю уже к концу вахты (фрегат и вправду великолепный ходок в штормовую погоду), Джек сильно опасался, что если они не нагонят "Спартана" до заката, то просто потеряют его во мраке.

Более того, заходя все дальше, ветер в итоге задул в том же направлении, что и катящиеся валы, которые в результате стали еще выше, а к моменту, когда кают-компания уселась обедать вместе со своими гостями - капитаном Обри и мичманом Говардом - волны и ветер колотили прямо в корму, и фрегат переваливался с кормы на нос с амплитудой в сорок один градус. Присутствующие видывали ситуации и похуже к югу от мыса Горн, но все же это поубавило пирушке пышности.

Кают-компания намеревалась потчевать своего капитана черепаховым супом и прочими деликатесами, но огонь на камбузе давно потушили - как только сварили для команды соленую говядину - потому пришлось довольствоваться холодными или чуть теплыми закусками, в число которых входили любимые блюда Джека - маринованная свиная голова и пудинг с патокой, который (как он говорил) лучше есть остывшим, чтобы не обварить горло.

— Вот вы говорили о злоключениях авторов, — обратился Стивен к Мартину через стол, — но никто даже не помянул беднягу Адансона.
— А знаете ли, сэр, — он повернулся к Джеку, — что Мишель Адансон, выдающийся автор сочинения "Естественные семейства растений", которому все мы столь многим обязаны, предоставил двадцать семь огромных рукописных томов, содержащих классификацию всех известных растений, наряду со ста пятьюдесятью — повторяю, со ста пятьюдесятью — другими работами, содержавшими описания сорока тысяч видов, расположенных в алфавитном порядке, а также отдельный словарь с двумя сотнями тысяч слов, пояснениями, научными статьями, сорока тысячами рисунков и тремя тысячами образцов трёх царств природы — животного мира, растений и минералов.

Он представил всё это, скажу я вам, в Парижскую Академию наук, и работы приняли с полным одобрением и уважением. Однако, когда этому великому человеку, в честь которого сам Линней назвал баобаб "Adansonia digitata", предложили членство в Академии, незадолго до того, как я имел честь выступить там — оказалось, что у него нет ни целой сорочки ни даже не порванной пары бриджей, тем более, камзола, в которых он мог бы посетить собрание. Упокой, Господи, его душу.

— Думаю, это очень нехорошо, — сказал Джек.

— А я хотел бы вспомнить Роберта Герона, — сказал Мартин, — автора "Утешений жизни". Эту книгу, как и множество других, более научных работ, он писал в Ньюгейтской тюрьме. Я переписывал его обращение к Литературному фонду, сам он был слишком слаб. Он правдиво заявлял, что работал от двенадцати до шестнадцати часов в день. Врачи, осматривавшие его, обнаружили, что он стал полностью нетрудоспособен вследствие того, что они назвали "чрезмерными мозговыми нагрузками от длительного и непрерывного литературного труда".

Во время беседы внимание Джека сосредоточилось совсем на другом — изменившееся движение палубы под ногами и вина в бокале говорили ему, что ветер заходит все сильнее и заходит быстро, с неприятными порывами, поэтому часть писательских бед и напастей прошла мимо его ушей. Однако, он вовремя вернулся к разговору, как раз чтобы услышать слова Стивена: "Смоллет отмечал, что друзья предупреждали его о положении литератора, которому следует довольствоваться тяжёлым трудом и стойко переносить разочарования".

— А вспомните Чаттертона! — воскликнул Мартин.

— Нет, вы подумайте об Овидии на промозглых зловонных берегах холодного Причерноморья:

"Omnia perdidimus, tantummodo vita relicta est, Praebeat Ut sensum materiamque mali — мы потеряли всё, одна лишь жизнь осталась чтоб дать нам ощутить всю горечь..."

— Но, джентльмены, — вставил лучезарно улыбающийся Моуэт, — может быть, существуют и какие-нибудь везучие писатели.

Как Мартин, так и Стивен в этом сомневались, но прежде чем кто-то из них успел ответить, у них над головой раздался оглушительный триумфальный вопль, заглушивший рев моря и свист ветра и возместивший о появлении Кэлэми в насквозь промокшей штормовке, который отрапортовал, что на "Спартане" фок разорвало в клочья.

Так и было, и хотя преследуемый с похвальной быстротой распустил фор-марсель, "Сюрприз" успел выиграть более мили прежде, чем приватир смог набрать потерянную скорость.

Джек и Моуэт стояли на форкастле, изучая "Спартан".
- Интересно, интересно, - пробормотал Джек: если бы он смог приблизиться еще на пятьсот-шестьсот ярдов, то добыча оказалась бы в пределах досягаемости погонной пушки и, при определенном везении, он мог бы повредить такелаж, сбить рей или хотя бы понаделать дыр в туго натянутых парусах - в этом случае он смог бы встать с ним борт к борту до наступления темноты.
"Сюрприз" мотало от бортовой и килевой качки, но при всходе на волну дальности погонной пушки вполне хватало, и хороший канонир мог произвести прицельный выстрел. Тут полоса дождя скрыла "Спартана".
- Надеюсь, что корабль выдержит, - задумчиво произнес Джек, - пусть отдадут рифы на грот-марселе, и передай старшему канониру приготовиться и попробовать, в пределах ли досягаемости противник.

Мощный заряд морской воды, долетевший с кормы, промочил Обри, пока тот спешил по проходу, но он это едва ли заметил: в воздухе носились клочья морской пены, ночь тоже грозила выдаться крайне ненастной.

Джек уже приказал развернуть паруса в соответствии с изменениями ветра, и фрегат нес впечатляющую груду парусов - по мере того как отдавали рифы на грот-марселе скорость возрастала, палуба накренилась еще на пять градусов, и Обри автоматически схватился на фордун: эта бешеная скорость, рвущийся ветер, соленый вкус моря на губах вызывали чистый восторг. И не у него одного: у четверых рулевых у штурвала и их старшины на лицах сияло неимоверное удовольствие. В две склянки первой собачьей вахты мичман, бросавший лаг, с видом невыразимого блаженства доложил:
- Одиннадцать с половиной узлов, сэр.

Блаженство. Разницу в скорости при двух или трех узлах едва можно ощутить, а при таком темпе даже прибавка в пол узла полностью переворачивала ощущение скорости, такой скорости вообще крайне редко удавалось достичь. Но уже две склянки, а это означает, что светлого времени суток почти не осталось. Все висело на волоске, если вообще было возможно. А сейчас Джек заметил, что на "Спартане" начали откачивать воду - две толстые струи изливались с подветренной стороны, значительно облегчая корабль.

А на баке, как только корабль взошел на волну, выстрелила погонная пушка, и в этот же самый момент необычайно резкий порывом ветра на "Сюрпризе" разорвало грот-марсель.

Матросы бросились к шкотам, фалам и бык-горденям, и к моменту, когда Обри отдал приказ, хлопающую, трещащую и струящуюся по ветру парусину собрали на марсе, скрутили, отвязали и спустили вниз - марсовые носились так, будто они на плоту на мельничном пруду и стоит полный штиль. Одновременно боцман, парусный мастер и их помощники достали марсель из парусины номер два и потащили его неповоротливую тушу через передний люк.

Операция была проделана с невероятной скоростью, умело, ловко и почти без слов, уж точно без громких и грубых окриков, и в глубине своего отчаяния Джек это понимал. Но сколь быстро все не провернули, "Спартан" почти мгновенно исчез в густой серой пелене прямо по курсу. Солнце вскоре уже зайдет, а луна не поднимется ранее смены вахты, но и тогда света от неё будет немного.

Единственная надежда - нестись вперед. Ураганный ветер, хотя и усилился, задувал прямо в корму, а полный бакштаг - тот самый курс, который больше всего подходит "Сюрпризу", и Джек чувствовал, что порыв ветра, разорвавший грот-марсель, был последним, и теперь он установился. Обри был почти наверняка уверен, что теперь ветер будет дуть ровно, хотя и весьма сильно.

Может он и ошибается. Желание - отец мыслей. Но так или нет - это его единственный шанс. С другой стороны, он что, собирается разбить фрегат о скалы Ушанта? Джек не смог определить местоположение в полдень, а с такой скоростью они промчались уже немало. Но затем с необыкновенной четкостью в голове мелькнул точный расчет с момента последнего известного местонахождения: они приближаются к земле, но даже при такой прыти не достигнут ее ранее полуночи. Вперившись в размытый удаляющий силуэт противника - где-то далеко, за белопенной полосой моря, он приказал:
- Фор-брамсель распустить!

Это довольно небольшой парус, но когда его распустили и выбрали шкоты, фрегат задрожал, а когда он взобрался на гребень волны, фор-брамсель поймал ветер в полную силу, и момент неустойчивости прошел - "Сюрприз" рванулся вниз по волне. Джек прошел вперед, положил руку на перлинь. поддерживающий фок-мачту, кивнул сам себе и приказал:
- Грот-брамсель. Давайте поживее.

На марселях уже остался всего один риф, и эти два паруса, расположенные весьма высоко, дали весомую прибавку к скорости. Вне всяких сомнений они настигали "Спартана". Но не так быстро, как бы хотелось.

При таких темпах приватир скроется в спасительной темноте до того, как они смогут с ним поравняться, поскольку теперь стрелять смог бы только линейный корабль - огромные валы и сумасшедшая скорость привели к тому, что бак окатывала лавина зеленой воды каждый раз при всходе на волну.

- Натянуть спасательные леера, — приказал Джек. - Что?

- Давайте, давайте же, сэр, - гневно провизжал Киллик, - я уже пятьдесят раз прокричал! Спуститесь в каюту.
Негодование придало ему сил, и Джек последовал за стюардом, стянул с себя мокрый сюртук и рубашку и облачился в сухое, а поверх натянул брезентовую шляпу и штормовку. Вернувшись на палубу, он забрал рупор у Хани и проревел:
- Приготовиться к постановке лиселей.

Матросы уже приготовились, но они смотрели на корму и переглядывались со значительным видом: скорость впечатляла.

Но даже установленная фор-стеньга и лисели не удовлетворили Джека, хотя уже сейчас "Сюрприз" мчался со скоростью около тринадцати узлов, крамбол левого борта погружался в воду, поручни подветренного борта почти скрывались под облаком пены, носовой бурун отбрасывало на добрых двадцать ярдов, а палуба накренилась под углом в тридцать пять градусов, тем не менее, Обри приказал поставить нижний блинд - довольно старомодный парус, располагавшийся под бушпритом на блинда-рее. Он закрывал погонные пушки, но обладал тем преимуществом, что его можно было зарифить только с подветренного угла так, что наветренная часть паруса придавала тот дополнительный импульс, которого и добивался Джек.

На обоих кораблях уже зажгли боевые фонари, и в тусклом свете оба неслись на полной скорости сквозь ветер и дождь, но когда на "Спартане" начали сбрасывать за борт орудия, то по мере открывания портов, в темноте начали появляться яркие оранжевые квадраты. Раз за разом, поскольку пушки с подветренной стороны перекатывали, чтобы сбросить с наветренной — тяжёлая работенка при таком бурном море. Чтобы ещё больше облегчить "Спартан", за борт сбросили даже шлюпки, но несмотря на всё это, "Сюрприз" теперь мчался на целый узел быстрее своей добычи, и Джек был уверен, что они схватят её, если в ближайшие полчаса не упустят из вида.

Однако наступала темнота и вместе с частыми порывами ветра спускалась непроглядная ночь. Он стоял у ограждения, не сводя глаз с корабля впереди, напряжённый, как никогда. За кормой "Спартана" в свете кормового окна белел пенный след, а с зюйд-зюйд-веста приближалось низкое тёмное облако. Пять минут. Они сбросили последние две пушки. Ещё десять минут стремительного бега — и до добычи осталось бы не больше четверти мили. Но темнота наступала. "Спартан" таял, растворялся в ней, и вдруг погасил все огни и совсем пропал. Ещё минуту был виден его след, а после исчез. Его поглотил дождь.

— Они приводятся к ветру! — донесся крик с фор-марса. Шквал разогнал облака, и "Спартан" показался снова — бледная неосвещённая тень в сумраке, в пяти румбах от своего курса.
— Ну, сейчас я его поймаю, — произнес Джек.
Но шквал уходил, видимость улучшалась, и теперь из темноты проявился огромный корабль - трёхпалубник с адмиральским топовым огнем, а за ним ещё корабли. Когда трёхпалубник выстрелил, послав ядро наперерез "Сюрпризу", Джек осознал, что очутился посреди флота Канала, а "Спартан" успел под завесой шквала незаметно проскользнуть мимо них в сторону Бреста. Джек рыскнул к ветру, спустил марсели, поднял опознавательный сигнал, свой номер и сообщение "враг в направлении ост-норд-ост".

Трёхпалубник, продолжая сближение, ответил "капитану с докладом на борт флагмана".

Джек прочёл сигнал прежде, чем ему о нём доложили. Он смотрел в серый сумрак, куда уходил "Спартан", на вздымающееся море между ним и флагманом — полмили гребней штормовых волн. Обри поймал потрясённый и расстроенный взгляд Моуэта и уже открыл рот, но глубоко въевшаяся дисциплина не позволила ему высказаться.

- Ваш баркас, сэр? - спросил Моуэт.

- Нет, синий катер. Он устойчивее. Он доплывет.

Глава четвертая

- Милая, - писал Джек Обри своей жене из гостиницы "Корона", - последние прощания окончены и сюрпризовцы больше не экипаж корабля, а лишь две-три группки беспорядочно разбросанных отдыхающих на берегу моряков. Слышно только, как баковые, самые пожилые и трезвые матросы корабля, устраивают такие гулянки, что крики слышны за три улицы, а остальные уже и лыка не вяжут. Как ты можешь себе представить, прощаться со старыми товарищами болезненно, и я бы совсем упал духом, если бы не мысль о скорой встрече с тобой и детьми.

Однако не такая скорая, как мне бы хотелось. Пока мы стояли здесь на единственном якоре, ожидая своей очереди и прилива, на нас под грудой парусов вывалился Лиссабонский пакетбот – в характерной для всех пакетботов манере «нельзя терять ни минуты» – и вместо того, чтобы пройти у нас по корме, просто влетел в нее. Мы конечно же завопили в голос, и старались оттолкнуть его швабрами и всем, что попадалось под руку, но даже с учетом этого, пакетбот нанес такие повреждения, что я до сих пор занят их устранением. У меня даже не нашлось времени рассказать тебе о встрече с адмиралом.

Я поднялся к нему на борт после самого неприятного плаванья в шлюпке из всех, что у меня были, Не поинтересовавшись как дела, или не желаю ли я переодеться или хотя бы вытереть лицо, адмирал назвал меня сумасшедшим наглецом, врывающимся в самую гущу флота на бешеной скорости и лиселями повсюду. Почему я не приветствовал флаг? Не видел? И трёхпалубник не заметил, да неужели? На моём корабле, что, нет впередсмотрящих? Или что, в современном флоте больше не отправляют впередсмотрящих на марс? Я самым покорным и смиренным тоном ответил, что у меня их было двое. Тогда он заявил, что обоих надо высечь — каждому по дюжине плетей от меня и по дюжине от него. А что касается меня — я могу не сомневаться, что получу взыскание, и весьма строгое.

Потом он продолжил "Полагаю, этот ваш так называемый приватир — какое-нибудь дрянное торговое суденышко. Вы, молодёжь, всегда таскаетесь за торговцами, с того момента, как получите командование. Призовые деньги. Я это много раз видел. А флот остался без фрегатов. Однако, поскольку вы здесь, вам следует с пользой послужить нашему королю и отечеству."
Я, конечно, был польщён тем, что меня отнесли к "молодёжи", однако, гораздо меньше мне понравилось, что оказывается приносить пользу я должен, ведя в атаку брандеры в гавани Бейнвилль, которую я, так уж вышло, на редкость хорошо знаю.

Брандеры я не люблю: план показался мне недоработанным, береговую артиллерию и сильное приливное течение почти никто толком не принимал в расчет, к тому же вероятность, что экипажи брандеров спасутся - ничтожна. Экипаж брандера пощады может не ждать: одних сразу прикончат, других поставят к стенке и расстреляют чуть позже - именно поэтому брандеры всегда укомплектовываются добровольцами. Я уверен, что все сюрпризовцы вызвались бы добровольно, но мне претила мысль, что их захватят в плен, примерно так же меня обрадовал факт, что если мне дадут командование в этом деле, то значит обойдут несколько пост-капитанов, которые выше меня по старшинству в капитанском списке.

На совете по этой теме прошлись неоднократно и с особым рвением, отметив, что лорд Кейт постоянно дает мне самостоятельное командование в Средиземном море, даже в эти последние несколько месяцев меня отправили в крейсерство, за которое многие капитаны фрегатов зуб отдали бы, и которое несомненно принесло мне кучу денег (как бы я хотел чтобы так и было). Да, я провел на берегу меньше времени, чем большинство других капитанов, и мало кому так везло, но я удивился, сколько зависти это вызвало. Я даже не представлял, что у меня столько врагов, или как минимум недоброжелателей, на службе.

Однако всю затею отвергли, и моя "польза" свелась к сопровождению сестры адмирала в Фалмут. Врач прописал ей морской воздух от одышки, но, как заметил Стивен, плаванье практически вылечило ее от всех болезней из "Домашнего лечебника Бухана", лишив ее дыхания вовсе: бедняжка маялась морской болезнью всю дорогу, вся осунулась и пожелтела.

Сегодня утром Стивен уехал в город, выбрав такую почтовую карету, чтобы можно было высадить преподобного Мартина в стороне от основной дороги. Жаль, что не могу сообщить о нем ничего радостного. Выглядит Стивен мрачным и несчастным. Сначала я думал, что у него проблемы с деньгами, но это совсем не так, наш призовой агент суетился, как пчелка, добиваясь судебного решения и оплаты наших призов. К тому же, Стивен заверил меня, что получил наследство от умершего крестного; не думаю, что там что-то из ряда вон выходящее, но Стивен всегда довольствовался малым. Боюсь, он скорбит о старике, но гораздо, как я думаю, сильнее, наш доктор беспокоится о Диане. Никогда не видел его таким отрешенным", - Джек подумывал рассказать Софи о сплетнях относительно неверности Стивена, разлетевшихся по Средиземному морю, но тут же передумал и продолжил.

"Я пошлю к тебе Киллика, Бондена и, возможно, Плейса
и почти весь мой багаж, обычным экипажем, отбывающим завтра: мне придется задержаться подольше, чтобы убедиться, что корабль находится в идеальном состоянии (есть надежда, что его определят на службу, а не пустят на слом), потом я должен буду встретиться с парой назойливых джентльменов из Адмиралтейства и Совета Адмиралтейства; но тем не менее, скорей всего я прибуду вместе со Стивеном, или даже раньше, если сохранится юго-западный ветер. Гарри Тэннан обещал меня взять на борт "Диспетча". Сейчас его используют как картельное судно - помнишь, на таком же мы вернулись из плена во Франции? Хороший ходок в бакштаг, хотя в крутой бейдевинд ползет как улитка. Мы лишь зайдем в Кале, а затем из Дувра я доберусь с лондонской почтовой каретой.

Сперва я должен встретиться с адвокатами, узнать, как обстоят дела, а то окажусь полным простофилей, если поеду в Эшгроу и меня тут же арестуют за долги, если по тем тяжбам вынесли решения не в нашу пользу. По той же причине, поскольку о прибытии корабля уже сообщили много дней назад, я остановлюсь в "Грейпс" и не высуну оттуда нос до воскресенья, но если тебе понадобится со мной связаться, то, пожалуйста, напиши в клуб, там к письмам привыкли, и их не придется искать среди груды посуды".
"Грейпс" представляла собой небольшую уютную старомодную гостиницу, расположившуюся в вольном округе Савой, относящемуся к герцогству Ланкастерскому, поэтому её постояльцы были вне досягаемости кредиторов всю неделю, а во всем королевстве - только по воскресеньям. Джек провел здесь кучу времени, особенно с тех пор как разбогател и стал достойной добычей для крючкотворов, Стивен же держал здесь комнату круглогодично, оставив её за собой даже после свадьбы с Дианой (они представляли собой странную, чаще живущую по раздельности пару).

"Но я надеюсь, что в воскресенье буду уж точно - настолько точно, как может быть точно все, что связано с морем - и я не могу описать, как жду этого. После такой долгой разлуки нам есть много, что сказать друг другу".
Джек встал и подошел к окну: из него открывался вид на Телеграф Хилл, с непрерывно движущимися крыльями семафора, передающими сведения из Лондона и обратно с неимоверной скоростью.

В Адмиралтействе узнали о прибытии "Сюрприза", когда тот выбросил флаг со своим номером, находясь еще далеко от берега: а теперь, наверное, уже решили вопрос о дальнейшей судьбе корабля. Обри надеялся, что корабль попадет в запас, его не продадут со службы: пока корабль цел, надежда оставалась.

"Сюрприз" стал бы идеальным картелем", - размышлял Обри, сидя в одиночестве в большой каюте "Диспетча", несущегося по Каналу на вест-зюйд-вест. " Намного, намного лучше этой рухляди. У него есть все: красота, скорость, грация, его вы ни с кем не спутаете на расстоянии десяти миль. Такая утрата - так жаль все это. Но если я продолжу подобным образом, то сойду с ума, продолжая биться головой о кирпичную стену".

Однако, он продолжал думать о корабле, и более объективная часть его разума отвечала на размышления, что и скорость, и узнаваемость не особо ценились в картелях, по крайней мере это касалось картелей, курсировавших между Францией и Англией в эту войну. С тех пор как Бонапарт заявил о приостановке обмена пленными, в привычном смысле они перестали быть картелями, потеряв очевидный смысл своего существования.

И все же они сновали туда-сюда, иногда перевозя посланников то одной стороны, то другой с предложениями или ответами на них. Иногда на борту путешествовали известные естествоиспытатели, такие как сэр Хамфри Дэви или доктор Мэтьюрин, приглашенные для выступления в той или иной парижской академии или в самом Институте [10], иногда - объекты, имеющие отношение к науке или естественной истории, захваченные флотом и возвращаемые назад Королевским обществом, получившим их от Адмиралтейства, а иногда (пусть и гораздо реже) образцы шли и в обратном направлении. В любом случае они везли газеты с обеих сторон и элегантно одетых кукол, дабы показать лондонцам прогресс французской моды. Осмотрительность считалась главной добродетелью, и при случае пассажиры проводили все плавание в разных каютах, и высаживали их ночью и поодиночке.

В этот раз "Диспетч", встреченный лоцманским катером на рейде Кале, стоял на якоре около пустующей верфи до четырех утра, когда Джек, дремавший в гамаке в обеденном салоне Тэннана, услышал, как на борт с получасовыми интервалами поднялись три группы людей.

Он был знаком с условиями картеля, поскольку вместе со Стивеном путешествовал на предшественнике "Диспетча" (в одном из тех редких случаев, когда конвенциями пренебрегли). Они попали в плен во Франции, и Тайлеран организовал их побег, чтобы Стивен (о чьем ремесле секретного агента ему было известно) мог передать личное предложение предать Бонапарта английскому правительству и французскому двору в изгнании в Хартвелле. Поэтому Джек вовсе не удивился тому, что Тэннан попросил его остаться внизу, пока остальные пассажиры высаживались в уединенной части дуврской гавани, вдали от основного движения - и слишком далеко от таможенной конторы, через которую Джеку нужно было пройти. С точки зрения пошлин значения это не имело - в его саквояже не лежало ничего облагаемого пошлинами, но зато перед ним, скорее всего, успеют занять все места в лондонском дилижансе - и внутри, и снаружи, а может и в почтовых каретах тоже. В нынешнем упадочном состоянии города их осталось совсем немного.

- Отобедай со мной в "Корабле", - пригласил Джек, пока "Диспетч" швартовался у таможенного пирса и перебрасывал трап, - у Проджерса чертовски хороший табльдот.

- Спасибо, Джек, - ответил Тэннан, - но мне нужно отплыть в Гарвич с этим отливом.

Джек не слишком-то огорчился. Гарри Тэннан был ценной рыбиной, но начал бы разглагольствовать о жалкой судьбе "Сюрприза" - обречен быть пущенным на дрова - никакой надежды на отсрочку - какая бесполезная трата - роспуск такого славного экипажа - офицеры Джека наверное окажутся на берегу - в жизни не получить другого корабля - дядя Тэннана Колман был готов повеситься, когда его "Феба" отправили на слом - это точно приблизило его смерть.

— Помочь вам с багажом, сэр? — раздался писк в районе его локтя. Опустив взгляд, Джек с удивлением обнаружил вовсе не босоногого нахального мальчишку, а перепуганную маленькую девочку в переднике. Сквозь слой грязи на ее лице просвечивал нервный румянец.
— Очень хорошо, — ответил он. — В "Корабль". Ты берись за одну ручку, а я возьму другую. Только держи крепко.

Она ухватилась обеими ручонками, Обри же опустил свою руку как можно ниже, согнув колени, и так они отправились в нелегкий путь. Ее звали Маргарет. Обычно сумки джентльменов носил ее брат Эйбл, но в прошлую пятницу ему на ногу наступила лошадь. Другие большие мальчики были добры и разрешили ей заменить его, пока он не поправится. Добравшись до места, Джек дал ей шиллинг, и лицо девчушки вытянулось.
— Это шиллинг, — сказал он. — Ты что, никогда не видела шиллинга?
Она покачала головой.
— Это двенадцать пенни, — объяснил он, роясь в поисках мелочи. — А шестипенсовик ты знаешь, я надеюсь?

— Все знают, что такое шестипенсовик, — насмешливо ответила Маргарет.

— Ну, тогда вот тебе два. Два раза по шесть будет двенадцать, понимаешь?

Девочка вернула неведомый шиллинг, с серьезным видом один за другим приняла знакомые шестипенсовики, и ее лицо просияло как солнце, вышедшее из-за туч.

Джек вошел в обеденный зал. Привыкнув к старомодному флотскому расписанию, он уже проголодался, но официант сказал:
— Только через полчаса, сэр. Хотите пока что-нибудь выпить в отдельном кабинете?

— Что ж, пинту шерри, но я сяду здесь, у камина, чтобы не потерять ни минуты, когда подадут обед. Я так голоден, что готов и быка съесть. Но сначала закажите мне место в лондонском дилижансе, внутри или снаружи, все равно.

— Места закончились полчаса назад, сэр.

— Тогда в почтовой карете.

— Мы их больше не отправляем, сэр. Но Джейкоб, — он кивнул на единственного бородатого официанта во всем в христианском мире (по-крайней мере, Джек других не встречал), — может сбегать в "Юнион" или "Ройял", посмотреть, нет ли там чего. Он уже ходил для другого джентльмена.

— Да, пожалуйста, пусть так и сделает, — сказал Джек, — и получит полкроны за свои хлопоты.

"С другой стороны, — неспешно размышлял он над первым бокалом шерри, — он не совсем официант. Наверняка он грум, а в столовой помогает время от времени, и значит, должен иметь бороду."

Наконец принесли обед, к которому немедленно явилась целая армия голодных джентльменов. Самый первый, тощий учёного вида человек в прекрасном чёрном камзоле с золотыми пуговицами, уселся рядом с Джеком, сразу же попросил его передать хлеб и, ничего больше не говоря, принялся уплетать, почти с жадностью, но сохраняя приличия — этакий сдержанный джентльмен, возможно, судебный адвокат с хорошей практикой или что-то в этом роде. С другой стороны стола сидел средних лет коммерсант в надвинутой на лицо широкополой шляпе, внимательно разглядывавший Джека — сначала через очки, а после без них — пока тот приканчивал суп и пудинг с пряностями, с которых начали обед, и наконец спросивший:
— У тебя есть колымага, приятель?

— Простите, сэр, но я даже не знаю, что это, — ответил Джек.

— Ну, приятель, по твоей одежде, лишённой греховной гордыни, я подумал, что ты человек простой.
Джек, и правда, был одет очень просто — его гражданская одежда сильно пострадала в тропиках, а еще сильнее в трюме — но считал, что она всё же достаточно прилична, чтобы не привлекать внимания.
— Колымага, — продолжил торговец, — это повозка с лошадью, так её простонародье называет.

— Что же, сэр, — сказал Джек, — у меня пока нет повозки, но, надеюсь, скоро будет.

Однако, едва он успел это произнести, надежда рухнула. Передавая блюдо с пастернаком от Джека к его одетому в чёрное соседу, бородатый официант сказал последнему:
— Сэр, сразу после обеда вас будет ждать почтовый фаэтон, в нашем дворе, прямо за гостиницей.
А после обратился к Джеку:
— Прошу прощения, сэр, но этот был последний. Другого в городе нет.
Не дав ему договорить, сосед квакера, франт, похожий на аукциониста, выкрикнул:
— Это просто чёртов вздор, Джейкоб! Я первый спрашивал насчёт экипажа. Он мой!

— Не думаю, — холодно ответил сосед Джека. — И я уже оплатил первый перегон.

— Ерунда, — заявил франтоватый тип. — Говорю вам, он мой. И более того, — обратился он к квакеру, я готов вас подвезти, старый педант.
Он поднялся и поспешно вышел, крича:
— Джейкоб, Джейкоб!

Получилось какое-никакое зрелище, и люди уставились, но по мере того как вдоль стола удовлетворяли голод, и трактирщик уверенно резал мясо, посылая вдоль стола все больше говядины, баранины и жареной свинины с легкой корочкой, вернулось спокойствие и более связные, рациональные мысли. Мало кто ценил остроумие в себе или других больше чем Джек Обри, и он прокручивал в уме пастернак, масло и мягкие слова в надежде выдать нечто сверкающее, когда сосед обратился к нему снова: "Прошу прощения, что разочаровал вас с экипажем, но если вы согласитесь разделить мой, то добро пожаловать. Я направляюсь в Лондон. Не передадите ли вы мне масло?"

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Джек. — Я буду очень вам признателен, мне обязательно надо попасть в Лондон сегодня. Позвольте налить вам вина.

Они постепенно разговорились, не касаясь никаких значительных вопросов — в основном, о погоде, большой вероятности дождя попозже, к вечеру, о том, что морской воздух возбуждает аппетит и разнице между настоящей дуврской камбалой и ерундой из Северного моря — приятная, безобидная дружеская беседа.

Тем не менее, она разозлила человека в очках — он бросал через стол негодующие взгляды, а когда подали сыр, вскочил, опрокинув стул, и демонстративно удалился, присоединившись к франту у двери.

— Боюсь, мы рассердили квакера, — заметил Джек.

— Думаю, он совсем не квакер, — сказал Чёрный Плащ после небольшой паузы, за время которой некоторые их соседи по столу успели удалиться. — Я знаю многих почтенных "Друзей" [11] в Гёрни и Харвуде. Они очень дружелюбны и ведут себя как разумные существа, а не как персонажи на провинциальной сцене. А эти их особенности в языке и одежде — мне известно, что они уже изжили себя. Квакеры отказались от них лет пятьдесят назад, а то и больше.

— Но зачем ему выдавать себя за квакера? — спросил Джек.

— В самом деле, зачем? Возможно, чтобы извлечь выгоду из репутации квакеров как честных и порядочных людей. Но сердце человека постичь невозможно, — с улыбкой ответил Чёрный Плащ, подбирая кожаный портфель, который прислонил к своему креслу, — и может его ведёт некая незаконная любовная интрига, или он бежит от кредиторов. А теперь, сэр, прошу меня извинить. Я должен забрать свой саквояж.

— А вы не желаете остаться на кофе? — окликнул его Джек, заказавший кофейник.

— Увы, не могу, — ответил Чёрный Плащ. — Кофе мне вреден. Но прошу вас, не торопитесь. Мой желудок уже слегка растревожен, и я вынужден удалиться на некоторое время, большее, чем понадобится для того, чтобы выпить два или даже три кофейника. Давайте встретимся возле экипажа, скажем, через четверть часа. Он будет в пустом дворе позади кухни, где в "Корабле" обычно держат свои экипажи.

Спустя четырнадцать минут Джек Обри вышел во двор с саквояжем в руках. Ещё до того, как завернул за угол, он услышал странные крики — какой-то шумный спор, а подойдя к воротам увидел квакера и франта, схватившихся с его другом и маленького форейтора, который вцепился в головы лошадям, подлетал после каждого удара и вопил изо всех своих слабых сил.

Франт ударом сбил шляпу Чёрного Плаща так, что та надвинулась на глаза, и старательно его душил.

Квакер, как мог, наносил противнику неуклюжие удары, и дёргал кожаный портфель, который Чёрный Плащ крепко сжимал в руках.

Возможно, Джек медленно сочинял остроты, зато чрезвычайно быстро действовал. Он с максимальной скоростью рванул вперёд, сходу налетел сзади на франта всеми своими шестнадцатью стоунами веса, свалил его и приложил головой о булыжник, а потом вскочил, чтобы разобраться с квакером. Однако тот, с неожиданным для его возраста и веса проворством, уже нёсся прочь. Чёрный Плащ высвободился из своей шляпы, схватил Джека за руку и вскричал:
— Пусть бежит, пусть бежит, прошу вас! Умоляю, дайте ему уйти! И тому пьяному негодяю тоже, — он махнул в сторону франта, пытающегося подняться на колени. — Я бесконечно обязан вам, сэр, но прошу, не будем устраивать скандала, не стоит поднимать шум.
С кухни "Корабля" наконец-то начал сходиться народ, чтобы посмотреть, что случилось.

— И констебля не надо? — спросил Джек.

— Нет, пожалуйста, не надо привлекать никаких официальных лиц, — очень убедительно опросил Чёрный Плащ. — Прошу, давайте сядем в экипаж. Вы не ушиблись? Багаж у вас с собой, отправляемся немедленно.

Спустя некоторое время, когда экипаж уже довольно далеко отъехал от Дувра и перед ними простиралась дорога на Лондон, Чёрный Плащ отряхнул от пыли сюртук, поправил шейный платок и разгладил бумаги в своём помятом в драке портфеле. Очевидно, ему сильно досталось, хотя на расспросы Джека он отвечал:
— Всего несколько царапин и ушибов, сущие пустяки по сравнению с падением с лошади.

Но немного погодя, после Бакленда, когда лошади пошли быстрее и экипаж плавно катил вперёд, он сказал:
— Я бесконечно обязан вам, сэр. Бесконечно обязан не только за то, что вы спасли меня и моё имущество от этих мерзавцев, но и за то, что позволили замять это дело.

Если бы явился констебль, нас могли задержать, и более того, поднять большой шум и устроить скандал. В моём положении я не могу позволить себе даже тени скандала, никакого внимания публики.

— Безусловно, скандал — чертовски неприятная вещь, — сказал Джек. — Но мне очень хотелось тех негодяев в луже утопить.

После недолгого молчания Чёрный Плащ, наконец, заговорил:
— Мне следует дать вам объяснения.

— Совсем не обязательно, — сказал Джек.

Его попутчик поклонился и продолжил:
— Дело в том, что я только что вернулся на континент после секретной миссии, а эти двое меня преследовали. Того негодяя в пёстром шейном платке я заметил ещё на корабле — удивился, как он туда попал — и пожалел, что пришлось оставить слугу, крепкого и храброго молодого человека, сына моего егеря, в Париже, вместе с моим начальником. Эта их выходка с экипажем — просто предлог, чтобы напасть на меня. Им совсем не были нужны ни экипаж, ни моя собственность, часы или те небольшие деньги, что у меня при себе. Нет, сэр, они охотились за информацией, сведениями, которые у меня вот здесь, — он положил руку на кожаный портфель, —
новости, которые при определённых обстоятельствах могут стоить кучу денег.

— Надеюсь, это хорошие новости? — спросил Джек, заглядевшись в окошко кареты на хорошенькую, разрумянившуюся от прогулки молодую женщину, лёгким галопом скакавшую по широкой обочине в сопровождении грума.

— Полагаю, сэр, очень хорошие, по крайней мере, им обрадуются многие, — улыбнувшись, ответил Чёрный Плащ. Потом, возможно, почувствовав, что слегка проговорился, откашлялся и добавил, — а вот и дождь, который нам обещали.

В Кентерберри они поменяли лошадей, и когда Джек попытался заплатить хотя бы свою долю, Чёрный Плащ оказался неумолим — нет, так не пойдёт, он обязан загладить свою вину. Он не позволит своему спасителю доставать деньги, и в конце концов, едет он с Джеком или один, цена та же. И, наконец, как самый сногсшибательный довод, сообщил, что платит правительство.

Когда они снова двинулись в путь, Чёрный Плащ предложил Джеку поужинать в Ситтингборне.
— Роза отлично готовит, я не раз пробовал, — заверил он, — и у них подают шамболь-мюзиньи девяносто второго, едва ли не лучшее вино, какое мне когда-либо доводилось пить. Кроме того, прислуживать нам за столом станет дочь хозяина, юная особа восхитительной внешности. Я не распутник, но считаю, что такие прекрасные создания добавляют радости в нашу жизнь. Кстати, — добавил он, — это довольно-таки нелепо, не могу поверить, что мы до сих пор не представились: Элвис Палмер, к вашим услугам.

— Как поживаете, сэр? — сказал Джек, пожимая ему руку. — Меня зовут Джон Обри.

— Обри, — задумчиво протянул Палмер, — я совсем недавно вспоминал это имя в связи с черепахами. Могу я спросить, не родственник ли вы мистеру Обри, прославленному видом Testudo aubreii — самой удивительной из сухопутных черепах?

— Полагаю, да, в некоторой степени, — ответил Джек, изобразив на загорелом, обветренном и покрытом боевыми шрамами лице что-то вроде смущённой улыбки. — На самом деле, это создание назвали в мою честь, однако, я не силён в таких вопросах. Я хочу сказать, открытие этой черепахи — не моя заслуга.

— Боже мой! — воскликнул Палмер. — Значит, вы — капитан Обри из военно-морского флота, и вы непременно должны быть знакомы с доктором Мэтьюрином

— Он мой близкий друг, — ответил Джек. — Мы много лет плавали вместе, и в эту войну, и в предыдущую. А вы с ним знакомы?

— Никогда не имел чести быть ему представленным, но изучал все его выдающиеся труды — не медицинские, конечно. Я всего лишь натуралист, причём дилетант. Моя работа — парламентские законопроекты, но я слышал его доклад в Королевском научном обществе, куда был приглашён одним из коллег, и присутствовал при его выступлении в Парижском институте.

— В самом деле? — сказал Джек. Из этих слов и некоторых других оговорок попутчика он теперь понимал, что Палмер являлся одним из представителей Парламента, которые разъезжают с одного места на другое, тех, для кого, на самом деле, и существуют картельные суда.

— О, да. Как вы, конечно же, знаете, его выступление просто блестящее — мне даже не удалось уловить всё, что он говорил, так много провозглашалось приветствий — но впоследствии я с огромным интересом и наслаждением прочёл опубликованный протокол доклада. Какая глубина исследования, эрудиция, что за красноречие и вспышки остроумия! Должно быть, знакомство с таким человеком — большая честь.

Они говорили о Стивене до самого Ситтингборна, и продолжили беседу во время прекрасного ужина.
— Хотел бы я, чтобы он сейчас был с нами, — сказал Джек, глядя через бокал с бургундским на свет свечи. — Он любит хорошее вино ещё больше, чем я, а вино этого года поистине благородно.

— Значит, он обладает и этим достоинством, впридачу ко всем остальным — как я счастлив это слышать. Мне он кажется самым восхитительным и талантливым человеком. Дорогая моя, — обратился он к румяной, как роза, хозяйской дочке, — полагаю, нам не помешала бы ещё одна бутылка.

Джек мог бы возразить, что у Стивена нет чувства времени и дисциплины, и что он способен на язвительные реплики, но вместо этого ответил: "И как вы только что отметили, он потрясающе остроумен при случае. Довелось мне услышать от него лучшую шутку в моей жизни, выданную с полузалпа без очистки палуб и команды "Свистать всех наверх". Хотелось бы воспроизвести ее точно, иногда я в ней путаюсь - такая она тонкая, и становится не так смешно, если приходится разъяснять.

Сперва я должен отметить, что на флоте у нас есть две коротких вахты всего лишь по два часа каждая. Их называют первой и последней собачьими вахтами. Вышло так, что во время блокады Тулона на борту был штатский, не понимавший нашего образа жизни, и как-то раз за обедом он поинтересовался, почему именно собачьи вахты? Мы принялись объяснять, что они сдвигают время службы так, чтобы вахтенные левого борта стояли "могильную" вахту одну ночь, а правого - в другую, но он не это имел в виду.

Почему же собачьи, интересовался штатский, почему короткие вахты должны быть собачьими. Тут мы все застыли, не в состоянии ничего сказать, пока Мэтьюрин неожиданно не вступил в беседу: "Разве вы не видите, сэр? Они же купированные". Мы это не вкурили вначале, но потом нас озарило: купированные, понимаете?"

Теперь озарило и Палмера, обычно не смешливого человека, и он разразился таким взрывом хохота, что миловидная девушка заглянула внутрь в изумлении, со штопором в руке.

Они засиделись над грецкими орехами, и пару раз Палмер заговаривал в неожиданно серьезном тоне, но передумывал. Они отправились в путь, огни повозки врезались в темноту впереди, а дождь барабанил по крыше, создавая славное ощущение замкнутой уединенности, и лишь тогда Палмер озвучил, что у него было на уме:
— Я гадал, капитан Обри, я прямо сейчас задумывался над тем, как я могу выразить свою признательность. — Джек пробормотал возражения, но Палмер продолжил, — и мне кажется, что с одной стороны денежный подарок джентльмену в вашем положении будет очевидно немыслимым, даже если это приличная сумма, а с другой стороны, сведения, которые приведут к приобретению подобной суммы, или даже и большей, могут оказаться приемлемыми.

— Добрая мысль, — улыбнулся Джек в темноте.

— Намерение у меня, безусловно, благое, — продолжил Палмер, — но должен признаться, что оно зависит от наличия определенного количества денег, или же от друзей, которые могут их одолжить, или от кредита у агента или банкира, что в сущности одно и то же, поскольку всякому имеющему дается и приумножится, вы же знаете, и только имеющему.

— Себя я бы не отнес к имеющим, — ответил Джек, — но и к нуждающимся себя бы не причислил. В уме он уже перебирал дни скачек, дабы угадать лошадь, которую Палмер собирался порекомендовать, и был захвачен врасплох совершенно серьезно произнесенными словами:

— Как я рискну утверждать, вы в курсе, что переговоры об окончании войны уже ведутся некоторое время. Вот почему мой патрон и я были в Париже. Они увенчались успехом. Мир подпишут в течении нескольких дней.

— Боже мой! — воскликнул Джек.

— Взаправду, — отозвался Палмер. — И разумеется можно размышлять над бесконечным множеством вопросов. Но мой непосредственный вывод - как только новость обнародуют, государственные облигации и множество коммерческих акций невероятно подорожают, некоторые из них один к одному.

— Боже мой! — повторился Джек.

— Если покупать сейчас, — заверил Палмер, — то можно получить огромную сумму до следующего расчетного дня. Можно брать взаймы или пользоваться кредитом или заключать срочные сделки с полной уверенностью.

— А разве это правильно - покупать в таких обстоятельствах?
— поинтересовался Джек.

— Конечно же да, мой дорогой, — рассмеялся Палмер. — Так в Сити состояния и делаются. Ничего противозаконного или аморального в этом нет. Если вы знаете, что некая лошадь точно победит на скачках, можно подумать, что неправильно на нее ставить, потому что вы забираете деньги у других. Но когда бумаги и акции растут, и растет ваша прибыль, вы ни у кого деньги не забираете. Растет благосостояние страны или компании, и вместе с ним ваша прибыль, никому не вредя. Конечно, такое нельзя проделывать в очень большом масштабе, из опасений обрушить рынок ссудного капитала. Вы знакомы с рынком ссудного капитала, сэр?

— Точно не я, — ответил Джек.

— Я близко изучал его долгие годы, и уверяю вас, что при случае он такой же нервный, иррациональный и норовистый, как безрассудная женщина, склонная к припадкам. Волнения надолго выводят его из равновесия, что плохо влияет на государственный кредит. В таких случаях правительство допускает к важной информации только малое число людей, и на каждого возлагаются надежды, что он будет действовать осмотрительно и не перебарщивать.

— А что могут счесть излишком?

— Все что превышает пятьдесят тысяч в сумме, в государственных облигациях, скорее всего вызовет неодобрение. Инвестиции в коммерческие акции, конечно, могут быть широко распределены и поэтому меньше возмутят рынок, но даже в таком случае не думаю, что сделки на большие суммы будут одобрены.

— Обо мне вряд ли подумают, что я неосмотрителен, — рассмеялся Обри, и затем, гораздо более серьезно, продолжил, — я невероятно признателен вам, сэр. Так случилось, что у меня есть некоторое количество призовых денег на руках, и как и большинство людей, я был бы рад видеть, как они растут. Могу ли я поговорить обо всем этом с Мэтьюрином?

— Ну что же до этого, — ответил Палмер, — то боюсь, так не пойдет, поскольку информация совершенно конфиденциальная. По этой же самой причине, если вы решите покупать, вы не должны делать это через одного посредника, но через несколько - скажем, через своего призового агента, банкира и пару биржевых брокеров. Рынок крайне чувствителен к внезапным покупкам во времена всеобщей вялости, а особенно к покупкам одним лицом. С другой стороны, вы можете уговорить доктора Мэтьюрина, и может быть еще одного-двух своих лучших друзей, покупать умеренно.

Вы можете уговаривать со всем упорством, но не ссылаясь ни на чей авторитет и не предавая, конечно, мою конфиденциальность. Доктор Мэтьюрин разбирается в биржевых делах?

— Очень сильно сомневаюсь в этом

— Ну такой философский ум вполне может созерцать Сити и наблюдать конфликт жадности и страха в умах его обитателей, чьим символом служат курсы Биржи. Но в любом случае он, возможно, захочет просмотреть список ценных бумаг, которые готовы вырасти в цене, или о которых так хотя бы говорят. Я бы очень хотел выразить свое уважение ему, пусть и с такого расстояния. Вы может быть тоже сочтете его полезным: это плод долгих исследований.

Список все еще был в кармане у Джека, когда он вошел в клуб на следующий день, но теперь листок пестрел отметками, зачеркиваниями и большим количеством заметок.

— Добрый день, Том, — поприветствовал он швейцара. — Есть письма для меня?

— Добрый день, сэр, — ответил Том, бросая взгляд на полку. — Нет, сэр. Сожалею, но ни одного

— Хорошо, хорошо. — не стал расстраиваться Джек, — подозреваю, что времени прошло недостаточно. Ты не видел доктора Мэтьюрина?

— Доктора Мэтьюрина? О нет, сэр. Я даже не знал, что он в Англии.

Обри поднялся наверх. Чувствовал он себя радостным, но очень усталым: легко на душе, тяжело телу. Ночь, большая часть которой прошла за разговорами в дороге, не принесла отдыха. Ходьба по мощеным, не качающимся под ногами улицам после столь длительного плавания выматывала физически, а эмоции дня и ночи - и того сильней. Первый визит он нанес своему поверенному. Здесь Джек выяснил, что ни одно из дел не решилось ни в ту, ни в другую сторону, все осталось, в основном, в прежнем состоянии, за исключением того, что удалось узнать мнение двух видных барристеров по первому делу. Ни одно из них не было в целом неблагоприятным, и возможно дело могло разрешиться в начале следующей сессии суда.

По крайней мере он мог не бояться ареста и помещения в долговую тюрьму, так что Джек направился прямиком к своему призовому агенту. Там он провел в делах все утро, гораздо плодотворнее, чем рассчитывал, благодаря захваченным на Адриатике призам, названия которых за давностью уже почти забыл, а потом в банк, где его осыпали комплиментами. Обри провел некоторое время с одним из младших партнеров банка, и когда они вместе спускались по лестнице, Джек отметил, что необходимо позвать кассира - у него осталось при себе совсем мало денег. Мистер Хоар сделал шаг к конторке и произнес:
— Это капитан Обри из королевского флота, думаю мы найдем для него золото.

Практически всем уже много лет приходилось обходиться бумажными купюрами, но Джек вышел из банка с двадцатью пятью гинеями - приятная тяжесть в кармане, с ощущением реального, осязаемого богатства. После, поев мяса в трактире, он отправился к двум разным брокерам, своему и отцовскому. Второго он раньше не встречал, и сразу же пожалел о знакомстве. Мистер Шейп отличался всем тем хвастовством и самоуверенностью, которые присущи третьеразрядным типам из Сити - не настоящий брокер, не член Биржи, но делец со стороны. Даже для столь непривычного к бизнесу человека, как Джек, был очевиден витавший вокруг него неистребимый дух непрофессионализма.

Тем не менее, делец пытался быть дружелюбным и сообщил Джеку, что генерал Обри в городе – он видел его не далее как несколько дней назад и пожилой джентльмен «боек как всегда». Шейпу также очень хотелось бы узнать, зачем покупается именно такой портфель ценных бумаг, и маклер делал множество намеков. Но в этом не преуспел - Джек умел принимать довольно-таки неприступный вид, и на прямой вопрос самоуверенности у Шейпа не хватило.

После этой довольно-таки неприятной интерлюдии Обри вернулся в наемном экипаже в Уайтхолл. Он кивнул Адмиралтейству, этому кладезю сильной радости и глубокого беспокойства, и прошел через парк Сент-Джеймс в клуб. Лондон он любил, и прогулка ему понравилась, но слишком измотала его. Джек послал за шампанским и устроился с кружкой в мягком кресле рядом с выходившим на улицу окном. Внутри снова начал бить родник жизни, окутывая его побитые пятки и натертые ступни. Жизнерадостность и даже энтузиазм раннего утра возвращались все быстрее, пока он размышлял о гигантском количестве дел, завершенных за прошедший день. Сейчас ему надо было бы собраться, встать и отправиться в "Грейпс". Там, может быть, ждет письмо от Софии, а может удастся столкнуться со Стивеном. Ну или по крайней мере услышать весточку о нем.

Джек улыбнулся, но улыбку с его лица стерло приближение Эдварда Паркера, бывшего соплавателя.

Он не имел ничего против Эдварда Паркера, но не хотел ни от кого выслушивать соболезнования по поводу "Сюрприза". Тем не менее, выход из ситуации был. Паркер был довольно неплохим моряком, храбрым и успешным, он принадлежал к хорошо известной морской династии, и мог быть уверен в своей постоянной занятости и в конечном итоге - в адмиральском флаге. Помимо всего прочего он был стройным, мужественным, постоянным объектом женского внимания. Но себя он ценил лишь за два качества, которыми вовсе не обладал - умением ездить верхом как парень из поэмы и способностью перепить кого угодно.

- Ох, Обри, - воскликнул он, - как мне жаль было услышать о "Сюрпризе"

- Не беспокойся, - отозвался Джек. - Сегодня день святого Гропера, покровителя пьяниц, в этот день ныть не дозволено. Вильям, кружку того же самого для капитана Паркера. Клуб мог похвастаться особенно элегантными серебряными кружками, и эта смотрелась еще лучше обычного, покрытая изморозью на сверкающем подносе. "За святого Гропера", - поднял кружку Джек, - "и за его бессмертную память, одним глотком. Не пролей ни капли."

Паркер решительно принялся за дело, но он весил девять стоунов против шестнадцати Джека, и не слонялся по Лондону весь день. Хотя вторую кружку он предложил сам, но это его и погубило: посидев некоторое время с застывшей на бледном лице неестественной улыбкой, Эдвард пробормотал едва связные извинения и поспешил прочь из комнаты.

Джек откинулся в кресле и стал созерцать вечерний прилив на улице Сент-Джеймс. Во дворце давали затяжной дневной прием, и в толпе виднелось много необычно пышных офицеров, сплошь багрянец и золото, сверкающее серебро и перья как у Агамемнона. Они беспокойно спешили в сторону Пикадилли, опасаясь надвигающегося ливня. Более предусмотрительных сопровождали слуги с зонтами, а некоторые, подобрав под себя сабли и бренча шпорами, неслись в тот или другой клуб. На улице их располагалось несколько, и практически напротив окна Джека - клуб Баттона, к которому принадлежал генерал Обри.

Джек в нем тоже состоял, но едва ли когда бывал в там, невысоко ценя общество - исключительно богатые люди, гораздо больше герцогов, нежели в других местах, и слишком уж много подлецов, некоторые причем из отличных семей.

Как только офицеры достигли своих убежищ, улицу снова заполонили штатские. Джек с сожалением заметил, что славные пестрые одежды его юности все больше и больше сдавали позицию черным. Они, хотя и подходящие в определенных случаях, придавали улице траурный дух. Чтобы быть честным, бутылочно-зеленый, бордо и ярко-синий мелькали то там, то здесь, но дальняя сторона улицы больше не напоминала цветник. К тому же почти вся молодежь вырядилась в рейтузы.

Немало знакомых лиц проплыло мимо. Бленкинсоп из Форин Оффис, превосходно выглядит. Уадден, гемпширский сосед и отличный человек, но сейчас выглядит далеко не счастливым верхом на недавно купленной лошади, которая боком идет в сторону часовой башни, вся в мыле. Как только пробило полчаса, скотина (легкий гнедой мерин) издала что-то вроде вопля и понеслась в узкую аллею рядом с "Локс"[*]. Обри разглядел, как Уадден выбрался оттуда, понуро и видимо бросив лошадь. Увидел он, как Рэй из Адмиралтейства и какой-то мужчина, чьего имени вспомнить не удалось, зашли к Баттону, оба в черном, за ними последовало еще больше черных одежд, а потом - старый, хорошо знакомый ярко-синий, и без особого удивления Джек узнал своего отца.

Когда-то было возможно полюбить генерала Обри, раз уж он женился на необыкновенно милой женщине, матери Джека. Но последние лет двадцать, а то и больше, к нему даже собственные собаки привязанности не питали. Его разум был практически целиком захвачен намерениями раздобыть денег с помощью различных уловок. Однажды он вырубил весь лес на своих землях, хотя деревья даже и наполовину не выросли, Джеку было очень обидно, а прибыли генерал практически не получил.

Сейчас он связался с какими-то очень странными созданиями, промышлявшими на грани банковского дела, страхования и строительства. А еще он лишил Джека шанса унаследовать обедневшее, но восстановимое поместье, женившись на молочнице, - он отписал ей громадную сумму и произвел на свет еще одного сына.

Но все же Джек отличался сильным чувством сыновней почтительности, и поэтому написал записку, в которой убеждал отца вложить все до последнего пенса в ценные бумаги из списка Палмера, отметив, что источник рекомендаций не может быть раскрыт и должен оставаться в секрете. Он намеревался просто передать письмо, не более, но увидев как костлявая высокая фигура хватается за перила, чтобы взобраться на ступени, пробормотал: "К черту, он в конце концов мой отец, надо же спросить у него как дела". "Если ты это сделаешь, - ответил слегка затуманенный голос рассудка, - то тебе придется отвечать на вопросы". "Ничего подобного, - возражал Джек, - мне только нужно сказать, что я обязан молчать - дал свое слово - чтобы он понял", и покончив с вином, он отправился на другую сторону улицы.

— Джек, как жизнь? — вскричал генерал, узнав его. — Ты был далеко?

— Да сэр, на Тихом океане

— А теперь вернулся. Славно, славно. — генерал выглядел довольным. — Не побоюсь сказать, что София была рада тебя видеть, — продолжил генерал. Он был очень доволен собой, что вспомнил ее имя, и даже спросил у Джека, чего тот желает.

— Вы очень любезны, сэр, но я только что выпил три кружки шампанского, практически на пустой желудок, и отчетливо это чувствую. Но возможно выпью кофе.

— Чушь, — воскликнул его отец. — Не будь проклятым сосунком. Хорошее вино еще мужчине никогда не навредило. Продолжим шампанским.

Пока они опустошали первые стаканы, Джек вежливо поинтересовался насчет своей мачехи и ее сына.
— Пара глупых сучек, вот кто они, вечно плачутся, — отозвался генерал. Он налил еще вина и после паузы повторил, — не побоюсь сказать, что София была рада тебя видеть.

— Надеюсь на это, — ответил Джек, — но я дома еще не был. Отличное вино, сэр, фруктовее нашего. Нет, дома я не был, картель высадил меня в Дувре, и я подумал, что вначале лучше побывать в Лондоне.

- Припоминаю я, что твой лейтенант-бабник командовал как-то картельным судном. Как его звали?

- Баббингтон, сэр. Но теперь это Гарри Тэннат.

- Сын Харбрука? Хорошо, так значит картельным судном командует Гарри Тэннат, так?

- Да, сэр, - отозвался Джек, сожалея о том, что он упомянул проклятую лохань. Он совсем позабыл, как любит его отец подхватывать какой-нибудь незначительный кусочек информации и досаждать им до смерти.
- Можем ли мы присесть в тихом уголке южной комнаты? Мне нужно кое-что очень важное рассказать о покупке акций.

- Какого дьявола? - ответил генерал, внимательно глядя на него. - Тогда пошли, и вино захвати. Но говори быстро, я кое-кого жду. Где ты достал это ужасное пальто? - спросил он, показывая путь, - надеюсь ты не пугало огородное обокрал?

В южной комнате Джек напомнил сам себе "лучше бы мне много не говорить". Он сел за письменный стол и быстро воспроизвел суть своего письма.
— Вот, сэр, — сказал он, передавая лист отцу. — Я настоятельно рекомендую вам вложить каждый пенс, который вы можете потратить, в это.
И в самых ясных выражениях, которые пришли в голову, он подчеркнул анонимную, совершенно конфиденциальную натуру этих сведений. Он предупредил, что не может отвечать на вопросы и подчеркнул, что дал слово в том, что информация не распространится дальше его двух ближайших друзей. Это дело чести.

Генерал смотрел на него проницательным, ищущим взглядом, пока Джек не закончил, потом открыл было рот, но до того, как из него вылетело хоть слово, лакей возвестил, что прибыли его гости.

- Оставайся тут, Джек, - скомандовал генерал, опуская свой пустой бокал.

Несколько минут спустя он привел в комнату троих. С упавшим сердцем в одном из них Джек узнал биржевого маклера отца, а двое других оказались вычурно одетыми гражданами того сорта, который он слишком часто лицезрел в доме своего детства. Он вспомнил, что когда отец хотел впечатлить подобных приятелей, то приводил их сюда показать герцога-другого.

- Это мой сын, - воскликнул генерал, - хотя по его возрасту не догадаешься. Первый раз я женился очень молодым, совсем юнцом. Он пост-капитан в королевском флоте и только что вернулся домой из плавания. Вчера только высадился в Дувре с картеля, и уже дает старику советы насчет инвестиций, ха-ха-ха. Джеймс, большую бутыль того же вина!

- Капитан и я старые друзья, - влез в разговор брокер, потрепав Джека плечу явно против его воли. - И хочу сказать вам, генерал, в инвестициях он разбирается очень хорошо.

- Так вы прибыли с картелем, сэр, - произнес один из гостей. - Тогда может вы расскажете нам последние парижские новости. Господи, а вдруг Наполеон все-таки умер? Господи, а вдруг война подошла к концу? Только подумайте!

- С картелем? - встрепенулся маклер, который пропустил первое упоминание этого факта

- Разбирается в инвестициях? - удивился генерал, и они оба уставились на Джека.

Вино прибыло, пробка вылетела.
— Всегда говорил, ничто не сравнится с шампунем, - пробормотал один из генеральских гостей.

Джек сидел, пил вино наравне с другими и уворачивался от вопросов до тех пор, пока бутылка не опустела. Когда спросили его мнение о ходе войны и ее возможной продолжительности, он пробормотал серию банальностей. Себя он слышал как бы со стороны, и не без удовлетворения. Но когда отец предложил, что они все должны отправиться в Воксхолл [12], Джек наотрез отказался.

Сыновняя почтительность имела свои пределы (и они были давно превзойдены), к тому же имелось прекрасное оправдание.
— Я не вполне одет для выхода в город, — ответил он, — и уж тем более не для Воксхолла в пристойной компании.

— Может и нет, — подтвердил один из гостей, тот что был попроще, пьянее и богаче одет. — Но все прощается нашим славным морякам. Пойдемте. Там же так весело, только подумайте!

— Спасибо за вино, сэр, — поблагодарил отца Джек. — Доброй ночи, джентльмены. — Он поклонился, и строго зафиксировав взгляд на двери, вырулил прямо на свежий воздух, выпрямившись, закостенев, не дыша и ни на дюйм не отклоняясь от выбранного курса.

Глава пятая

Стивен Мэтьюрин свернул со Стрэнда вниз в привилегии Савоя. Дорога была знакомой, настолько знакомой, что ноги сами по себе избегали наихудших трещин в мостовой, чугунной решетки, как-то раз провалившейся под его скромным весом прямо в угольный подвал, и полных грязи сточных канав. Тем лучше, поскольку разум Стивена унесся вдаль: он, как Джек подметил, очень сильно беспокоился насчет Дианы, так беспокоился и опасался, что направлялся в "Грейпс", дабы переодеться и побриться, прежде чем предстать на Халф-Мун-Стрит. Заодно здесь он мог услышать хоть что-то о ней - Диана и домовладелица миссис Броуд были хорошими подругами, и обе уделяли слишком много внимания белью Мэтьюрина.

Стивен задумался и потому, завернув за угол к гостинице, оказался сильно потрясен, не увидев ничего кроме отгороженной от улицы обгорелой дыры. В подвале сияла дождевая вода, несколько обуглившихся балок обозначали уровень пола, а в нишах стенных шкафов выросли трава и папоротник.

Жилые дома с обеих сторон с виду не пострадали, равно как и магазины на вестминистерской стороне улицы - оживленные, деловые, с торопящимися туда-сюда людьми, будто бы в ужасном зрелище ничего необычного не было. Стивен перекрестился, дабы проверить свой курс и точно убедиться - это руины "Грейпс", а не пространственная иллюзия. И пока он стоял, почувствовал мягкое давление на ногу. Обернувшись, он увидел грубую уродливую шавку, виляющую хвостом, с губами, оттянутыми в такой гримасе, которая могла обозначать или радость, или же ярость.

Стивен сразу же узнал дворняжку мясника. Пес не был распутником, он принадлежал только мяснику, но частенько проводил время со Стивеном, и между ними образовалась прочная, проверенная временем привязанность.

— Так это ж сам доктор, — услышал он мясника. — Я так на вас и подумал, увидев как пес кивает и расшаркивается будто Панч и Джуди [13]. Вы ищете бедный старый "Грейпс", я подозреваю.

Пожар случился примерно в то время, когда "Сюрприз" отбыл из Гибралтара. Никто не пострадал, но страховая компания оспорила выплату, а миссис Броуд не может отстроиться заново пока не получит страховку. Пока что она уехала к друзьям в Эссекс, и вся округа по ней скучает. — Каждый раз как смотрю в эту сторону, — пожаловался мясник, указывая своим ножом, — так чувствую, будто весь Савой ранен.

Да, это рана, и рана неожиданная, размышлял Стивен по пути на север. Он и не подозревал, как много это тихое место для него значит, да и в "Грейпс" оставались довольно важные коллекции, в основном птичьих шкур, много книг... Гораздо более глубокая рана - "Миссис Мэтьюрин здесь больше не живет" - нанесенная на Халф-Мун-Стрит, оказалась не столь внезапной и меньше шокировала его.

Стивен уверенно направился в сторону улицы Сент-Джеймс, заверяя себя "Я не буду ничего чувствовать до тех пор, пока не получу подтверждений: есть тысячи возможных объяснений".

В клуб Джека Стивен по своей воле не вступил бы, но Диана настаивала: она заставила многих своих друзей и Джека поддержать его кандидатуру, и вот уже какое-то время Стивен состоял членом этого клуба.

— Доброе утро, сэр, - поприветствовал его швейцар. — У меня для вас несколько писем и чехол с формой.

- Благодарю, - ответил Стивен, забирая письма.

Единственное из них, имевшее значение, лежало сверху, и он сломал печать, поднимаясь по лестнице. Начиналось оно так:

Зачем давнишний и пустой

Супружеский обет

Все связывает нас с тобой,

Коль страсть сошла на нет? [14]

Плотный текст со множеством подчеркиваний, втиснутый между стихами и последним абзацем, сложно было разобрать при таком освещении. В последнем же абзаце строчки отстояли друг от друга, писали его спокойно и другим пером: "Твой парадный мундир пошили сразу, как только ты отбыл, и чтобы не оставлять его в "Грейпс", где мыши и моль множатся непомерно, несмотря на все старания славной миссис Броуд, я его пошлю в клуб.

И Стивен, умоляю тебя не забывать носить теплую фланелевую нательную рубашку и кальсоны в Англии. Несколько ты найдешь поверх мундира, а несколько - под ним".

Эти слова он проглотил еще до того, как поднялся на лестничную площадку. Письмо Стивен положил в карман, вошел в пустую библиотеку и стал просматривать остальные.

Одно оказалось просьбой о займе, который надлежало передать с посланником, два - приглашениями на давно уже переваренные обеды, а в двух рассказывалось о малых буревестниках. Эти Стивен прочел внимательно, после чего вернулся к письму Дианы. Он должен был знать, она писала, что выставлять напоказ, свою рыжую леди по всему Средиземноморью и даже не пытаться как-то завуалировать свое поведение, означает наносить ей прямое и открытое оскорбление. О моральной стороне дела она не говорила - это не в ее обыкновении, да и в любом случае пустословия о морали можно спокойно оставить окружающим, но должна была подчеркнуть, что в жизни не ожидала от Стивена такого невоспитанного поступка. Или, раз уж он наделал в припадке сумасбродства таких глупостей, то ожидала бы оправданий, которым можно хотя бы на словах поверить. На этом месте Стивен остановился и попытался найти дату письма - ее не было. Любая женщина с характером, продолжала Диана, негодовала бы на ее месте.

Даже леди Нельсон, куда более кроткая, нежели Диана, обиделась на подобное, хотя в том случае и имелось благопристойное прикрытие в виде сэра Вильяма. Приходилось признаться, что невзирая на все недостатки Стивена, она никак не ожидала от него подобного ничтожества. Хорошо известно, что обычные люди так поступают, когда страсть сошла на нет, но Диана в жизни не видела в Стивене обычного человека. Она никогда не забудет его доброты и никакое негодование не разрушит их дружбы, но как же она рада, ох как она рада, что они не обвенчались в англиканской или католической церкви. Затем, явно после паузы и другим пером добавила, что не стоит думать о ней плохо, а затем - постскриптум насчет белья.

Стивен не стал бы думать о ней плохо, как не подумал бы дурного и о улетевшем на волю соколе, вообразившем себя обиженным - знал он крайне гордых, своенравных соколов, страстно привязывавшихся и моментально оскорблявшихся, но сердце его кровоточило, и он горевал. Сначала нахлынуло ошеломляющее горе от столь опустошающей утраты, что Стивен сжал руки и зашатался, а потом - горе собственно по Диане. Знал он ее долго, но из всех безумных метаний, из всех coup de tête [15], которым он был свидетель, это грозило стать самым бедственным. Сбежала она с Ягелло, литовским офицером на шведской службе, давно и открыто восхищавшимся Дианой.

Но Ягелло - осел. Высокий, красивый, златовласый осел, обожаемый девицами и хорошо принимаемый мужчинами за радостную искренность и простоту. Но безнадежно непостоянный осел, неспособный сопротивляться искушениям и постоянно ими окруженный - мало того что богат, так еще и до абсурда привлекателен. Верности от него ждать не следовало - он был гораздо младше Дианы. Брак между ними был невозможен - что бы Диана не считала, церемония на борту ЕВК "Эдип" имела законную силу. Активная светская жизнь для нее была важна не меньше еды и питья, но вряд ли шведское общество будет особенно благосклонно к к незамужней иностранке, чей единственный покровитель - юный дурашливый гусар.

Мысли о судьбе Дианы лет через пять или даже меньше вызвали у Стивена сердечную боль. Единственный луч света, который он нашел в этой тьме - это то, что она была независима, ей не нужно полагаться на чью-то щедрость.

Но и в этом особой уверенности не было - когда-то у нее водились деньги, но инвестировала ли она достаточно для того, чтобы обеспечить себе разумный доход на всю оставшуюся жизнь, Стивен не знал. Впрочем, вероятность такая имелась благодаря ее толковому советнику и другу, банкиру Натану. Стивену он тоже был по душе. "Надо расспросить Натана", - решил он, и, устраиваясь в кресле, почувствовал, как край проклятой латунной шкатулки уперся ему в бедро. Она держалась на длинном хирургическом бандаже (Стивен как-то забыл компрометирующие секретные документы в экипаже); с ней тоже надо наконец-то разобраться.

Стивен размышлял. Холодный мыслительный процесс оказался драгоценным отдыхом от суматохи чувств, от страстных беззвучных восклицаний, едва связных протестов против несправедливости происходящего и повторов имени Дианы. Стивен встал, подошел к письменному столу и написал: "Доктор Мэтьюрин свидетельствует свое почтение, и будет счастлив ожидать сэра Джозефа Блейна так скоро, как ему будет удобно". К удивлению Стивена, рука у него так дрожала, что слова едва можно было разобрать. Он старательно переписал все заново и отнес вниз, чтобы письмо доставили - но не в Адмиралтейство, а в собственный дом сэра Джозефа на Шеферд-Маркет.

- О, Стивен, вот ты где, - воскликнул зашедший в этот момент Джек. - Как я рад тебя видеть! Как же так получилось с бедным старым "Грейпс"? Ну хотя бы никто не пострадал. Давай поднимемся наверх, мне нужно тебе сообщить кое-что важное.

- Какой-то из исков завершен?

- Нет, нет, речь не об этом. В юридическом плане ничего не сдвинулось с места. Кое-что совсем другое - ты удивишься

Библиотека все еще пустовала. Стивен, сидя спиной к окну, наблюдал за выражением лица Джека, оживленного и светящегося предвкушением того, как он преподнесет другу состояние.

- Суть в том, - завершил рассказ Джек, - что вложения нужно сделать в ближайшие несколько дней. Вот почему я так рад застать тебя прямо сейчас. Я уже собирался идти на Халф-Мун-Стрит, дабы отдать тебе список, на случай если ты окажешься там.

На подносе принесли записку для доктора Мэтьюрина.
- Извини, Джек, - произнес Стивен и отвернулся к окну. Он прочитал, что сэр Джозеф будет более чем рад видеть доктор Мэтьюрина после половины седьмого, и, повернувшись лицом в комнату, увидел, что Джек глядит с великим беспокойством.

- С тобой дурно обошлись, Стивен? Присядь и позволь заказать тебе бокал бренди.

- Послушай, Джек. Диана сбежала в Швецию.
Наступила смущенная тишина. Джек тут же подумал что явно не обошлось без Ягелло, но понять такого не мог, как не мог и предложить достойного комментария. Стивен продолжил:
- Она подумала, будто Лаура Филдинг - моя любовница, и то что я ее демонстрировал по всему Средиземноморью - это намеренное или по крайней мере бессердечное оскорбление. Скажи, все и правда так выглядело? Разве я казался любовником Лауры?

- Я думаю, что в целом так и считали - выглядело похоже...

- Но я же объяснил все настолько полно, насколько мог, - пробормотал Стивен, практически про себя. Он уставился на часы, и хотя стрелки были отчетливо видны, сказать который час он не мог.

Весь его разум целиком захватил вопрос: "Она сбежала до или после того, как Рэй передал ей письмо? Вот что я должен выяснить".
- Который час?

- Полшестого.

"В Адмиралтействе я его не застану, - размышлял Стивен. - Загляну-ка я к нему домой. Это довольно близко к Натану. Хватит времени на обоих, если поспешить".

- Джек, - уже вслух произнес он, - большое спасибо за совет насчет паев и акций, меня до глубины души тронула твоя доброта. Скажи мне, мой друг, ты полностью уверен?
Джек кивнул.
- В таком случае мне нет смысла спрашивать, какие справки ты наводил о своем информаторе.

- Да с ним все в порядке. Он знает тебя, он знает даже про Testudo aubreii.

- Правда?
Стивен замер, задумавшись, на мгновение. Ничего нельзя заполучить, обманув Джека, а если информатор сам ошибался, то все равно на руках оставались акции - в убыток ушли бы только комиссионные брокеру.
- Я должен тебя покинуть. Нужно нанести несколько визитов.

- Потом ты поедешь в Эшгроу, разумеется, - утвердительно произнес Джек, - София будет так счастлива тебя видеть. Вначале я думал насчет воскресенья, из-за приставов, но мы можем уехать завтра, если тебя это устраивает.

- Сомневаюсь, что освобожусь до вторника.

- Значит мне придется здесь побыть чуть дольше. Ну что ж, тогда во вторник.

Первый визит оказался неудачным. Стивен назвал себя, но через несколько минут выяснил, что мистера Рэя нет дома. "Я почти забыл, - рассуждал он под мелким дождем, - что Рэй должен мне гигантскую сумму. Мой визит мог вызвать большие затруднения".

Второй визит оказался столь же неудачным. По сути, он вообще не состоялся. Еще до того, как Стивен добрался до дома, ему пришло в голову, что Натан, как и все их общие знакомые в Лондоне, знает о их расставании, и как ее личный советник сочтет недозволительным что-либо говорить о ее делах. Стивен позвонил в колокольчик и был почти рад услышать, что мистера Натана нет дома. Но был его младший брат Меир, и он стоял в холле, и когда Стивен, несмотря на усиливающийся дождь, категорически отказался от экипажа или портшеза, Меир насильно впихнул ему в руки зонт - величественную конструкцию из ткани и китового уса.

Под его развесистыми полями Стивен проложил себе дорогу через спешащую, толкающуюся толпу к месту, где его ждал багаж, поскольку последний отрезок пути он проделал в дилижансе. Здесь дорогу особенно густо покрывала полужидкая грязь, конский навоз и отбросы. Перед ним мальчишка расчистил щеткой дорогу, как будто Красное море расступилось перед Моисеем, и противоположном тротуаре малыш остановился и крикнул:
- Не забудьте о чистильщике, ваша милость.

Стивен сунул руку в один карман пальто, потом в другой.
- Прости, дитя, но подлые собаки оставили меня без гроша и без носового платка. Боюсь, при мне совсем нет денег.

- Тебе что, матушка никогда не говорила, что подтирку и кругляши нужно держать в карманах штанов? - нахмурившись спросил мальчишка, - старый содомит, сын хромой суки, - уже уже издалека добавил он, - долбаный рогоносец.

В конторе почтовых дилижансов Стивен достал портфель из своего рундука, дал указания, куда доставить его багаж и отправился в нелегкий путь на Шеферд-Маркет, держа портфель и одновременно управляясь с широким тяжелым зонтом при все усиливающемся ветре.

Зонт свидетельствовал о симпатии младшего Натана: Стивен немедленно вспомнил его серьезное, внимательное выражение, многозначительный тон, и в теперешнем подорванном состоянии ему показалось, что это напоминало разные формы сочувствия: бесполезные, неловкие, болезненные и неуклюжие.

- Надеюсь, сэр Джозеф не станет мне соболезновать, - пробормотал Мэтьюрин, приближаясь к двери, - думаю, что больше сочувствия я не выдержу. Несомненно, любезность требует выражения некоторой заботы, но не сейчас, Боже, не сейчас.

Однако сэра Джозефа не стоило опасаться. Приема теплей и радушней ожидать было невозможно, и в течение долгого времени не возникло ни малейшего намека, ни напряженности.

До тех пор, пока они не управились с очевидными темами о плавании и обменялись всякими слухами касательно энтомологов и деятельности Королевского общества, Стивен не спросил о здоровье сэра Джозефа.

Интересовался он как врач, выписывавший ему рецепт от нехватки потенции (эта тема приобрела определенное значение ввиду планировавшейся женитьбы Блейна), и Стивен хотел знать, как подействовало его лекарство.
- Подействовало самым удивительным и удовлетворительным образом, благодарю вас, - ответил сэр Джозеф. - Приап бы покраснел, глядя на меня. Но я отложил это дело. Поразмышляв о брачных узах, я понял, что хотя в теории в их пользу много чего говорится, но, пристально посмотрев на своих друзей, не увидел много счастья от этого обычая. Едва ли мне удалось найти хоть одну пару, радовавшую друг друга после нескольких месяцев. А после года или около того ссоры, борьба за моральное превосходство, разница в характерах, образовании, вкусах, аппетитах и сотнях других вещей ведет к ругани, напряженности, безразличию, откровенной неприязни, а то и к чему похуже.

Лишь про немногих моих друзей можно сказать, что они счастливы в браке, а в некоторых случаях... - он замолк, очевидно сожалея о сказанном, и вернулся к созерцанию жуков, которых Стивен привез из Бразилии и Южного моря. Позже, после разговора о насекомых, сэр Джозеф добавил, - к тому же, но это исключительно между нами, я готов поведать, что та леди называла меня "мой старый франт". "Старого" я готов потерпеть, но есть что-то удивительно леденящее, заумное и провинциальное во "франте". Опять-таки, брак и разведка - плохие товарищи по ярму; не то чтобы я теперь сильно связан с разведкой, но все же.

- А вы не связаны? - спросил Стивен, глядя ему в глаза.

- Нет, - ответил Блейн, - не связан. Может припомните, я посылал вам шифрованное предупреждение о неспокойных водах, штормах, скрытых течениях - вы тогда находились в Гибралтаре. Теперь все, что я предвидел, почти свершилось. Позвольте мне перемолвиться с мистером Барлоу по вопросу нашего ужина, и после еды я расскажу вам все подробно.

- Могу я одолжить у вас носовой платок? Мне подрезали карман, когда я шел в "Белую лошадь".

- Надеюсь, вы утратили не столь уж много?

- Четыре пенса, грязный носовой платок и огромный кусок самоуважения. Я думал, что могу справиться с обычным карманником. Меня отягощал громоздкий и неуклюжий зонт, но это слабое оправдание. Карман обчистили так ловко, как будто я статуя или бревно. Позор.

На ужин им подали лобстера умеренных размеров, за которым последовал пирог с мясом каплуна, а потом - рисовый пудинг. Это блюдо оба очень любили, но сэр Джозеф в свой порции только поковырялся. Когда они перешли вместе с вином в библиотеку, Блейн продолжил:
- То, как вам обчистили карман, будто деревенщине, напомнило о моем промахе так отчетливо, что я потерял аппетит. Я старше вас, Мэтьюрин, опыта у меня гораздо больше, и все же меня одурачили. Еще сильнее меня злит то, что я не лучше знаю, кто меня так обыграл, чем вы - кто был тем карманником.

Он дал Стивену обстоятельный отчет о переменах в морской разведке. Сэр Джозеф все еще обладал благозвучной должностью, но в ходе одной из тех безмолвных схваток в Уайтхолле, которые переворачивают министерства с ног на голову, его лишили практически всей реальной власти. Пока еще он представлял Адмиралтейство на заседаниях Комитета, но на повседневную деятельность департамента не влиял. В январе он упал вместе с лошадью на обледенелой сельской дороге; предполагалось что он проведет в постели не более пары недель - но это оказалось на четырнадцать дней дольше, чем допустимо. Его оппоненты провели три важных встречи, и когда сэр Джозеф приполз обратно, то обнаружил организацию полностью перестроенной. Сейчас почти всех его друзей или уволили, или отправили куда подальше на малопонятные должности.

Оставшимся не стоит надеяться на поддержку или повышение. У них забрали клерков, кабинеты отдали другим людям, а их самих загнали в гадкие дыры и уголки, дабы принудить к отставке; любые промахи малозначительных агентов использовались для их дискредитации. То же самое происходило с людьми, не занимавшими официальных должностей. К бесценным коллегам относились с неуважением, их вынуждали отступать в ссорах. Когда вы отправитесь в Адмиралтейство, не удивляйтесь если вас попросят отдать ключ от служебного входа под предлогом, без сомнения, что будут менять замки. Сэр Джозеф ушел бы в отставку еще несколько месяцев назад, будь это обычный департамент, и если бы не оставалось надежд в конце концов повернуть ситуацию к лучшему.
- Не могу передать словами, Мэтьюрин, как страстно я жажду вернуть правильный порядок вещей. И я буду стоять на своем, несмотря на все унижения, дабы этого добиться

- Когда вы говорите о своих оппонентах, вы их ясно представляете? - уточнил Стивен

- Нет, и это меня сильно беспокоит. Бэрроу вернулся на пост второго секретаря, как я рискну предположить вы знаете, а мы друг друга никогда не привечали. На самом деле можно сказать, что после дела Уилсона мы постоянно сосуществовали в атмосфере взаимного недоброжелательства.

Бэрроу безмерно трудолюбивый и дотошный человек, преданный формальностям и деталям. Но его чинопочитание доходит до раболепия, он совершенно невежественен и практически неспособен разумно и в комплексе оценить какую-либо ситуацию. Поднявшись из низкого положения собственными усилиями, он невероятно высоко ставит собственные способности. Поэтому я вначале подумал, что вся эта реорганизация - просто попытка с его стороны заполучить больше власти, особенно с учетом того, что он держит этого амбициозного молодого человека Рэя в качестве своего главного советника.

Но это ничего не объясняет. Бэрроу - мелочный человек, его идея славной победы - шесть дополнительных клерков и турецкий ковер. Конечно Рэй, пусть он и непостоянный, неглубокий, да еще и педераст, намного умнее, но теперь, когда я оценил, как делаются дела и какой объем влияния, особенно со стороны Казначейства, приведен в действие, мне кажется, что вся эта затея далеко за пределами их уровня. Я думаю, что какой-то Макиавелли, может в Казначействе, а может и в секретариате кабинета министров, манипулирует ими. Но кто он и какие преследует цели - этого я сказать не могу. Временами мне кажется, что обычная ненасытная жажда власти, патронажа и стремления следовать своим путем все объясняет. А иногда я воображаю, что чую если и не крысу, то довольно-таки зловредную мышь. Тем не менее, больше на эту тему я говорить не будут даже с вами, пока у меня не будет на руках чего-нибудь серьезнее подобных впечатлений.

Разочарованный, злой человек крайне склонен преувеличивать опасность оппонентов. Но пусть не думают, что лишив отчетов секций C и F и контакта с полевыми агентами, они меня отрезали от дел. Человек в моем положении обладает множеством старых верных друзей в других разведывательных службах, и с их помощью я доберусь до сути дела.

- Я очень обеспокоен по поводу того, что вы мне сообщили. Действительно очень обеспокоен. - И после паузы. - Послушайте, Блейн. Перед тем как мы покинули Гибралтар, меня вызвал секретарь адмирала. Ему дали приказ сообщить мне, что правительство послало мистера Каннингэма в испанские колонии в Южной Америке на пакетботе "Даная" с крупной суммой в золоте. Были опасения, что ее мог захватить американский фрегат, разобраться с которым мы и были отправлены. Если бы мы повстречали "Данаю" в Атлантике, я должен был оставить мистеру Каннингэму золото, но извлечь гораздо более крупную сумму, спрятанную в его каюте без его ведома. Американцы на самом деле захватили "Данаю", но мы ее отбили по эту сторону мыса Горн. Я счел, что мои инструкции требуют поискать эту крупную сумму. Она обнаружилась в маленькой латунной шкатулке, которая сейчас при мне.

Джек Обри отправил "Данаю" домой под командованием капитана Пуллингса, но поскольку имелась вероятность ее повторного захвата, я счел должным держать шкатулку на борту военного корабля, где риск ниже. Но некоторые аспекты этой ситуации заставляют меня беспокоиться. Печать на шкатулке сломалась, когда я ее доставал из тайника. Обстоятельства, предполагавшиеся в моей инструкции, не включали повторный захват пакетбота, и я могу признаться, что превысил полномочия. Сумма, которую Джек Обри и я (он помогал мне разобраться с моряцкими указаниями направления поисков) обнаружили в каюте, оказалась взаправду огромной, гораздо больше той, за которую я готов отвечать или с которой хотел бы быть связан. К тому же я получил ваше письмо о беспокойной и туманной атмосфере в Уайтхолле. Тем не менее, мы сложили все обратно в латунную шкатулку, запечатали крышку с помощью ключа от моих часов, и вот она, - Стивен похлопал по боку.

- Вы виделись с Бэрроу или Рэем?

- Нет. Я нанес визит Рэю домой, но его там не оказалось, да и в любом случае дело было совершенно в другом, - спазм боли перечеркнул его обычно бесстрастное лицо, и на секунду Стивен поник головой. - Нет. С самого начала я не собирался отправляться в Адмиралтейство, не повидав вас неофициально и не посоветовавшись с вами, теперь я вдвойне этому рад.

- Сумма действительно огромная?

- Сейчас увидите.
Стивен встал, снял пальто и камзол, завернул сорочку и развязал бандаж. Латунная шкатулка опять неожиданно упала, ее содержимое опять неожиданно рассыпалось, и опять сумма ошеломила собиравших ее.

- Нет, нет, - пояснил сэр Джозеф. - К нам это отношения не имеет. Никакой связи с военно-морской разведкой. Сумма превосходит бюджет всего департамента. Масштаб другой - это предназначено для ниспровержения государства.

- А мне казалось, здесь меньше, - ответил Стивен. - Сомневаюсь, что тогда все правильно сложил.

Мой разум был занят в основном пациентами. - он помахал кипой векселей и процитировал. - Напрасно герои могут сражаться, а патриоты бесноваться, если золото тайну от подлеца к подлецу иссушает. Ну в таком количестве - точно.

- Боже мой! - произнес сэр Джозеф, все еще деловито ползая по полу. - Будь я так хорош в математике, как ваш друг Обри - а я помню, как у меня разболелась голова от его доклада перед Королевским обществом по поводу нового способа расчета покрытия звезд - я бы прикинул количество людей, которые нужны для переноски этой суммы в золоте. И вся она помещается в маленькой латунной шкатулке! Как же удобны бумажные деньги и векселя на предъявителя от молчаливых банков. Помните, как продолжается ваша строфа? - спросил он, поднимаясь с хрустом в коленях.

- Напомните мне, пожалуйста - отозвался Стивен, который очень уважал Блейна.

- О вексельный кредит! - продекламировал сэр Джозеф с ударением на слове "вексельный" и подняв вверх палец.

- О вексельный кредит! О лучший из лучшайших!

Коррупции он крыльев придает легчайших!

Один лишь листик армии поднимет,

Или к дальним берегам сенат задвинет.

Возможностей мильён невидимый лоскут в себе несет,

В тиши он покупает королеву иль короля продает...

- Возможностей мильён, это точно. - прокомментировал Стивен. - Вопрос в том, что мне с этими возможностями делать?

- Я считаю, что первым делом нужно составить опись. Давайте их приведем в какое-то подобие порядка, а потом, если вы будете читать имена, даты и числа, я их запишу.

Опись заняла какое-то время, и в конце каждой страницы они прерывались на стакан портвейна. Во время одной из пауз сэр Джозеф заметил:

- Поначалу Бэрроу прямо-таки пресмыкался предо мной, но потом выяснил, что я тоже сын рабочего, и начал меня откровенно презирать. У Рэя хорошие связи, думаю Бэрроу ценит его за это не меньше, чем за ум.

- Запечатать шкатулку заново? - спросил Стивен, когда они закончили опись.

- Можете попробовать. Только я не уверен, что в доме найдется хотя бы кусок бечевки. Не так давно я попытался упаковать посылку, но безуспешно.

- Мне ее отдать Бэрроу или Рэю? И должен ли я попросить расписку? - уточнил Стивен. На него нахлынула волна тяжелого умственного и душевного утомления, ему хотелось получить ясные указания, что делать дальше.

- Вам следует сказать, что вы желаете видеть меня, а когда вам откажут - спросить Рэя, поскольку последний раз вы контактировали с ним.

Что ж до расписки - нет, думаю будет уместна определенная степень sancta simplicitas [16], безмятежная передача этого чудовищного состояния без претензий на освобождение от обязательств или формального признания.

Расписка в любом случае будет бесполезной - если вас встретят с недобрыми намерениями, то всегда могут заявить, будто изначально в шкатулке было еще больше денег. Расписка окажется столь же бессмысленной, как и эта опись - у нее нет ни малейшей юридической силы. Но не мне вам объяснять, Мэтьюрин, что в делах разведки не всегда стоит строго следовать законам. - Он передал сургуч и держал свечу, пока Стивен запечатывал шкатулку, после чего продолжил. - Война привела к чудовищной утечке государственных средств, и казнокрадство продолжается.

Огромные суммы проходят через различные руки в Адмиралтействе, иные - весьма цепкие. Когда мистер Крокер занял пост первого секретаря - думаю, вы были за границей, да, далеко отсюда - он сразу заинтересовался делами Роджера Хорхаунда, которого все звали "Веселым Роджером", и обнаружил, что тот присвоил не меньше двухсот тысяч фунтов. Не сказал бы, что в нашем департаменте такое творилось - знаете же, что первый секретарь практически не связан с разведкой, до последнего времени это были полностью мои дела.

Песенка Веселого Роджера спета, но есть люди осторожнее и умнее Роджера. Иногда мне кажется, что захват нашего департамента может быть следствием страсти к наживе, или же это один из мотивов. Расходы наши невозможно строго контролировать, и с рук на руки передаются крупные суммы. Если дело именно в этом, тогда замешанные личности неизбежно прилипнут к этому рогу изобилия. Не Бэрроу - хотя я и нахожу его совершенно неприятным, но в том что он честен, я уверен. Он совершенно честный, хотя и дурак. А вот замешанные влипнут... искушение слишком велико...

Но так уж вышло, что я в очень хороших отношениях с Натанами и их кузенами - они нас благородно поддерживали в ходе войны - и как только один из векселей попытаются учесть, я об этом узнаю. А самое главное - я узнаю, кто мои враги.
Затем последовало несколько замечаний по поводу финансового рынка, на которые Стивен едва ли обратил внимание, после чего сэр Джозеф продолжил со смешком:
- Какая элегантная ловушка, если бы ее не существовало, я бы должен был выдумать ее сам. Но пришла бы мне в голову такая удачная мысль? Сомневаюсь. Скажите мне, дорогой Мэтьюрин, кто-нибудь знает, что вы собирались меня посетить?

- Никто. Может быть за исключением швейцара в клубе - он присматривал за отправкой моей записки

- Что за клуб?

- Блэк.

- Я в нем тоже состою. Не знал, что вы в числе его членов.

- Я редко там бываю

- Разумнее будет встречаться там. И, Мэтьюрин, вам стоит обезопасить себя. Может быть я и ошибаюсь относительно злых намерений, про которые сейчас говорил, но не будет вреда в том, чтобы предположить будто я прав.

Ваша позиция уязвима. Могу ли я предложить, чтобы вы продемонстрировали свою способность защищаться, своих союзников? Покажите, что вы не тот человек, с которым можно обращаться безнаказанно - подавить, унизить, сделать козлом отпущения. Не пойдете ли вы, например, на прием во дворец по случаю дня рождения? Герцог Кларенс там будет, и множество ваших высокопоставленных друзей.

- Может быть, - неубедительно пообещал Стивен. Он собрался уходить, засунув шкатулку в карман. Усталость затуманила его разум.

- И напоследок, могу ли я предложить, - произнес Блейн тихим, колеблющимся голосом, - чтобы вы отказались от задания по ту сторону Канала, если вам такое предложат? - Стивен встрепенулся, снова весь внимание, - нет-нет, я не это имел в виду, - воскликнул сэр Джозеф, разглядев потрясенный испуганный вопрос на его лице. - Я имею в виду только безответственную болтовню и неэффективность, что-то более зловредное будет чрезмерно широким предположением. Пойдемте, я провожу вас до дому. Ночью улицы совсем небезопасны. Хотя на самом деле, если бы ваш карман снова потихоньку обчистили, это могло бы спасти нас от кучи бед.

Утром, пока еще ярким и ясным, хотя глаз моряка и видел "непогоду, собирающуюся с ост-норд-оста", Джек и Стивен шли через парк в Адмиралтейство.

Капитан Обри, шедший по официальному делу, был в мундире, доктор Мэтьюрин как гражданский консультант оделся в приличный табачного цвета сюртук с покрытыми тканью пуговицами. Их проводили в приемную, в которой Джек провел так много часов своей жизни. Здесь уже разместилась дюжина офицеров. Большинство из них оказались лейтенантами и коммандерами - естественно, поскольку они составляли большинство офицеров. Очень многих из них обошли с повышением, так что Джек встретил несколько ровесников.

Один из присутствовавших ходил вторым лейтенантом на "Резолюшене" еще в те времена, когда Джек на нем служил мичманом.

Так что когда клерк сообщил Обри, что первый лорд освободился, они оба с головой ушли в воспоминания о кормовом трюме.

Первый лорд, на свой примечательно леденящий и нечеловеческий лад, был рад приветствовать капитана Обри дома и сообщить, что Адмиралтейский комитет, после того как мистер Крокер озвучил его донесение, рад слышать, что экспедиция в Южное море завершена удовлетворительно, и что "Сюрприз" приведен домой в столь хорошем состоянии. Он с сожалением вынужден сообщить Обри, что в настоящий момент нет подходящей командной должности, но его будут определенно иметь в виду при наличии вакансии. С еще большим сожалением он вынужден сообщить, что Комитет решил списать "Сюрприз", поскольку знает, как привязаны моряки к своим кораблям.

- Действительно, милорд. Никогда не было корабля, подобного "Сюрпризу". Я на нем служил с юных лет, и мы все его очень любим. Но я надеюсь, что мне удастся его купить. Я так думаю, что за него не запросят кучу денег.

- Давайте будем надеяться хотя бы на умеренную цену, ради блага военно-морского бюджета, - ответил Мелвилл, внимательно рассматривая Джека Обри. Морские офицеры частенько подкрепляли свой дух бренди, ромом или даже джином перед беседой в Адмиралтействе, но с Джеком это было не так. Отсутствие протеста после таких новостей (смягченных информацией о предстоящем мире, при котором фрегату все равно делать будет нечего), его отношение и выражение лица были вызваны радостью от мысли о будущем богатстве, о том, что через несколько дней он снова увидит Софию и скажет ей, что все их тревоги подошли к концу.

- Напоследок, милорд, - попросил Джек, вставая, когда беседа подошла к концу, - могу ли я замолвить словечко за Тома Пуллингса, очень хорошего моряка, коммандера без корабля. Он волонтером привел домой "Данаю".

- Буду иметь в виду. Но как вы знаете, Уайтхолл заполнен коммандерами, каждый из которых славный моряк и будет рад шлюпу.
Мелвилл дошел до двери вместе с Джеком, и перед тем как выйти, Обри задал вопрос:
- Теперь, когда официальная беседа завершена, могу ли я спросить. как поживает Хинидж?

Хинидж Дандас приходился Мелвиллу младшим братом, и упоминание о нем вызвало гримасу неудовольствия.
- Хинидж в Портсмуте, присматривает за оснащением "Эвридики" перед отбытием на Североамериканскую станцию. Отплыть он должен через месяц, но чем скорее тем лучше. Хотелось бы мне, Обри, чтобы вы как друг смогли открыть ему глаза на то, как его безнравственность вызывает неодобрение целого света. В субботу ему под дверь подбросили еще одного бастарда. Это же позор для него, его семьи и даже для друзей.

Совсем в другой части здания все еще ждал Стивен. После того как он спросил сэра Джозефа, его отвели в позабытый всеми угол, после чего сообщили, что сэр Джозеф недоступен.
- В таком случае, мне хотелось бы видеть мистер Рэя, - попросил он, и был препровожден в маленькую, темную, практически пустую комнату. Чтобы хоть как-то выспаться прошлой ночью, Стивен как обычно прибег к помощи опиатов, спиртовой настойки лауданума; его успокаивающее сумрачное влияние все еще сохранялось, по крайней мере физически, и вся проблема с бронзовой шкатулкой потеряла значение. Когда он от нее избавится, вдруг стало все равно. Единственное, что его беспокоило в предстоящей встрече - так это выяснить, когда именно Рэй передал его письмо Диане.

Стивен ждал без единого беспокойного движения, глубоко уйдя мыслями в себя. Но даже у него был предел терпения, и когда бой часов пробился сквозь мысли, Мэтьюрин осознал, что к нему относятся неуважительно. Он подождал, пока не пробило четверть второго, и вышел сквозь большой кабинет, наполненный испуганными клерками, вниз через два коридора в главную приемную, где его ждал Джек.

Здесь он оставил записку о том, что его дело к сэру Джозефу или мистеру Рэю касается пакетбота "Даная", и что он вернется завтра в одиннадцать дня.
- Пошли, - обратился он к Джеку, - давай дойдем до достопочтенного заведения, готового нас накормить. Знаешь ли ты какие-нибудь, открывающиеся пораньше?

- "У Флэдонга" привыкли к морякам. В годы моей молодости, когда я бывал при деньгах, они кормили меня в два часа дня

"У Флэдонга" по-прежнему помнили о привычках моряков, и накормили их даже не в два часа дня, а вообще в странно раннее для Лондона время. Когда они поели, Стивен обратился к Джеку:
- Подожди меня немного, пока я дойду до Аппер-Гросвенор-стрит и обратно. Хочу нанести визит Рэю, он как раз должен собираться обедать. Просто назначу встречу

- Если ты хочешь нанести Рэю визит, - отозвался Джек несколько минут спустя, кивая в сторону парка на другом конце улицы, - то у тебя есть все шансы застать его дома.

- Ну и зоркие же у тебя глаза, друг. Я бы с такого расстояния его без подзорной трубы не узнал. Послушай, если ты не хочешь пойти со мной, пройдись пару раз вокруг площади, пока я с тобой не воссоединюсь.

- Хорошо, но потом мне надо вернуться и переодеться в штатское. Не дело разгуливать, вырядившись как проклятый "лобстер"

Они разделились. Стивен дошел до дома, позвонил, назвал себя, услышал что мистера Рэя нет дома, и вернулся на площадь

- Надеюсь, ты застал его дома?

Стивен мог бы ответить, что нет, но настроения не было:
- У бедняги передо мной чудовищно огромный карточный долг, он уверен, что я пришел напомнить об этом. А на деле все что мне нужно - просто узнать дату по совершенно другому поводу. Не то чтобы я был против денег - я рисковал собственными, и в случае проигрыша отдал бы их.

Когда Джек спустился, одевшись перед концертом старинной музыки, на который они собирались пойти, в свой с пугала снятый сюртук и неряшливые панталоны, Стивен извинился:
- Дорогой друг, прости, но мне придется взять назад свое обещание насчет вторника. Я обнаружил, что должен быть на приеме во дворце в честь дня рождения.
Тут он мог бы добавить "поскольку Рэя в Адмиралтействе я и завтра не увижу", если бы такая ремарка не противоречила его естественной и приобретенной скрытности.

Назавтра Рэя он не увидел, что до определенной степени порадовало его. Стивен был не в лучшей форме, и мысль о том, что придется смириться с жалостливым лицом Рэя, его сдержанным, но не до конца скрытым вежливым триумфом, разжигала пламя злобы в его сердце. Несколько раз по пути в Уайтхолл Стивена толкали, и каждый раз он платил с процентами - редкий случай, поскольку обычно Мэтьюрин избегал физического контакта и держал эмоции под крайне строгим контролем.

Его привели в довольно величественный кабинет, вполне подходящий Рэю. В камине славно полыхал огонь, а на полу лежал значительных размеров ковер, но за просторным столом с серебряной чернильницей оказался среднего роста человек в лоснящейся черной одежде, с огромным накрахмаленным шейным платком и необычным количеством пудры на волосах - концентрированный образец высокопоставленного чиновника. Обычно его лицо выражало властность и недовольство, но сейчас на нем присутствовала и определенная нервозность. Представился он мистером Льюисом, исполняющим обязанности главы департамента, и дабы достичь морального превосходства заметил, что доктор Мэтьюрин опоздал на десять минут. Было уже больше десяти минут двенадцатого.

- Вполне возможно. Вы в курсе, что меня вчера тут продержали больше часа без объяснений или извинений?

- Достойно сожалений, что вас заставили ждать, но от заместителя второго секретаря, второго секретаря Адмиралтейства, не следует ожидать, будто он будет принимать всех подряд, когда им вздумается зайти.

- Всех подряд, - произнес Стивен, вставая и подходя к камину. - Всех подряд, - повторил он, взявшись за кочергу, дабы усилить тягу посредине.

Льюис наблюдал за ним с крайним неудовольствием, но, сверившись с записями на столе, сделал попытку быть вежливым:
- "Все подряд" может быть немного не тем выражением, поскольку, как я вижу, у вас есть ключ от служебного входа. Мне дано указание попросить всех владельцев сдать ключи, поскольку замки будут меняться. Ваш ключ у вас с собой?

- Нет.

- Тогда возможно вы будете так добры, что принесете или пришлете его сегодня днем. А сейчас, сэр, вы хотели рассказать мне о "Данае".

- Вы осведомлены, что меня просили извлечь с нее определенные бумаги, если мы встретимся в Атлантике?

- У меня здесь есть все детали, - заверил Льюис, дотронувшись до перевязанной красной лентой папки, невероятно раздражающим тоном официального всеведущего превосходства. Стивену сразу же стало ясно, что ему лгали, что Льюис ничего не знал о разведке и практически ничего о данном конкретном деле - папка была смехотворно тонкой. Просто администратор, которого позвали выслушать доктора Мэтьюрина. Тем не менее, Стивен продолжил:
- Встреча состоялась, бумаги я изъял. В тех обстоятельствах я не счел нужным отправлять их домой с отвоеванным пакетботом, - Стивен вернулся на свое место

- Вы сразу же известили надлежащие органы?

- Нет.

- Вы сошли на берег в Англии семнадцатого, так почему же вы не известили их тогда?

- Давайте избегать недопонимания, мистер Льюис. Вы не вопросы мне задаете, а пытаетесь сделать выговор. Я сюда пришел не за порицаниями.

- Если вы сюда пришли с мыслями о некоем дополнительном финансировании, позвольте мне сообщить, что ваше руководство...

- Кровь Господня, вы, невежественная, некомпетентная бледная худосочная курица, - прошипел Стивен тихим, полным яда голосом, - вы думаете, что я наемный шпион, информатор? Что у меня есть хозяин, работодатель, ради Бога?
Ко всей теперешней горечи добавилось зрелище разрушаемой эффективной разведслужбы и угроза уничтожения его собственной высококвалифицированной формы войны, которой он посвятил всю свою жизнь. - Вы мелкий глупец.

Льюис отпрянул назад в кресле, выглядел он потрясенным и глупым; выражение лица Стивена его ужасало:
- Успокойтесь, дражайший сэр, успокойтесь.

Рука Стивена метнулась через стол, схватила Льюиса за нос и начала бешено трясти его из стороны в сторону, так что пудра с парика полетела, а потом начала выворачивать вправо-влево, вправо-влево... Стивен швырнул чернильницу в огонь, вытер окровавленную руку о шейный платок Льюиса, произнес:
- Если вы желаете меня найти, я буду у "Блейка", - и вышел вон.

У "Блейка" он встретил сэра Джозефа, медленно поднимавшегося по лестнице.
- Как я рад вас видеть, Блейн. Не желаете ли выпить чашку чаю в кабинете?

- Чашка чаю сделает меня жизнерадостным. Ну или хотя бы придаст видимость радости.
В это время никого в кабинете не было. Сэр Джозеф сразу же закрыл все окна - он ненавидел сквозняки:
- Видели как акции растут? - отметил он, тяжело опускаясь в кресло.

- Нет. Послушайте, вам знакома скотина по имени Льюис в Адмиралтействе?

- Ну да. Его перевели из Казначейства после смерти мистера Смита, занимавшегося реорганизацией бухгалтерского учета. Сама нравственность, буква закона, фонтан банальности и страшная болезнь любого званого обеда.

- Он будет драться? Меня только что вынудили разбить ему нос, и я сообщил, где меня можно найти, если он пожелает сатисфакцию.

- Нет, нет, конечно нет. Скорее он попытается организовать ваш арест за нарушение общественного порядка, но в нынешней ситуации ему такого не позволят.

Нет, клянусь небесами, ни за что. Но я рад слышать, что вы мне рассказали о его разбитом носе.

- А я рад услышать ваше мнение. Будь он кровожадным человеком, мне пришлось бы попросить моего друга остаться, а он так жаждет повидаться с женой, что больно смотреть.

Позже тем же днем Стивен обратился к Джеку:

- Прошу тебя, дорогой друг, отправляйся в Эшгроу вечерним экипажем. Завтра у меня энтомологическое и хирургическое собрания, друг друга мы не увидим - а потом я планирую лечь спать до десяти, чтобы быть в форме перед приемом.

- Ну раз ты настаиваешь. Но дай мне слово, что приедешь так скоро, как только все это закончится.

- Так быстро, как только смогу.

- София будет довольна, - отозвался Джек, и, не удержавшись от широкой улыбки, спросил, - ты видел сегодняшние газеты?

- Почитаю перед сном, - ответил Стивен по пути в свою комнату. - Благослови тебя Господь, и засвидетельствуй Софии мою любовь.

- Ты удивишься, - прокричал Джек вверх по лестнице, -и это только начало, ха-ха-ха!

На приеме в честь дня рождения было тесно. Мистер Харрингтон целовал руку регенту как губернатор Бермудских островов, и сэр Джон Холлис - как главный секретарь; и многие джентльмены явились, чтобы разделить их триумф и созерцать лица расстроенных соперников. Помимо этого присутствовал, конечно, сверкающий спектр офицеров - разноцветные шотландские мундиры особенно привлекали внимание. Служащие из разных министерств в их сравнительно тусклых придворных нарядах и гражданские различных сортов - все собрались здесь, поскольку дневной прием - замечательное место для осмотрительного общения, сбора информации и выяснения того, как именно влияние и благосклонность убывали или прибывали. Стивен и сэр Джозеф раскланялись издали, но не заговорили друг с другом, Стивен также заметил, как сэр Джозеф кивнул Рэю.

Тот стоял рядом с невысоким мужчиной с ничего не выражающим лицом, который очевидно не привык к своей шпаге. "Он об нее споткнется еще до конца дня, - заметил Стивен. - Должно быть это мистер Бэрроу".
Впечатление усилилось после невоспитанного кивка в ответ на приветствие сэра Джозефа. Стивен некоторое время размышлял над тем, какой уровень сознательной невежливости допустим в хорошо воспитанном человеке. На ум пришла восхитительно точно отмеренная снисходительность Талейрана, но прежде чем Стивен смог вспомнить еще хотя бы полдюжины подобных примеров, движение у входа в зал ворвалось в его мысли. Церемонии закончились, новый Малый мешок [*] получил свой посох, а Клерк по пошлинам [**] - свое жалование. Присутствующие сформировали обычный в таких случаях круг, и регент, за которым следовало несколько его братьев, начал движение. Может быть ему недоставало элегантности форм, хороших манер и постоянства, но никто не мог отрицать в нем королевскую способность запоминать имена.

Узнал он практически всех, и сделал несколько довольно любезных и в целом уместных замечаний. Со Стивеном он не заговорил, а вот его брат герцог Кларенс обратился к нему могучим "квартердечным" голосом:
- Так вот вы где, Мэтьюрин! Вы вернулись?

- Да, сэр.

- Так вот вы где, вот вы где. Надо будет нам перекинуться словечком, когда это все кончится, так?
Одет он был в адмиральский мундир, на который имел прав больше, чем большинство членов королевских семей, и с особым вниманием обращался к присутствующим морским офицерам. Стивен услышал, как он приветствует Хиниджа Дандаса славным ревом, следуя вдоль рядов. Ганноверский дом не был любимой династией Стивена, и он не одобрял практически ничего, что ему было известно о герцоге, но оставалось что-то, почему он все же вызвал симпатию.

Простоте, прямоте и временами даже щедрости он несомненно научился на флоте. Стивена приглашали, когда герцог тяжело заболел. Пациент счел, что именно лечение Стивена помогло (флотский врач разумеется должен лучше понимать болезни морских офицеров, нежели штатский), и был довольно трогательно благодарен.

В период выздоровления они часто виделись. Стивен привык иметь дело с грубыми, своевольными, лихими, доминирующими пациентами, к тому же к авторитету профессии он добавлял и собственный характер - так что они с герцогом неплохо поладили.

Теперь, когда церемонии завершились и присутствующие вертелись туда-сюда, приветствуя друзей и оценивая, кто к кому был вежлив, герцог пересек залу, взял Стивена под локоть и произнес:
- Ну и как у тебя дела, а? А как Обри? Жаль было услышать насчет "Сюрприза" - замечательный ходок в бейдвинд, да и в отличном состоянии - но он старенький, Мэтьюрин, старенький. Это вопрос лет Господних, как и у всех нас. Знаешь, мне уже почти пятьдесят! Прям возмутительно! Ну и что за толпа! Какая-то ярмарка субботним вечером. Половина Адмиралтейства здесь собралась. Вон Крокер, новый секретарь. Ты его знаешь?

- Встречались когда-то давно в Ирландии, сэр. Он учился в Тринити-колледже [*]

- Во как? Тогда не буду его окликать. В любом случае, - добавил герцог тихо, - мне он не друг. А вот второй секретарь. Рискну сказать, ты и его знаешь? Ну нет, не думаю. Он не ирландец, да и в любом случае Увечные и больные тебе ближе.
Герцог призывно кивнул, и Бэрроу примчался с подобострастным выражением на лице:
- Так ты снова с нами, Бэрроу? - спросил герцог голосом, рассчитанным на ослабленный слух недавнего больного, и в сторону Стивена. - Он долго болел, - потом снова Бэрроу, - вот доктор Мэтьюрин. Он бы тебя вмиг на ноги поставил. Рекомендую спросить его совета, когда тебя в следующий раз прихватят кишечные колики.

Бэрроу заверил, что он обязательно так и поступит с позволения доктора Мэтьюрина, что он весьма польщен, что он навсегда запомнит снисходительность Его королевского высочества. Так он бы и продолжал, если бы герцог не воскликнул:

- Господи, что за странный мундир? Бутылочно-зеленый, нет, или даже жилетно-зеленый с багряной пелериной? Пойди и спроси его, Бэрроу.
Вскоре после этого внимание герцога привлек проходивший мимо адмирал, и он оставил Стивена, дружески пожав руку на прощание. Его сменил Хинидж Дандас. Для "незаконнорожденного отца" выглядел он очень уж довольным собой, хотя и проклинал свою неудачу за то, что разминулся с Джеком Обри. Они со Стивеном быстро обменялись новостями и сплетнями, а после Дандасу пришлось сорваться с места - нужно ехать прямо в Портсмут на почтовых - он и здесь-то лишь чтобы повидать некую, скажем так, юную особу, и нужно срочно возвращаться на корабль. Если у Мэтьюрина есть какое-нибудь дело в Северной Америке, или если Дандас может хоть чем-нибудь помочь, то пара строчек на "Эвридику" передаст его в полное распоряжение Мэтьюрина.

- Пара строк "Эвридике", - повторил Стивен, справляясь с внезапно нахлынувшей горькой болью.

- Кузен Стивен!, - окликнули его сбоку после того, как Дандас ушел. Оказалось, что это Тадеус в великолепно пошитом красном мундире. Как и полагается по ирландским обычаям, кузены Стивена по линии Фицджеральдов не придавали особого значения тому, что он незаконнорожденный, и Тадеус подвел Стивена еще к троим. Эти все были военными: один на английской, один на австрийской, и один (как отец Стивена) на испанской службе. Кузены поведали новости о Памеле, вдове лорда Эдуарда. Их доброта и знакомые голоса пролились бальзамом на душу.

Когда и эти разошлись, Стивен переместился к другим знакомым, дабы услышать несколько довольно неожиданных и интересных сплетен, после чего занял место рядом с дверью. Отсюда он мог обозревать весь зал и быть уверенным, что главная причина его присутствия не сбежит. Что Рэй или Бэрроу большую часть времени следили за ним, он заметил; настало время заняться тем же самым. Рэй, почувствовав на себе холодный взгляд, покинул своих друзей и приблизился с протянутой рукой и маской дружелюбного смущения.

- Мой дорогой Мэтьюрин, - воскликнул он, - я должен вам десять тысяч извинений.

Рэй тихо объяснил, что больше не имеет дел с американской разведкой - ее передали другому человеку - реорганизация шла полным ходом - длительное ожидание Стивена стало следствием всего лишь головотяпства с посланиями, жуткой неэффективности, а не жуткой невежливости - не может ли Мэтьюрин пообедать с ним в пятницу? Будут кое-какие интересные гости, и Фанни сильно обрадуется возможности увидеть доктора. Пока Рэй говорил, Стивен заметил, что ногти у него обкусаны до надногтевой пластинки, а на запястьях и под пудрой на лбу виднелись покраснения экземы.

Говорил Рэй складно, но было ясно, что его сковывало сильное нервное напряжение. Это напомнило о только что услышанных сведениях. Говорили, что огромное состояние, на котором Рэй женился в лице Фанни, дочери адмирала Харта, оказалось закреплено за ней и ее потомками со сверхъестественной ловкостью. Говорили, что супруги ни в чем не согласны - никогда и не были - что личные доходы Рэя совершенно не соответствовали его стилю жизни, особенно его практически ежевечерним проигрышам у Баттона, и что вчера его принесли домой пьяным.

- Вы очень добры, - ответил Стивен, - но боюсь, я уже занят в пятницу. В то же время некоторые вопросы я бы хотел с вами обсудить, и здесь для этого не место. Отправимся к вам домой, если вы позволите

- Очень хорошо, - согласился Рэй с натужной улыбкой, и они проложили себе дорогу сквозь толпу.
По дороге через Грин-Парк он выстроил перед Стивеном довольно ясную картину событий на Мальте. Стивен слушал внимательно, хотя и едва ли с десятой долей того рвения, с каким слушал бы несколько дней назад, да даже и не с сотой. Рэй со страшной силой винил себя за побег Лесюера, основного французского агента на острове, но по крайней мере их организацию уничтожили, и информация с тех пор перестала передаваться из Валетты в Париж.
- Беда в том, что я ужасно себя чувствовал, — пожаловался Рэй. - И сейчас не лучше. Хотелось бы мне, чтобы вы прописали что-нибудь для моего разжижающегося желудка, - улыбнулся он, открывая дверь дома. - Прошу, входите.

"Если бы я тебе хоть что-нибудь и прописал, то только для твоего разума, дружок, - заметил Стивен про себя. - Вот больная часть. Но если тебе дать тинктуру лауданума - лекарство, больше всего подходящее к данному случаю - ты же заработаешь зависимость за месяц. Станешь жалким курильщиком опиума, столь же зависимым, я уверен, как сейчас от бутылки".

Они поднялись в библиотеку и здесь, после того как Стивен отказался от вина, пирога, шербета, бисквитов, чая, Рэй заговорил, не без смущения, что он надеялся на то, что Мэтьюрин не подумает, будто он пытается сбежать от долга. Он полностью признает его и с благодарностью принимает долготерпение Мэтьюрина, но ему стыдно признаваться, что все еще нужно просить о небольшой отсрочке. Тем временем Рэй может дать ему расписку. Он надеялся, что эта отсрочка не окажется слишком неудобной.

После заметной и неприятной паузы Стивен согласился, и, заполучив преимущество, спросил, пригвоздив Рэя своим бледным взглядом и не давая оценить свое настоящее состояние:
- Когда мы последний раз сносились в Гибралтаре, вы были так добры, что согласились передать письмо моей жене, раз путешествовали по суше. Прошу сообщить, когда она его получила?

- Я крайне сожалею, но не могу сказать точно, - ответил Рэй, опустив глаза. - Когда я добрался до Лондона, то отправился на Халф-Мун-Стрит, но слуга сообщил, что его госпожа уехала за границу. Он добавил, что у него имелся приказ пересылать письма, так что я вручил его ему в руки.

- Я вам благодарен, сэр, - отозвался Стивен и покинул дом. Если бы он увидел как Рэй, наблюдая из-за тюлевой занавески, ухмылялся, прыгал на одной ноге и строил ему рожки, то практически наверняка вернулся и убил бы его церемониальной шпагой, поскольку удар оказался крайней жестоким.

Получилось, что Диана не ждала объяснений, пусть даже сбивчивых и несовершенных, но осудила его заочно. Так она предстала гораздо более жесткой, менее привязанной к нему женщиной, чем Диана, которую он знал. Или думал что знал эту мифическую персону, без сомнения созданную его собственным воображением. Все это было очевидно из ее письма, не содержавшего ни одной ссылки на его, но Стивен не собирался до того замечать очевидное. Теперь же, когда свидетельства маячили перед взором, они заставляли глаза жгуче болеть и дрожать. Лишившись мифа, он чувствовал себя невероятно одиноким.

- Сэр, сэр! - окликнул Стивена швейцар у "Блейка", после того как ноги сами пронесли его через парк к Кенсингтону и дальше, а потом вниз по реке в отлив. - Вот это доставил специальный курьер, и я обязан передать вам в момент, когда вы придете.

- Спасибо, Чарльз, - поблагодарил Стивен. Он отметил черную печать Адмиралтейства на письме, положил его в карман и поднялся наверх. Как он и надеялся, сэр Джозеф нашелся в библиотеке. Он читал Бюффона.[*]
- Какая ерунда, Мэтьюрин, какая ерунда! - воскликнул Блейн, поскольку они были одни в комнате. - Не родилось еще француза кроме Кювье[**], который разбирался бы в костях. - Он с разочарованным видом отложил книгу, - я очень рад был видеть вас на приеме, и очень рад, что Кларенс оказался настолько вежливым. Бэрроу был достаточно впечатлен - он души не чает в герцоге, хотя и в курсе, что того не привечают в Адмиралтействе. Он это знает, как и все, да и больше остальных. Кажется, Бэрроу не может понять, что некоторые королевские особы более королевские, нежели другие. Странное противоречие. Тем не менее, если вы вновь нанесете визит, с вами не будут обращаться грубо. Вы же отправитесь туда снова, я полагаю?

- Конечно, я должен, иначе мне придется послать проклятую шкатулку с обычным носильщиком. Вот, может, и приглашение, - Стивен достал письмо, открыл его и продолжил. - Так и есть. Мистер Б. бесконечно сожалеет - наиплачевнейшее недопонимание - доставит великое удовольствие - осмеливается предложить - любой час, когда доктору М. будет удобно.

- Да. Вам неизбежно придется идти. - И после паузы. - Кстати, я кое-что узнал об этой вашей шкатулке. Это дело секретариата Кабинета министров, Фицмориса и его друзей.

Флот просто выступил в роли курьера, не будучи в курсе содержимого. "Гораздо более крупная сумма", о которой вам сообщили - это или догадка со стороны Покока, или же чудовищное, недопустимое нарушение секретности со стороны Форин-офиса. Рискну предположить, что большинство хорошо осведомленных людей об этом деле уже узнали, хотя бы в общих чертах. Господи, пошли нам хотя бы нескольких гражданских служащих, которые понимают слово "осмотрительность"! Скажите, Мэтьюрин, вы сегодня пойдете на собрание Королевского общества?

- Нет. Я много прошел пешком после неприятного визита, пропустил обед и полностью уничтожен.

- Действительно, выглядите вы как выжатый лимон. Может быть ужин вас вернет к жизни? Что-нибудь легкое, вроде вареной дичи под устричным соусом? Мне бы хотелось познакомить вас с коллегой из Конной гвардии[*], необычайно умным инженером. Я с ним и еще несколькими друзьями неофициально советовался, как раньше вам и рассказывал. Они согласны, что моя мышь начинает принимать форму крысы.

- Сэр Джозеф, простите меня, но сегодня я не поднимусь из кресла, даже если оно превратится в двурогого носорога. Бонапарт может хоть сейчас заявиться на своих плоскодонках - я его только поприветствую.

- Вам бы лучше поесть вареной дичи со мной. Вареной дичи под устричным соусом и с бутылкой хорошего кларета. Мэтьюрин, вам имя Оварт что-нибудь говорит?

- Оварт? Сомневаюсь что хотя бы слышал такое, - пробурчал Стивен, зевая от усталости и голода. Он пожелал спокойной ночи и медленно побрел в постель.

Утро не слишком оживило Стивена, пусть даже черный дрозд из Грин-Парка и уселся на парапет прямо за его окном, распевая с естественным совершенством. За завтраком пожилой член клуба сообщил Стивену, что утро славное, а новости еще более бодрящие. Кажется, что наконец появилась вероятность мира.

- Тем лучше, - ответил Стивен. - Пока страной управляют такие люди, как сейчас, долго продолжать войну мы не сможем.

- Сущая правда, - согласился пожилой джентльмен, кивая головой. А после поинтересовался, собирается ли Стивен в Ньюгейт смотреть на казнь? Нет, ответил Стивен, ему нужно в Адмиралтейство. - А там людей вешают? - поинтересовался собеседник, и, узнав что нет, снова покачал головой. Он-то никогда не пропускает повешений. Сегодня должны вздернуть двух видных банкиров, виновных в подделке документов, не считая простонародья - Биржа не пощадит ни отца, ни матери, ни жены, ни детей, когда речь заходит о подобных делах - помнит ли Стивен преподобного Додда? Старик повторился, что никогда не пропускает повешений - будучи мальчишкой, он часто отправлялся в Тайберн[*], следуя за повозкой с осужденными от церкви Гроба Господня в сам Тайберн. В те годы виселицу называли "вечнозеленой смертью".

В Адмиралтействе доктора Мэтьюрина еще на ступенях ждал клерк, который препроводил его прямо в кабинет мистера Бэрроу. Стивен немного удивился, увидев здесь же Рэя, но значения это не имело. Все, что ему нужно - передать чертову шкатулку в ответственные руки.

Мистер Бэрроу рассыпался в благодарностях за визит и повторил, что не может полностью выразить свои сожаления по поводу недавнего недопонимания. Он объяснил, как это случилось, что мистера Льюиса оставили в неведении по поводу природы бесценной, чрезвычайно почетной, добровольной, безвозмездной службы Стивена:
- Я боюсь, он был прискорбно оскорбителен, сэр?

- Был, и я ему об этом заявил.

- Он все еще не на службе, но как только ему полегчает, он будет ждать вас, чтобы принести извинения.

- Ни за что в жизни, не надо. Я от него такого не потребую. В любом случае я вспылил. Он же говорил в неведении.

- Он пребывал в неведении о ваших качествах, равно как и в неведении о природе тех бумаг. В этом отношении я его просветить не мог, поскольку официально и сам ничего не знаю. Но конфиденциально могу сообщить вам, доктор, что о бронзовой шкатулке мы слышали, и понимаем, что Форин-офис и Казначейство невероятно тревожились по поводу того, что пришлось бы ее "списать", как говорят среди занимающихся коммерцией джентри.

- Вот это рассеет ваше неведение, - пообещал Стивен, доставая шкатулку из внутреннего кармана и выкладывая ее на стол.

- Любопытная печать - заметил Бэрроу в напряженной тишине.

- Это мой часовой ключ. Печать сломалась в первый раз - шкатулка упала и раскрылась - и пришлось запечатывать ее снова. Как видите, - отметил Стивен, ломая сургуч, - крышка отскакивает без усилий.

Любопытная натура Бэрроу заставила его внимательно просмотреть верхние бумаги, но затем выражение лица поменялось на оцепенелое, потом на возмущенное. Он оттолкнул шкатулку от себя, будто опасного гада, и начал говорить что-то гневным, недовольным голосом, но откашлялся и выдавил из себя слова "Это чудовищно".

- О чем-то таком мы и слышали, - произнес Рэй. Он просмотрел остальную кучу бумаг. - Не беспокойтесь. Я с этим разберусь. Ледвард и я за всем присмотрим.

- Чем скорее мы от этого избавимся, тем лучше, - ответил Бэрроу. - Какая ответственность, какая ответственность! Прошу, заприте же ее снова.
Некоторое время спустя он нашел в себе силы обратиться к Стивену:
- Должно быть все это чудовищно давило на вас.

И, подозреваю, вы не могли разделить ни с кем свою тревогу. Вы же один видели эти бумаги - никто кроме вас?

- Ни одна живая душа, - заверил Стивен. - Кто же делится такими секретами?

Рэй вернулся. Установилась тишина, изредка нарушаемая восклицаниями, пока Бэрроу не продолжил беспокойно:
- Даже сейчас, я верю, мы не должны быть связаны официальным знанием об этом деле. Так что может перейдем ко второй части запланированного разговора. Дело в том, сэр, что предполагается задействовать вас.

Мистер Рэй, прошу сообщить доктору Мэтьюрину об этом предложении

- Наш агент в Лорьяне, знакомая вам мадам де ла Фейад, - начал Рэй, - арестована. Поскольку она не только посылает сведения из Лорьяна, но еще и от своей сестры из Бреста, ее отсутствие крайне неудачно. Но обвиняют ее не в работе на нас, а всего лишь в уклонении от налогов.

Держат ее в Нанте, и Гарольд, сообщивший нам эту новость, считает, что ведущего процесс магистрата можно, приложив должные усилия, убедить закрыть дело. С учетом положения мадам де ла Фейад, ситуация требует исключительной тактичности, способностей и денег. Есть надежда, что доктор Мэтьюрин предоставит первые два, а департамент - последнее. Некоторое количество судов возят бренди и вино из Нанта в Англию с попустительства адмирала, командующего флотом Канала. Четыре из них мы регулярно используем, они полностью надежные. Так что доставка туда и обратно может быть организована с легкостью, что крайне удобно.

- Вижу, вижу, - ответил Стивен, рассматривая собеседников оценивающим взглядом. Но что на самом деле он видел, а что просто воображал? И как же славно было чувствовать возрождение былого пыла в сердце, хотя еще с утра он воспринимал службу с жестоким безразличием. - Вижу, что это дело требует некоторого размышления.

Поскольку я завтра уезжаю в сельскую местность, то у меня будет покой и досуг оценить все это.

Если исходить из того, что я знаю о мадам де ла Фейад, то ее тюремное заключение по такому обвинению не будет многотрудным, а дознание - слишком суровым.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/65413/330124

Переводчики: acefalcon, nvs1408, Elliadriar, Oigene

mrs_owl, Sergeialyoshin, olesya_fedechkin, Photina

gojungle, Welington, Maere