Готовый перевод The Reverse of the Medal / Оборотная сторона медали: 6-10

Глава шестая

Портсмутский ночной экипаж полностью оккупировали флотские, если не считать лошадей и одного из пассажиров - пожилую леди. Кучер когда-то служил у адмирала, лорда Родни, охранник был бывшим морским пехотинцем, а все остальные пассажиры так или иначе имели отношение к флоту.

Когда звезды стали меркнуть на востоке и экипаж пронесся мимо темных домой и церкви по правой стороне дороги, пожилая леди промолвила:
- Питерсфилд будет через несколько минут, надеюсь, я ничего не забыла. - Она пересчитала свои свертки еще раз и обратилась к Стивену: - Так значит, мне не нужно покупать, сэр? Вы на этом настаиваете?

- Мэм, - ответил Стивен, - повторюсь, я ничего не смыслю в фондовой бирже. Я не смог бы отличить "быка" от "медведя". Я всего лишь сказал, что если советы ваших друзей основаны на их убеждении, что в ближайшие дни заключат перемирие, вам, вероятно, стоит задуматься, что они могут ошибаться.

- И всё же они прекрасно информированные и сведущие джентльмены. А что касается вас, сэр, вы ведь тоже можете ошибаться.

- Несомненно, мэм. Мне свойственно ошибаться, как и моему соседу, а может, даже больше.

Охранник громко пустил газы, и этот звук сымитировали молодые пассажиры снаружи, для них английская весенняя ночь на крыше экипажа была ничем в сравнении с ночью на морских валах у Бреста.

- Значит, решено, - произнесла дама, - я, конечно же, не куплю. Как же я рада, что спросила вашего мнения. Благодарю, сэр.

Экипаж въехал во двор "Короны", чтобы сменить лошадей, а когда размявшие ноги пассажиры, снова расселись, Стивен сказал кучеру:
- Ты же не забудешь высадить меня в Бёртоне, я уверен. И если бы ты смог сделать это возле маленькой пивной, а не на перекрестке, то спас бы меня от ненужной ходьбы, вот тебе три шиллинга.

- Спасибо, сэр, - сказал кучер, - у пивной, ага.

- Я убежден в вашей правоте, сэр, с советом даме не приобретать, - произнес один из пассажиров, когда Питерсфилд остался позади, то был бухгалтер с верфи, - по мне, так нет реальной вероятности перемирия.

- Думаю, его не будет, - вмешался долговязый и неуклюжий мичман, который большую часть ночи пинал пассажиров, и вовсе не со зла или ради удовольствия, просто каждый раз, когда он засыпал, его ноги пускались в судорожный пляс по собственному усмотрению. - Думаю, не будет, поскольку только на прошлой неделе меня произвели в лейтенанты, и мир сейчас был бы жуткой несправедливостью. Это означало бы... - Тут он понял, что ввязался в разговор старших, а такая практика не одобряется на службе. Он притих и сделал вид, что увлекся рассветом.

- Два года назад - пожалуй, - сказал бухгалтер, не обратив на него внимания, - но не теперь, с континентальными союзниками, падающими как кегли, и казной, растраченной на эту жалкую, ненужную, противоестественную войну с Америкой. Нет, сэр, я верю, что сплетни, которые слышали друзья этой леди, всего лишь придуманы злонамеренными и беспринципными людьми, жаждущими наживы. - Он продолжал объяснять, почему считает, что Наполеон никогда бы не стал вести переговоры о мире на этом этапе, и все еще говорил, когда экипаж остановился и охранник крикнул:
- Пивная "Иерихон", господа, если вам угодно, сходите, кому нужно. Доброе угощение для всех.

Тут никогда не смешивают первоклассный бренди или славное старое нантское (прямо от контрабандистов) с водой из колодца, ну, если только по чистой случайности, аха-ха-ха!

Несколькими минутами позже Стивен стоял со своим багажом у дороги, ночной экипаж исчез в облаке собственной пыли, а над головой пронеслась стая грачей. Вскоре дверь пивной открылась и появилась миловидная шлюха, ее волосы были завиты мелкими кольцами, как у готтентота, а одежду она придерживала на шее одной рукой.
- С добрым утром, миссис Камфорт, - сказал Стивен. - Прошу, пусть мальчик разместит эти вещи за стойкой, пока я за ними не пришлю. Я планирую дойти до Эшгроу через поля.

- Вы найдете там капитана с парочкой нахальных матросов и противного старого Киллика. А не хотите ли зайти заказать что-нибудь? Путь-то неблизкий, да еще и после ночного экипажа.

Стивен знал, что в "Иерихоне" ему могут предложить либо чай, либо слабое пиво, и к тому, и другому утром он чувствовал отвращение. Он поблагодарил ее и сказал, что подождет и нагуляет аппетит. И когда его спросили, а не злой ли старый Киллик приедет за его вещами, он ответил, что попросит капитана отправить именно его.

Первую милю он шел по тропинке между высокими откосами и изгородями, с лесом по левую руку и полями по правую, с упругими стеблями пшеницы и травой. Откосы пестрели примулами, а ограды облюбовали десятки болтливых ранних пташек, в основном - сверкающих оперением щеглов. Где-то в траве уже свистел коростель. Там, где местность начала то подниматься, то опускаться, тропинка разделилась надвое. Одна дорожка шла через обширное пастбище, акров пятьдесят-шестьдесят, на котором паслись несколько жеребят.

Вторая, едва заметная, вилась среди деревьев. Стивен последовал именно по ней. Путь лежал по косогору, среди зарослей куманики и высохшего орляка по краю леса, а ниже ее преграждали сломанные ветки и даже пара упавших деревьев.

Внизу Стивену повстречалась развалившаяся хижина лесника. Трава вокруг нее была сострижена кроликами, разбежавшимися при виде доктора. Хижина давно лишилась крыши и густо заросла сиренью, пусть и не цветущей, а уборную позади не было видно из-за крапивы и бузины. Но каменная скамья у двери сохранилась, и Стивен присел на нее, прислонившись к стене.

В низине ночь еще не уступила дню, здесь зеленели сумерки. Кругом стоял древний лес. Склон был слишком крутой, а земля - неровной, чтобы рубить его, и деревья все еще составляли часть первобытной чащи. Огромные бесформенные дубы, обычно пустотелые и негодные на строевой лес, простирали свои руки и молодые зеленые листья почти до середины расчищенной поляны, держа их без малейшей дрожи. Стояла бездвижная тишина. Хотя вдали на краю леса и были слышны дрозды, а в низине беспрестанно журчал ручей, лощину наполняла тишина.

На другой стороне, высоко над берегом ручья, виднелась барсучья нора. Несколько лет назад Стивен наблюдал, как там играет выводок лисят, но кажется, теперь барсуки вернулись. Вокруг норы лежала свежевыброшенная земля, и даже со скамьи можно было различить протоптанную тропку.
- Может быть, одного и увижу, - произнес Стивен, но вскоре его разум унесся вдаль, повторяя "Глорию" [**], услышанную вместе с Джеком в Лондоне, тщательно проработанную "Глорию" Фрескобальди [*]. - Но наверное уже слишком поздно, - продолжил он, когда "Глория" отзвучала в его голове, а свет стал ярче, превратившись в сочно-зеленый, почти что полная заря.
Но едва эти слова сложились в голове, как раздалось громкое шуршание, торопливый шорох, и в поле зрения показался красивый полосатый барсук, топавший задом наперед по другому берегу ручейка с кучей материала для подстилки под подбородком.

Старый толстый барсук брюзжал и ворчал всю дорогу. Последний подъем в гору оказался особенно тяжким, ноша цеплялась за лещину и боярышник, оставляя на них длинные клочья. Перед входом в нору барсук поднял голову и осмотрелся с таким видом, будто собирался проворчать: "Ну как же чертовски тяжело!". Передохнув, он перехватил ношу поудобнее и с последними проклятиями исчез в норе задом наперед.

"Почему я чувствую столь глубокое удовольствие, столь мощную радость? - спросил себя Стивен. Он поискал убедительный ответ, но не найдя такового, продолжил: - Факт в том, что я чувствую".
Он сидел, а лучи солнца постепенно опускались по деревьям, все ниже и ниже, и когда они достигли ветви чуть выше головы Стивена, их поймала капля росы на листе. Капля вспыхнула темно-красным, а легкое движение головы показало все цвета спектра с невероятной чистотой; от практически невидимого в своей глубине красного через все остальные, до фиолетового и обратно. Несколько минут спустя крик фазана взорвал тишину и очарование, и Стивен встал.

На краю леса все еще громко пели черные дрозды, и к ним присоединились черноголовые славки, настоящие дрозды, жаворонки, клинтухи и те птицы, которым вообще петь не положено. Но теперь путь Стивена лежал через заурядную сельскую местность, поле за полем, за которыми наконец начинаются леса Джека - здесь когда-то гнездились осоеды. Но даже заурядная местность демонстрировала лучшие качества - восходящее солнце сияло через легкую дымку, не ослепляя, придавая цветам всего вокруг свежесть и интенсивность, равных которым Стивен еще не видел. Зеленый мир и мягкое чистое небо могли быть такими, как в первый день Творения, и по мере того как день прогревался, воздух насыщался сотнями запахов.

"Отблагодарить за все это практически невозможно", - размышлял Стивен, сидя на приступке изгороди и наблюдая за игрой двух зайцев.

Они то сидели, выпрямившись, и мутузили друг друга, то прыгали, бежали и снова прыгали.
"Как мало тех, кто смогли связать хотя бы пять фраз с достойным результатом. И как невыносимо большинство посвящений, даже самых лучших. Возможно, бесконечное повторение одной и той же простой формальной фразы, - ("Глория" все еще звучала в его голове), - это на самом деле попытка преодолеть эти сложности, попытка выразить благодарность другими средствами. Надо бы поговорить об этом с Джеком".
Зайцы убежали куда-то влево, и Стивен продолжил путь, грубо напевая вполголоса "Quoniam tu solus sanctus, tu solus Dominus, tu solus altissimus" [*], пока слева громко и четко не закричала кукушка: "Ку-ку, ку-ку, ку-ку", затем последовал мерзкий птичий смех. Ей ответила еще одна, далеко справа: "Ку-ку, ку-ку, ку-ку".

Радость моментально покинула Стивена, он продолжил путь с поникшей головой и сцепленными за спиной руками. [*] Теперь он приближался к землям Джека: еще одно поле и одна тропинка, а за ними на бедной болотистой почве рос лес Эшгроу, с этими проклятыми свинцовыми рудниками и древними кучами отвалов меж деревьев. Потом начинались лесопосадки Джека, все еще низкорослые, к тому же сильно изъеденные кроликами, зайцами, оленями и всеми возможными гусеницами. А позже в поле зрения попал и коттедж. День уже пробудился к повседневной жизни, тишина давно разрушилась, и даже если бы не дразнилась ни одна кукушка, все равно уже ничего не осталось от надвигавшегося чуда. Просто очень приятный, практически летний, день весной, ничего более.

Стивен подходил к дому сзади, и тот представал не с лучшей стороны. Джек приобрел коттедж, не больших средств, и расширял его, когда разбогател. Получилась негармоничная каша - очень мало преимуществ настоящего поместья и ни одного скромного удобства коттеджа. Но хотя бы конюшня получилась великолепной. Джек Обри не только обожал охотиться на лис, но и считал себя величайшим знатоком лошадей во всем королевском флоте.

По возвращении домой с маврикийской кампании, нагруженный под завязку призовыми деньгами, он заложил знатный двор с двойным каретным сараем, псарней и конюшней для охотничьих лошадей с одной стороны, и денником для будущей скаковой конюшни с другой. Сбруйные сараи на коротких концах замыкали элегантный четырехугольный двор розового кирпича, отделанный белым известняком и увенчанный часовой башней с синим циферблатом.

Стивен не удивился, обнаружив, что большая часть этого великолепия заперта, поскольку охотничьи и скаковые лошади исчезли, как только у Джека начались неприятности, но отсутствие остальных животных, а также телеги и низкой двуколки - на ней София выезжала в свет - понять было сложнее. Непонятной казалась и тишина в доме, к которому он подошел через огород. Джек - отец троих детей, с ними же жила теща; тишина для этого места была неестественной. Но ни звука не проникало через двери или окна, и на Стивена накатила тревога. Усугубило ее и то, что все двери и окна были открыты, а частично и сняты с петель, что придавало дому разоренный, опустошенный вид лица с выбитыми зубами. Тишина дурно пахла скипидаром, вероятно использованным для дезинфекции.

Стивен знал болезни, способные скосить всех домочадцев за ночь - та же холера.
- Господь, защити нас от зла, - прошептал он.

Далекий радостный вопль поменял направление его мыслей, а несколько секунд спустя за ним последовал типично английский звук удара биты по мячу, после чего - новые крики. Стивен быстро миновал то, что Джек называл розовым садом - lucus a non lucendo [*] - через клумбу на гребень холма. Внизу на широком лугу развернулась игра в крикет. Принимающие игроки на своих местах внимательно следили за движениями подающего. Снова раздался звук удара, отбивающий метнулся между воротцами, принимающие рванулись за мячом, подбрасывая его, и все снова приняло форму строгого танца - белые рубашки на зеленом.

Стивен спустился вниз по склону и узнал некоторых игроков, по крайней мере в отбивающей команде, и кое-кого из соперников. Он разглядел Плейса и Бондена. Капитан Баббингтон, некогда один из мичманов, а затем и лейтенантов Джека, ныне коммандер на восемнадцатипушечном шлюпе "Тартарус", подавал мяч своим старинным товарищам по плаванию так, будто хотел им не только сбить калитки, но и переломать ноги. Плейсу достаточно было перехватить каждую прямую подачу, а на остальные не тратить сил, но Бонден смотрел внимательно и отбивал практически все подачи с той же яростью. Он набрал очки на четырнадцати пробежках в текущей серии, и теперь летел последний мяч, поданный довольно коротко. Бонден встретил его сильнейшим ударом, но по ошибочной траектории, и вместо того, чтобы пролететь над головами принимающих, мяч неожиданно взвился вверх, будто бомба или ракета, совершенно исчезнув из виду.

Три принимающих помчались в сторону Стивена, задрав головы и вытянув руки, пока другие кричали "Головы, головы!" или "Полундра!". Мысли Стивена блуждали где-то далеко, он не заметил ни удара, ни полета мяча, но один из немногих крепко выученных уроков морской жизни - выученных болезненно и тщательно - состоял в том, что крик "Полундра!" обычно предшествовал, хотя и на самую малость, потоку кипящей смолы, падению очень тяжелого блока или острой как игла свайки. Доктор раздраженно поспешил подальше, пригнувшись и прикрыв руками голову. Это оказался неудачный ход - он врезался в одного из принимающих, пятившегося задом наперед, и в другого, застывшего там, куда должен был упасть мяч.

Они свалились в кучу, из которой Стивена вытащили с криками "Это же доктор", "Вы не пострадали, сэр?" и "Почему ты не смотришь, куда прешь, вол неуклюжий?". Последнее адресовалось сигнальному старшине "Тартаруса", который, невзирая на все, поймал мяч и выбрался из кучи конечностей, триумфально сжимая его.

- Ну, Стивен, - поприветствовал его Джек по дороге к буфетной тележке, после того как доктора отряхнули и привели в порядок, поправив парик, - значит, ты приехал ночным экипажем. Как я рад, что ты нас нашел. До завтра я тебя не ждал, а то оставил бы записку. Думаю, ты сильно удивился, увидев пустой дом. Хочешь пива или предпочтешь холодный пунш?

- А кофе здесь найдется? Я пропустил завтрак.

- Пропустил завтрак? Клянусь жизнью, это жестоко. Пошли, сварим кофе. Еще осталось сбить пять ворот, и Плейс с Килликом прилипли к полю, как морские блюдечки. Времени у нас полно.

- Где София?

- Нет ее здесь! - воскликнул Джек. - Она уехала в Ирландию с матерью и детьми - Френсис рожает. Вот сюрприз! Ну и дурачком же я выглядел, когда приехал домой и не нашел никого из семьи, скажу я тебе. Никого, даже старый Брэй не пьянствует в пивной. Она представления не имела, что мы вообще в этом полушарии, но теперь оставила детей и мчится на почтовых домой. Если повезет, увидим ее во вторник или даже в понедельник.

- Надеюсь на это.

- Господи, Стивен, как я этого жду, - сказал Джек, смеясь от радости, после чего они некоторое время шли в тишине. - Но тем временем мы тут все одни-одинешеньки, куча бедных жалких холостяков. К счастью, здесь "Тартарус", дабы поддержать наш дух. Здесь и в Помпеях[*] нашлось столько старых сюрпризовцев, что с учетом юнцов и даже твоего Падина, помоги нам Господь, удалось собрать команду для игры. А Моуэт и Пуллингс уехали в город повидаться с издателем - ты едва разминулся с ними, и очень жаль, потому что я в жизни не видел никого в такой нервной дрожи. Им бы здорово помогла одна из твоих суспензий. Но команда у нас все же есть, а "Коза и компасы" пришлет нам обед прямо на поле.

Ты не поверишь, как хорошо в "Козе" готовят оленину - нежная, как молочная телятина. Взгляни сюда, Стивен, на этот угол леса и клумбу. Думаю выровнять здесь землю, чтобы у нового крыла была терраса и славная полоска травы. Газон, если ты понимаешь, о чем я. Всю жизнь мечтал о газоне, и может, с травой мне повезет больше, чем с цветами.

- Так здесь будет новое крыло?

- Господи, да конечно! Здесь так тесно, с тремя детьми и вечно приезжающей пожить тещей, будто на тендере. Сплошная суматоха, всё впритык, четырнадцать дюймов на гамак и не больше. И Софи утверждает, что без дополнительных сервантов жить никак нельзя. А вот и Дрей во двор заворачивает. Гичка! Эй, в двуколке! Я его в Портсмут за газетами посылал.

Двуколка закатилась во двор.
- Как наши успехи, сэр? - поинтересовался одноногий моряк, правя прямо по неприкосновенному гравию. Одной рукой он передал Джеку "Таймс", другой - отдал честь Стивену.

- Сорок восемь - пять, - ответил Джек. - Мы утрем "Тартарусу" нос, если удача не покинет. Вылезай, я сам двуколку загоню.

Дрей принайтовил к культе деревяшку, убранную на время поездки, и похромал вниз по склону со всем возможным проворством. Пусть его дни как игрока остались в прошлом, но критиковал чужую игру он с редкой страстью. Двуколку едва ли надо было убирать. В нее запрягали короткогоную, близорукую, глухую и кроткую лошаденку неопределенного возраста, тщательно выбранную для Софии. Она боялась и не любила лошадей, и на то были причины. В юности ее заставляли ездить на кусачей скотине с зубами будто из железа. Охотничьи лошади регулярно ломали ее мужу ребра и ключицы, а скаковые легко могли бы унести прочь приданое дочерей, если бы все деньги и так не были вложены. Тем временем лошадь по имени Моисей неторопливо брела во двор, подслеповато посматривая на Джека, пока тот разворачивал "Таймс", чтобы быстрее добраться до финансовой страницы.

Джек, все еще читая, открыл дверь похожего на дворец денника, Стивен выпряг лошадь из двуколки. Мозес зашел внутрь, улегся, тяжело вздохнул и закрыл глаза.

- Все еще лучше, чем я думал, - поделился Джек. Его сияющее лицо выглядело моложе лет на десять. - Надеюсь, ты извлек выгоду из моей информации

- Разумеется, я принял к сведению твой совет, - ответил Стивен без особого выражения, и Джек понял - больше он ничего не узнает.

- Построим по-настоящему просторную террасу, может даже с фонтанами. И многое стоит сказать в пользу бильярдной, особенно когда на улице сильный дождь, - продолжил Джек и провел Стивена на кухню, открыл дверцу маленькой плиты и раздул мехи так, что угли засветились почти что белым. - Прости за запах краски, - извинился он, доставая кофемолку, - вчера положили первый слой.
Остальные слова потонули в ее грохоте.

Свое благословенное варево они пили снаружи, бродя на чистом мягком воздухе, пока Стивен (всегда умеренный в еде) ел два тонких печенья. Когда кофейник опустел, Джек навострил ухо в сторону поля для крикета:
- Может, нам лучше вернуться? - И по пути вниз, оглядываясь на узкой тропинке, с исключительно радостной улыбкой обронил: - Я не говорил, что собираюсь купить "Сюрприз"? Можно держать его на частной якорной стоянке в Порчестере.

- Господи, Джек! Разве это не крайне дорогостоящая затея? Как мне припоминается, правительство дало двадцать тысяч фунтов за "Чесапик".

- Да, но это главным образом сделали, дабы воодушевить других капитанов поступать так же. Продавать со службы - это совсем другое. Сомневаюсь, что за "Сюрприз" запросят столь же много.

- И как же можно приступить к покупке корабля?

- Нужно присутствовать собственной персоной с деньгами на руках... отличный удар, сэр, отличный удар!

Хани, весьма опасный с битой в руках, отбил мяч по крутой дуге в сторону приближающейся телеги из "Козы и компасов". Телега, запряженная парой коров, крайне неторопливо везла игрокам обед.

Со следующим мячом Хани расправился в той же манере, но хитрый капрал корабельной полиции "Тартаруса", готовый к любому маневру, преуспел. Мяч он поймал, Хани выбыл, иннинг закончился. В избытке веселости игроки выпрягли коров и сломя голову помчали повозку к своим капитанам.

- Что ж, Падин, - обратился Стивен по-ирландски к своему слуге - громадному добродушному мюнстерцу, страшно заикающемуся и практически не знающему других языков, - ты получил хоть одно очко за пробежку?

- Надеюсь на это, дорогой сэр, но потом я же побежал обратно, и кто может сказать, зачлось мне или нет?

- Действительно, кто? - задумался Стивен. Однажды он играл в крикет на Молуккских островах, но в тонкостях так и не разобрался, да и в общих правилах тоже.

- Может, ваша честь объяснит мне эту саксонскую игру?

- Попробую. Когда пирог с олениной, а это лучший в мире пирог с олениной, кончится, я попрошу мне все разъяснить маленького капитана. Он-то играл за "Джентльменов Хэмпшира", а чтоб ты понял, Хэмпшир для крикета - все равно что Томонд для хоккея на траве.

Под "маленьким капитаном" имелся в виду Баббингтон, и он-то уж точно много знал про игру. Но его соплаватели, бывшие соплаватели, старший офицер и подчиненные едва дали закончить ему хотя бы фразу в своем объяснении. Семь мясных и десять яблочных пирогов, гора хлеба и сыра и четыре бочонка пива, казалось, должны были бы оказать успокаивающий эффект. Но ни у одного из присутствующих, даже у всякой безбородой мелочи типа юнцов и мальчишек из Морского общества, не совпадали взгляды на происхождение крикета или что считать честной подачей, или сколько раз выбивали из игры во времена их дедов, или как правильно использовать биту.

Дошло до того, что один из мичманов Баббингтона поспорил с ним по поводу определения "широкий". Никто не противоречил лишь капитану Обри - он уснул, прислонившись к тележному колесу и накрыв лицо шляпой. Все так упрямо бранились между собой, что Баббингтон позвал Стивена погулять по полю - показать, в каких позах отбивают мяч

Баббингтон прошелся по основным правилам и отметил, что завтра он надеется продемонстрировать Стивену разницу между медленной, унылой игрой на воротцах и крученым мячом.

- Матерь Божья, вы же не собираетесь играть еще и после обеда, и завтра? - воскликнул Стивен, чью вежливость спугнула мысль о таком занудном занятии, растянутом на столь невообразимый срок.

- Да, конечно же. Собирались устроить трехдневный матч, вот только возвращается миссис Обри домой - дом нужно прибрать, вымыть и высушить, обновить краску. Но вечера длинные, рискну предположить, что каждый сыграет свои два иннинга. Кстати, сэр, - продолжил Баббингтон после паузы и другим тоном, - одна из многих причин, по которым я крайне рад был услышать от капитана о вашем приезде, в том, что я хотел бы с вами посоветоваться.

- А? - только и сказал Стивен. В былые времена обычно речь шла о медицинских вопросах (товарищи как-то убедили очень юного Баббингтона, когда тот страдал запором, что у него будет ребенок) или же о просьбе одолжить некоторую сумму, от шестипенсовика до половины гинеи. Но это было давным-давно - у Баббингтона теперь имелось солидное поместье, включавшее представленный в парламенте округ (разумеется, продажный), да и вряд ли он возомнит себя беременным.

- Ну, ситуация вот в чем, сэр, - пробормотал Баббингтон, - и чтобы не усложнять... имею в виду, что лучше говорить напрямик.

Рискну предположить, вы помните, как на редкость грубо адмирал Харт разнес меня, застав... в общем, целующимся с его дочерью?

- Помню, что его слова были не очень-то подобающими для воспитанного человека.

- Хуже. Он запер Фанни и побил ее, когда узнал, что мы переписывались. А потом выдал ее за Эндрю Рэя, поклявшись, что она не попадет ни в театр, ни на бал, пока не даст согласие, и в любом случае я ухлестывал за губернаторской дочкой на Антигуа - это было очевидно, каждая собака знала. Но, тем не менее, чтобы не слишком заострять внимание, на деле, когда я привел "Дриаду" домой - вы же помните "Дриаду", сэр? Редкий корабль может держать так круто к ветру - нам довелось встретиться на балу, и мы поняли, что все так же любим друг друга, если не больше - коль такое вообще возможно.

- Слушай, мой дорогой Уильям, если ты желаешь, чтобы я тебе посоветовал совершить прелюбодеяние...

- Нет, нет, сэр, - воскликнул Баббингтон, смеясь. - Мне не нужно советов насчет прелюбодеяния. Моя мысль вот в чем... но наверное, мне нужно объяснить ситуацию. Думаю, вы знаете, что адмирал был очень богат? Все твердили, какое у Фанни гигантское наследство и какая она славная пара Рэю. А вот чего никто не знал, так это что Рэй едва ли может получить хотя бы пенни без ее согласия. А они ни в чем не согласны - никогда и не были - да как они могут? У них же нет ничего общего. Рэй - ничтожество, он слишком много пьет, но пить не умеет. Он бьет Фанни и в лицо ей заявляет, что женился ради денег. Похоже, он по уши в долгах - в доме часто бывают приставы, и их приходится выставлять различными уловками.

"Каким же докучливым Рэю показался мой визит", - подумал Стивен.

- Но я здесь, не чтобы поносить этого человека, - продолжал Баббингтон. - Вот что я думаю: вы много за ним наблюдали на Мальте, вы людей видите насквозь, так как считаете - как мудрее всего поступить?

Есть мысль выделить ему часть состояния Фанни на условии, что они сохранят видимость брака, а жить будут отдельно. Но мне сказали, что договор подобного рода юридической силы не имеет, ему придется довериться. Есть еще идея сбежать и дать ему возможность судиться со мной за посягательство на супружеские права, за адьюльтер.

- Сэр, сэр - прокричал догнавший их юнец, - капитан проснулся и спрашивает, хотите ли вы начать свой иннинг прямо сейчас, поскольку в воскресенье будет много дел?

- Буду немедленно, - ответил Баббингтон и тихо попросил у Стивена:- Вы поразмыслите над этим, сэр, и скажете, что придумали?

Стивен хотя и знал, что в подобных ситуациях любой совет, не совпадающий с желаниями задействованных лиц, всегда выглядит бесполезным и часто оскорбительным, все же размышлял весь этот бесконечный день, пока тартаровцы набирали очки - в основном на одиночных и парных пробежках. Первым принял подачу баковый старшина, приземистый моряк средних лет. В молодости он участвовал в осаде Гибралтара и с тех пор не сомневался в эффективности упорного сопротивления. Они с плотником были здесь не для легкомысленных развлечений, и на пару разбили сердца подающих. Те посылали быстрые прямые мячи, быстрые мячи за пределами воротец, пробовали обманные броски вверх и хитро закручивали мячи, но тщетно - до тех пор, пока заходящее солнце не сверкнуло в глаза гибралтарца, вынудив его пропустить отчаянный мяч и выбыть из игры.

На следующий день игра стала несколько менее напряженной - команде Джека надо было до совиного крика набрать двести пятьдесят пять очков, чтобы сравняться в счете. Сюрпризовцы гоняли мяч по полю в уверенной, достойной моряков манере, но было слишком поздно. Насколько понял Стивен, крикет был навсегда проклят как безвкусное развлечение, которого хватает, может, на полчаса, но не сравнимое с хоккеем на траве по скорости, навыку, грации движения и накалу страстей.

Второй день оживил визит Мартина, тощего и пыльного - он прошел пешком от Фархэма до Портсмута, а оттуда до Эшгроув. Покидая "Сюрприз" ради деревни, в которой жила его потенциальная суженая, он позабыл получить у капитана Обри положительную характеристику, дабы ему выдали жалование. Капитан Обри, крайне редко бравший на борт капелланов, тоже об этом позабыл. А деньги преподобному были крайне нужны.

- Вам не постичь, дорогой Мэтьюрин, - произнес Мартин, откинувшись в шезлонге на краю поля, со стаканом имбирного эля и бренди на траве рядом и характеристикой на коленях, - хотя, может, вы-то как раз и можете постичь, а я нет - всю жизнь жил в меблированных комнатах - как дорого обставить дом. У нас будет всего лишь коттедж, довольно близко к пасторскому дому ее отца - она не будет одинока, пока я в море, да еще и рядом с одним из лучших мест для обитания длинноногого чибиса, какие можно себе представить. Но обставить этот коттедж самым необходимым - спаси и сохрани! Расходы на противни для пирожков, подставки для дров, привозной фаянс и обычные ножи с зелеными рукоятками уже заставляют побледнеть, а еще остаются метлы, ведра и корыта! Очень серьезная ответственность, и она на меня давит.

Стивен уже поприветствовал Мартина, проводил его в дом за едой и вином и поздравил с приближающейся свадьбой. Теперь, достаточно наслушавшись про заоблачные цены на котлы, терки для сыра и ряд других бытовых вещей, он предложил:
- Не желаете ли вы посмотреть на пеночку-теньковку на гнезде, меньше чем в полумиле отсюда?

- По правде говоря, Мэтьюрин, в столь прекрасный вешний день нет ничего лучше, чем сидеть в удобном кресле на солнце, когда вокруг зеленая-зеленая трава, слышны звуки биты и мяча, а перед глазами - игроки в крикет. Особенно такие игроки, как эти. Видели, как Мейтленд отбил этот мяч? Отличный удар. Не находите ли вы хороший матч в крикет умиротворяющим, поглощающим тревоги, бальзамом для взвинченного, раздраженного ума?

- Не нахожу. За исключением вашего присутствия, это все невыразимо скучно.

- Возможно, некоторые тонкие моменты от вас ускользают. Славно сыграно, господа, очень славно! Никогда не видел, чтобы так в последний момент срезали - как же они бегут, ха-ха, практически потерял его - смотрите, как летят мячи! Но все же остался на своем поле. Годы прошли с тех пор, как я видел столь серьезную партию.

- Она даже слишком серьезная. Хуже, чем на похоронах.

- Вы, конечно же, знаете сэра Джозефа Бэнкса?

- Великого хана [*] ботаники? Конечно знаю, он же президент Королевского общества.

- Он учился в той же школе, что и я, хотя и в старших классах. Он часто приходил наблюдать за нами, и однажды сказал, что в крикет регулярно играют на небесах. От человека его достижений это хорошая рекомендация.

- Значит, мне придется узнать, насколько комфортно обитать в чистилище.

- Вот растяпа, - вскричал Мартин, когда игрок, находящийся на поле, не смог поймать мяч и стал нашаривать его позади себя. Бэтсмен - игрок с битой - махнул, полевой игрок развернулся и бросился в сторону калитки с дьявольской мощью и скоростью.

- Вот же собака, - прокомментировал Мартин, - ах он, хитрая собака, - а когда крики и улюлюканье стихли, продолжил: - Очень жаль, что я разминулся с Моуэтом. Тот издатель хочет, чтобы книга распространялась по подписке, а я бы хотел рассказать лейтенанту о недостатках этого способа: ничто не сравнится с унизительностью хождения по знакомым с подписным листом в попытке убедить их выложить полгинеи. Я хотел бы предостеречь его и в отношении самого издателя, который, как я выяснил, пользуется на Граб-стрит довольно дурной славой. К тому же, боюсь, на берегу моряки не столь осторожны, как следовало бы, учитывая ненасытное лицемерие некоторых сухопутных.

После дополнительных соображений по этому поводу Мартин предпринял попытку привить Стивену любовь к крикету, показывая ему разные тонкости, но, выдержав еще десяток оверов, Стивен обнаружил, что в игре осталось еще пять человек, и сообщил о замеченной им вертишейке на дальнем конце владений Джека, которая, как он уверен, все еще там.

Но даже это не поколебало Мартина.
- Вертишейка? - переспросил он, - в этих краях ее называют помощницей кукушки, а кукушка здесь есть. Точно, послушай их - как минимум трое. Ку-ку, ку-ку. Ужасный звук, особенно для человека женатого. Господи, подумать только, через две недели я стану мужем! Давай же! Давай же, отбивай, а то никогда его не догонишь. Длинные прыжки противопоказаны всему сущему.

День оказался еще приятнее, чем утро, и Стивен потратил большую его часть, шатаясь по лугам и лесам Джека - навестил пеночек и кучу других птиц, включая фазана и сидящего на ветке ястреба-тетеревятника с серебряным колокольчиком на лапе, который недоверчиво посматривал, пока Стивен проходил мимо.

Мэтьюрин много размышлял над ситуацией Баббингтона, но безрезультатно. Вечером, когда, как Мартин и предсказывал, матч завершился ничьей по времени, Стивен подошел к коммандеру.
- Уильям, мне грустно это говорить, но мне нечего предложить -хорошего или хотя бы сносного. Тебе, конечно же, приходило в голову, что уязвленный муж в Адмиралтействе может немало навредить карьере морского офицера?

- Да, я все тщательно взвесил, но знаете ли, я вместе с кузенами могу рассчитывать на пять, может, даже на семь голосов в Палате общин, а именно оттуда и черпает сейчас поддержку кабинет министров, а вовсе не из Палаты лордов. Так что, думаю, можно этим пренебречь.

- Ты знаешь об этих материях уж точно больше меня. Тогда поделюсь еще одним наблюдением - крайне неразумно доверяться человеку, которого не знаешь очень хорошо, особенно тому, кто тебя ненавидит. Я не имею в виду конкретно Рэя, это общее наблюдение. Весьма стоящее наблюдение.

- Я был уверен, что вы поддержите наш побег, - вскричал Баббингтон, пожимая Стивену руку.

- Ничего подобного, - возразил Стивен.

- Я всегда знал, что на всем флоте нет головы умнее, и я так и скажу Фанни, когда приведу "Тартарус" домой.

- Полагаю, он на блокаде Бреста?

- Именно, и мы отплываем в понедельник, если не будет каких-то отсрочек.

- Ты не встретишься с Софи.

- Боюсь, что так, очень жаль, но по крайней мере, мы поможем подготовить дом к ее приезду.

Стивен уже наблюдал, как капитан Обри, его офицеры и матросы готовят корабль к адмиральскому смотру, но никогда не видел, как Джек готовит дом к приезду любимой и давно не виденной жены. Впечатляющее зрелище, тем более, он пребывал в уверенности, что Софи может быть обижена. Джек нервничал, тревожился, постоянно возражал.

На кораблях королевского флота постоянно что-то подкрашивали, если позволяла погода, а на тех, где по команде "все по местам" корабль готовили к бою, как это происходило на всех кораблях Джека, плотник с помощниками и капитанский столяр считали само собой разумеющимся, что все переборки, внутренние стены, двери, рундуки и прочее следует каждый вечер убирать в трюм, а через час ставить на место.

Таким образом, Джек располагал высококвалифицированными рабочими, и не только своими, но и еще и с "Тартаруса", а также и двумя столярами из Портсмута: в среду они прошлись по дому, сняв все двери, ставни и окна, отчистили их, отшлифовали и покрыли первым слоем краски.

Теперь можно было накладывать второй слой быстросохнущей флотской краски, а затем прибирать все в пределах видимости, чтобы вечером воскресенья уже пользоваться основными комнатами, а оставшимися - в понедельник утром. А пока гамаки подвесили в денниках и каретном сарае, забитом мебелью.

- Стивен, ты же не намереваешься уехать завтра рано утром? - спросил Джек в ту ночь. - Думаю, будь у нас еще немного времени, мы могли бы снять каменные плиты в холле, кухне, кладовке и чулане, отскоблить их до пристойного молочно-белого цвета, и выровнять углы. Это идея Баббингтона. Его трюмный старшина когда-то был отличным каменщиком, и он говорит, что нам нужны лишь швабра, мостки и пол бушеля пурбекского песка.

Стивен давно привык к невероятному дискомфорту жизни на море или в любом другом месте, где флот предпринимал неимоверные усилия по поддержанию ритуальной чистоты, но он никогда ранее не видел такой опустошенности, как в Эшгроу, когда разбитые на партии матросы с восходом солнца принялись за работу.

Теперь в доме отсутствовали все окна и двери - системой хитроумных растяжек и блоков их привязали на конюшне - так, чтобы выставить обе стороны на солнце и ветер, во всем доме звучал плеск воды, шорохи, топот, а мощные моряцкие голоса только усиливали впечатление, что дом взяли на абордаж и выпотрошило штормом.

Несмотря на божественную погоду, коттедж превратился во что-то среднее между мануфактурой, водозабором и исправительным домом, обитателей которого принуждали к тяжелому труду. Стивен с радостью убрался оттуда, отправившись с Мартином в Портсмут на двуколке, чтобы там посадить его на дилижанс до Солсбери.

Оторванный от крикета Мартин снова стал приятным собеседником, и они сполна насладились луговыми чеканами и каменками на холме Портсдаун, а потом в первый раз в жизни увидели, как средний пестрый дятел поедает муравьев, словно его большой зеленый сородич. Но в городе в Мартине возобладал будущий муж. Он вытащил из кармана список:

- Одно коническое сито, одно приспособление для вращения вертела и захват для него, три железных ложки, один марлевый мешок для желе, большой. Мэтьюрин, вы не будете возражать, если мы заглянем в скобяную лавку? Теперь, когда я уверен в своем жаловании, то могу замахнуться и на медное сито, и на бронзовые принадлежности к вертелу. Но это все нетривиальные приобретения, знаете ли, и я был бы премного благодарен за ваш совет.

Советы Стивена насчет вертелов недорого стоили, но он их раздавал на протяжении более чем получаса, проведенного в раздумьях и нерешительности - Мартина он искренне уважал. Но всей его глубокой привязанности не хватало на обсуждение достоинств различных видов котлов, луженых и с медным днищем. Стивен оставил Мартина с добродушной и бесконечно терпеливой женой хозяина лавки и отправился на другую сторону улицы к серебряных дел мастеру, у которого купил в подарок на свадьбу заварочный чайник, кувшин для сливок и сахарницу.

Вернувшись со свертком, он обнаружил Мартина разрывающимся между двумя оловянными горшками для заморозки, разными и по размеру, и по качеству.
- Прошу вас и вашу невесту принять это с моими наилучшими пожеланиями.

- Ах, - изумился Мартин. - Большое вам спасибо. Можно взглянуть?

- Вы не сможете потом завернуть так изящно.

- Я все потом упакую для джентльмена, - охотно ввязалась в разговор жена лавочника.

- Честное слово, Мэтьюрин! - воскликнул Мартин, рассматривая чайник, - это очень щедро с вашей стороны... я так благодарен... Полли будет довольна. Благослови вас Господь.

- Эй, сэр, вы о чем думаете? - сердито окликнул Стивена ювелир, вбежав в лавку. - Если бы Боб не заметил, что вы зашли к миссис Вестби, на кого бы я был похож? На шута горохового, вот на кого. А теперь, сэр, давайте посчитаем вместе, - продолжил он торжественно, выкладывая одну за одной купюры и монеты.

- Пять - это будет семнадцать, и в итоге семнадцать фунтов, четыре шиллинга и три пенса сдачи сэр, к вашим услугам, - закончил он довольно резко, обменявшись взглядом с миссис Вестби - та только сжала губы и потрясла головой.

Стивен попытался сохранить лицо, но то был не его день. Упаковка скобяных товаров и чайника отняли столько времени, что им пришлось со всей силы мчаться за дилижансом с громкими криками, чтобы его остановить. Экипаж все-таки подобрал Мартина, и когда тот исчезал все быстрее и быстрее вдали, Стивен заметил, что преподобный машет рукой со все еще зажатым в ней средних размеров мешком для желе.

Доктор и Мозес потихоньку вернулись в Эшгроу, и в вечернем свете дом выглядел еще более разгромленным. Теперь холл, кухня и весь первый этаж оказались выпотрошенными. На месте аккуратного камня ошеломленному взору открывалась влажная, дурно пахнущая земля, похожая на поле брани, с перекрытыми досками лужами.

Сами плиты лежали по шесть штук на козлах, четверо сильных моряков терли их двойной шваброй туда-сюда, а пятый стоял сверху, с хохотом рассыпая пурбекский песок и направляя струю воды, которая смывала двухсотлетний налет через аккуратную канаву прямо в грядку со спаржей. Весь сад пересекали доски поверх сырой парусины. Тут и там в сумерках виднелись громадные аморфные объекты, тоже укутанные парусиной - на этот раз сухой.

- Стивен, - воскликнул Джек, разглядев его мрачное лицо, - не могу передать, как я рад, что мы добрались до этих плит. Они требуют несколько больше времени, чем я думал, и, боюсь, сегодня вечером мы с ними не успеем, но часть задней буфетной мы уже замостили - посмотри. Вот, разве не славно?

- Аккуратно, как шахматная доска, - ответил Стивен, пытаясь перекричать шум от швабр, которыми над головой вытирали насухо пол.

- Вот Софи удивится! Пошли, посмотришь на шлифовку.

Но шлифовка встала: четверо застыли с обвисшими тросами, пятый замер в полупрыжке (вода тем временем текла без дела) - они все уставились на почтовую карету. Джек проследил за их взглядами, и его собственный (суровый и нетерпеливый) вперился прямо в Софию. Выражение ее лица, до того скептичное и смятенное, мгновенно сменилось на радостное.

Джек вытащил жену из экипажа, с жаром поцеловал и принялся объяснять, что тут творится - все будет в полном порядке к утру - краска высохнет - плиты уложат - нашелся неиспользуемый источник в проходе между зданий - как дети? В то же время, быстро, взахлеб София рассказала о прекрасной поездке - никакого труда: спала всю дорогу - услужливая, вежливая прислуга в трактирах - добрые форейторы - дети и мама в порядке - Фрэнки и дитя тоже, мальчик - мистер Клотворти в восторге - как славно быть дома.

После этого она собралась с мыслями, и, придя в чувство, отвела взгляд от руин дома. Софи пожала руку Баббингтону, нежно обняла Стивена, поприветствовала всех знакомых ей офицеров, мичманов и моряков. После этого заверила, что не будет мешаться - разберет багаж и передохнет в одном из денников. Нет ничего лучше просторного денника.

Именно в деннике, некогда дававшем приют Джезебел, кандидатуре Джека на Оукс [*], они поужинали при свете конюшенного фонаря. Времени в их распоряжении имелось не очень много, зато много о чем нужно было рассказать, и супруги редко молчали. Одна из главных трудностей - понять, что уже стало известно из писем, какие прибыли, а какие - нет.

- Последнее, что я от тебя получил, - произнес Джек, осознавая, что его несет прямо на неисследованное мелководье, но поменять уже ничего было нельзя, и несколько скованным голосом, не поднимая глаз от тарелки, Обри продолжил: - ....нашло меня на Барбадосе. Думаю, копию ты и на Ямайку отправила.

- О да. То самое, которое согласился доставить этот добрый, внимательный юноша. Так он тебя отыскал? Я очень рада, дорогой. - Она посмотрела на Джека, замялась, и, слегка покраснев, продолжила: - Я нашла его чрезвычайно приятным. В нем есть все, чего можно желать от молодого человека. Я очень надеюсь, что он нанесет нам длительный визит, как только позволят его обязанности. Хотелось бы, чтобы дети с ним познакомились.

К одиннадцати дня в понедельник все кусочки поврежденной мозаики встали на места. Эшгроу-коттедж, свежепокрашенный, заново вымощенный, с медью, стеклами, ручками насосов и всем металлом, сияющим прямо-таки агрессивной морской чистотой, выглядел примерно так, каким Джек хотел представить его Софии по приезде.

В полдень матросов Баббингтона попотчевали ростбифом и пудингом с изюмом, после чего они, довольно трезвые, разместились по двум фургонам, чтобы вывести "Тартарус" в море с вечерним отливом.

Джек же вел Софию по лесу за клумбой, чтобы показать запланированные им улучшения.

- Эту дорожку Стивен называет "борин" [*]. Есть у бедняги несколько странных выражений. Надеюсь, я не оскорбил его ремаркой о произношении имени Катона [**] - иногда он бывает немного чувствителен.

Стивен уехал в Портсмут в воскресенье, послушать мессу в папистской церкви, и не вернулся - только прислал Падина с извинениями и сообщением о том, что вынужден отправиться в Лондон.

- Уверен, что нет, дорогой - ответила София. Душой она чувствовала, что для Стивена ее глубокое искреннее сочувствие оказалось хуже чего угодно.

Она задавалась вопросом, как бы это сформулировать и стоит ли вообще об этом говорить, когда они заметили спешившего от дома Киллика.

Киллик давно привык к тому, что капитана вечно преследуют за долги, равно как и к обману приставов. Его лицо приняло такое озабоченное, умное, понимающее выражение, что в голову Джеку сразу же пришло несколько подобных случаев.

- Приставы? - спросил он.

- Странный парень, сэр - отозвался Киллик, - типа джентльмен. И сэр, - добавил он тихим встревоженным голосом, прикрыв рот рукой, - дурная идея - удирать от него. Тут целое сборище тяжеловесных типов на каждом краю тропинки и позади, все как один - вылитые парни с Боу-стрит [*].

- Я с ним разберусь, — заверил Джек и отправился домой.
Там он встретил спокойного, самоуверенного мужчину со сложенной бумагой в руке.
- Добрый день, сэр. Я капитан Обри. Чем могу быть полезен?

- И вам добрый день, сэр. Можем ли мы перейти в уединенную комнату? Меня послали из Лондона по делу, которое касается лично вас.

- Очень хорошо, - согласился Джек, открывая дверь. - Осторожно, краска не высохла. Итак, сэр, о каком же деле идет речь?

- Я обязан сообщить, что у меня есть ордер на ваш арест.

- Вот черт! И по чьему же иску?

- Не по иску, а по обвинению.

- По какому еще обвинению? - воскликнул изумленный Джек.

- Сговор с целью мошенничества на Бирже.

- Всего-то? - вздохнул Джек с облегчением. - Господи, эти сделки я смогу легко объяснить.

- Уверен, что вы можете. А тем временем прошу проследовать со мной. Надеюсь, что вы не попытаетесь сделать исполнение моих обязанностей еще более неприятным и не заставите удерживать такого джентльмена силой. Если вы дадите мне слово не пытаться сбежать, я отложу исполнение ордера на полчаса, так что вы сможете устроить свои дела. Но мы должны отправляться в Лондон - экипаж ждет у дверей.

Глава седьмая

- Хотел бы я сообщить вам новости получше по возвращении, - извинился сэр Джозеф, - но иногда друзья печально разочаровывают.

- А иногда их усилия превосходят самые оптимистичные ожидания, - ответил Стивен.

- Не всегда, не всегда, - улыбнувшись, отмахнулся сэр Джозеф. - Но суть в том, что Холройд не выступит защитником у капитана Обри. Об этом я крайне сожалею, потому что Холройд - один из немногих адвокатов, ладящих с лордом Квинборо, а именно он будет выносить приговор. Квинборо не будет запугивать его, как запугивает большинство адвокатов, и, может, даже сдержанно отнесется к его клиенту. Вдобавок Холройд отлично находит общий язык с присяжными - все считают его лучшим выбором для этого дела. Признаюсь, его отказ меня раздражает - не думал, что Холройд, имея передо мной кое-какие обязательства, отклонит мою прямую просьбу. Как он убого и мелко оправдывался, что не располагает собственным временем и при таком поспешном суде не может в полной мере оправдать ожидания подзащитного, будучи глубоко занятым. Заодно привел еще множество уклончивых извинений.

- Как я понимаю, они вас не убедили.

- Нет, не убедили, и до обеда я не понимал, зачем он их приводил. Но когда обедал у Колбрука, то услышал о внезапной смерти одного из судей. Его преемник еще не определен, и Холройд - в числе наиболее вероятных кандидатов. Поскольку кабинет министров затеял весь этот невероятно быстрый и ревностный процесс исключительно с целью навредить радикальной оппозиции - уничтожить генерала Обри и его друзей - Холройд не желает восстанавливать против себя канцлера [*], защая сына генерала в столь решающий момент. Не хотел бы он восстановить против себя и лорда Квинборо - такого же яростного анти-радикала, как и канцлер, и тоже члена кабинета министров. Странно все-таки, что судья может быть министром.

- Джек Обри настолько далек от радикализма, что ненавидит даже умеренных вигов, - заявил Стивен, которому было наплевать на состав кабинета министров. - Когда он задумывается о политике, раза два в год, то он убежденный тори.

- Но его можно выставить сыном радикала, и чертовски шумного, постоянно обвиняющего правительство в Палате общин. Как сын радикала, он имеет хоть какое-то отношение к радикалам. Какая разница, что он там говорит раз или два в год.

- А есть ли новости о генерале?

- Говорят, он скрывается в Шотландии, но это не достоверно. А некоторые заявляют, что он побрился и прячется среди "кающихся Магдалин" в Клэпхеме [*].

- А разве его не освобождают от ответственности парламентские привилегии?

- Насколько мне известно, они покрывают все, кроме государственной измены и тяжких преступлений. Не думаю, что рыночные махинации тянут хотя бы на второе, но рискну предположить - генерал перестраховывается. Он собирается затаиться, ничем не рискуя, чтобы вся вина пала на сына и друзей. Ужасный старик, знаете ли.

- Я встречался с генералом Обри.

- Возвращаясь к Холройду: один совет он все же дал. Поскольку вся защита строится на идентификации человека из почтовой кареты, запустившего эту ложь, нам следует обратиться к независимому охотнику на воров. Холройд назвал мне человека, пригодившегося ему в нескольких делах. Лучший в Лондоне, его обычно нанимают страховые конторы. Поскольку время поджимает, я взял это на себя и нанял его, хотя берет он гинею в день плюс расходы на проезд. Сейчас он на кухне. Вы ведь согласитесь с ним увидеться?

- Господи, да я с палачами запанибрата бываю ради интересного трупа, и уж точно не буду брыкаться при виде охотника на воров.

Охотник по имени Пратт выглядел как скромный лавочник средней руки или, быть может, клерк у законника. Он знал о всеобщей неприязни к своему занятию, столь близкому к обычному доносительству, и поэтому застенчиво стоял, пока его не попросили сесть. Сэр Джозеф сообщил, что вошедший джентльмен - близкий друг капитана Обри, доктор Мэтьюрин, прежде ему пришлось уехать отправиться к пациенту в деревню. В его присутствии Пратт может говорить открыто.

- Хорошо, сэр. Хотел бы, чтобы у меня для вас были новости получше... В душе я понимаю суть дела, но пока что нет ничего, что можно было бы предъявить в суде. Естественно, все это с самого начала было жульничеством - достаточно хоть раз взглянуть на капитана. Но все равно необходимые проверки я сделал. Нет в парламенте ни одного работающего над законами служащего по имени Эллис Палмер или хотя бы чего-то похожего. Нет таких и среди членов научных обществ, кроме мистера Эллиота Палмера - но ему под восемьдесят, и он прикован к дому подагрой. Так что, когда я закончил с поисками в Лондоне, то отправился в Дувр. В "Корабле" вспомнили про квакера и бахвалившегося парня, и про ссору насчет экипажа, но на мистера Палмера особого внимания никто не обратил. Никто не припоминает, что раньше его видел, и не смог дать четкого и надежного описания его внешности. Ну, да все равно, удача улыбнулась мне в Ситтингборне. Там вспомнили, как требователен он был к вину, дочка хозяина трактира рассказала, что ей показалось в нем странным: был он у них всего лишь раз, а говорил и вел себя, будто знает это место годами. Ее описание совпало с тем, что дал капитан - очень полезно иметь минимум две версии. Я вернулся в город с зацепками, уже имея кое-какое представление о человеке и местах, где его искать. Образованный парень - этот человек, в смысле. Может быть, есть связи среди судейских, а может, даже и в церкви - почему бы и не лишенный сана священник? Похоже, что часто бывает в игорных домах поприличней. Обратно я ехал с тем же форейтором, что вез капитана и мистера П. Первого он высадил у клуба, а второго - на Бутчер-роу. Это сразу за Холливел-стрит, сэр, в сторону Сити.

Последняя фраза предназначалась Стивену, размышлявшему: "Мои вещи пошиты в Лондоне, мои полуботинки - тоже. Я и пяти слов не произнес, и весьма неплох в сохранении бесстрастного выражения лица, но все же этот человек понял, что я не местный. Или я себе льщу все эти годы, или же он чрезвычайно проницателен".

- А потом, сэр, - продолжил Пратт, обращаясь более к сэру Джозефу, - форейтор, увидев как пассажир ушел на север, к Белл-ярд, откатил экипаж на Темпл-лейн, попросил уличного мальчишку напоить лошадей и вернулся к пирожковой лавке на углу Темпля, где стоят наемные экипажи. Лавка открыта всю ночь. Он там стоял вместе со знакомыми кучерами, доедая второй пирог с бараниной, когда увидел мистера П. на противоположном тротуаре. Тот шел очень устало, с маленькой дорожной сумкой и портфелем для бумаг. Мистер П. пересек Флит-стрит с севера на юг - вы же представляете, сэр? - и окликнул первый же экипаж. Форейтор не слышал, куда он поехал, но на следующий день я нашел извозчика. Он вспомнил, что вез джентльмена из Темпля в Лайон-инн очень ранним утром. Лайон-инн.

Взгляд Пратта на секунду застыл на Стивене, но тому довелось знать этот забытый, лежащий вдали от основных улиц ряд домов, некогда прибежище адвокатов Канцлерского суда, потому Стивен заметил:
- Я думаю, мистер Пратт начал с замечания о том, что у нас все еще нет улик, что мы не приближаемся к развязке, а скорее пересматриваем текущую позицию, а потому, пожалуй, я смогу отлучиться на минутку. - Он извиняюще улыбнулся сэру Джозефу. - Я всю ночь провел в дороге.

- Конечно, конечно, вы знаете куда.
Стивен знал дорогу. Знал он и то, что в плохо освещенной, уставленной книгами уборной всегда горит лампа. Стивен вынул из обертки сигару, разломил ее надвое, поджег одну половину от лампы (огнивом он пользоваться не умел) и уселся, глубоко вдыхая дым.

Где-то в глубине дома послышался звук кофемолки. Без сомнения, она закреплена на кухонной стене, поскольку вибрация передалась всему зданию. Стивен улыбнулся - табак сейчас и кофе в перспективе умиротворили хотя бы верхушку его сознания, раздраженную невероятно неудачной ночной поездкой в трясущемся дилижансе с пьяными попутчиками. Остальной части помочь было не так легко. Мало что он знал об английском праве, но был уверен: Джека Обри наверняка уничтожат. Стивен волновался и за своего друга Мартина, которому прооперировал (возможно, слишком поздно) опасно ущемленную грыжу, он оставил Мартина в хорошем самочувствии, но все еще в смертельной опасности. Вдобавок настоящим испытанием стало пребывание с Софией по возвращении в Эшгроу.

Стивен был глубоко привязан к Софии, а она - к нему, но сейчас все эти слезы, нескрываемая тревога и необходимость в поддержке вызывали что-то вроде разочарования. Конечно, утомление от длинной поездки и внезапный переход от счастья к горю сильно повлияли, но ему казалось, что Диана (по крайней мере, его идеальная Диана) показала бы больше храбрости, силы духа, даже мужественности.

Диана могла бы грязно ругаться, но в ее голосе точно не послышалось бы слабое эхо миссис Вильямс. И, разумеется, Диана, не сумев подкупить или объегорить явившихся за ее мужем людей, последовала бы за ним со сменой чулок и парой чистого белья, невзирая на прямой запрет, а не заламывала бы руки.

Какое-то время Стивен ковырял ножом в ране, сравнивая Диану с тигрицей, потом, после заключительной затяжки, от которой закружилась голова, выбросил тлеющий окурок и спустился вниз.

- Мистер Пратт, - сказал Стивен, когда они пили кофе, - вы начали с того, что как только увидели капитана Обри, сразу убедились - жульничество подстроено. Могу ли я спросить, что привело вас к такому выводу? Он представил неопровержимые аргументы, с которыми я незнаком?

- Нет, сэр. Дело не столько в его словах, а в том, как он это сказал. Его изумило предположение о том, что его могут посчитать способным изобрести подобный вздор - он в жизни не слышал об опционах или продажах с будущей поставкой, пока не рассказал Палмер - он был уверен, что Палмер объявится - замечательный собеседник и такой знаток вин - как же они посмеются, когда все закончится. По роду своей деятельности, сэр, я слышал много отрицаний и объяснений, но такого - никогда. Не пронять ему так присяжных в конце длинного процесса, ошалевшим от зала суда и затравленным прокурором, а может, и судьей - хотя в этом деле наверняка и судьей. Но лицом к лицу в комнате на третьем этаже с видом на улицу в Маршалси - знаете, как говорят католики, его можно причащать без исповеди. В моем деле набьешь нюх на подобные вещи. Мне хватило его послушать минут пять, даже и две, чтобы понять - он невинен, как нерожденное дитя. Господи, да этот джентльмен - хуже агнца на заклание, редко когда мне доводилось видеть подобное.

- Рискну предположить, что опыта вам не занимать, мистер Пратт?

- О да, сэр. Думаю, опыта у меня не меньше, а то и побольше, чем у большинства. Я родился в Ньюгейте, видите ли, где мой отец служил надзирателем, так что рос я среди воров. Воры и их дети были моими компаньонами и товарищами по играм, я их хорошо узнал. Некоторые были редкостными ублюдками, особенно доносчики, но не многие. Потом отец перевелся в Клинк, а потом в суд Королевской скамьи, так что я обзавелся новыми друзьями среди воров и им подобных к югу от реки, и среди мелких стряпчих, тюремщиков, констеблей, и офицеров стражи. Все это оказалось очень полезным, когда я принялся за свое дело после службы на Боу-стрит.

- Ага, - кивнул Стивен, - уверен, что пригодилось.

- Теперь, сэр, - продолжил Пратт, ставя чашку на стол, - мне, может быть, лучше отправиться обратно в Лайон-инн. Признаюсь, мне казалось, что я выследил этого типа. Хотя там сейчас много кто живет, особенно на заднем дворе - там развелся настоящий крольчатник - но под мое описание попадут немногие. Он где-то пять футов семь дюймов ростом, худощавый. Носит короткий парик или пудрит собственные волосы. Ему около пятидесяти, и он, конечно же, себе на уме.

- Что вы имеете в виду - "себе на уме"?

- Простите за грубую речь, сэр, это жаргонное название для нечестной особы. Если не хватаешься за каждую возможность, то тебя причислят к простофилям. Весь мир делится на тех, кто себе на уме, и на простофиль. Мистер П. - из первых, разумеется, только профессиональный жулик будет так заметать следы. К тому же он родом из сливок общества, джентльмен по рождению. Не смог бы он пообедать с капитаном Обри и проговорить с ним всю ночь, будучи просто разодетым карманником. Капитан, хоть и простак, раскусил бы его, наверняка бы раскусил. В общем, я думал, что нашел свою добычу, но ошибся. Он там не живет. Или заметал следы, в чем я сомневаюсь, или же просто отдыхал или оставил там сообщение. Жестокий удар, но я продолжаю работать, расспрашивая служанок, уличных мальчишек, носильщиков мусорщиков и им подобных. Задействую и другие свои связи - веду розыски в гостинице, дабы выяснить, с кем он встречался, и снова выйти на след. Ищу везде, среди известных моим друзьям выходцев из благородных, их ведь вполне могли склонить на это. Но, господа, - произнес Пратт, переводя взгляд с одного собеседника на другого, - моя первая удача обернулась в конце концов вовсе и не удачей. Раз не удалось взять его с первого наскока, не хотелось бы мне раздавать серьезных обещаний. Вся эта проделка - это не мелкий грабеж, даже не большой грабеж, а самый высший класс того, что можно назвать виртуозным грабежом. Подобные дела - а мне попадалось несколько случаев страхового мошенничества и одна афера с курсами ценных бумаг примерно такого же масштаба, тщательно подготовленные и без оглядки на расходы - проворачиваются джентльменами с помощью всего лишь одного доверенного агента, как его можно назвать, который нанимает пособников, всегда через двух-трех посредников, и присматривает за деталями. Два-три посредника обязательно: если бы я уцепился за квакера и хвастуна, которые наверняка из скакового жулья, проку от них бы не было. У них даже представления нет о настоящем нанимателе. Доверенный агент единственный может донести на своих хозяев. А уж они позаботятся, чтобы так не вышло - обычно придерживая для него обвинение в тяжком преступлении, за которое прямая дорога на виселицу, а то и что-нибудь понадежнее, на случай, если дела пойдут слегка не так, как надо.

Стивен и сэр Джозеф исподтишка обменялись взглядами - такая практика встречалась и в разведке.
- Этот парень тоже должен обезопасить себя похожим способом от нижестоящих. Я продолжу искать мистера Палмера, конечно, и может, даже найду, но все равно сомневаюсь, что мы узнаем что-нибудь об организаторах всего этого дела.

- С нашей точки зрения, - ответил Стивен, - поиск Палмера важнее всего. И поскольку слушания близятся, найти его нужно быстро. Послушайте, мистер Пратт, есть ли у вас надежные коллеги, которые смогут работать с вами ради экономии времени? Я с радостью заплачу им ту сумму, какую вы сочтете подходящей. А если мы сможем поговорить с мистером Палмером до суда, то вашу награду я удвою.

- Что же до коллег, сэр... - замялся Пратт, потирая костлявый подборок. - Конечно, если Билл будет работать к югу от реки, это сбережет кучу времени, - пробормотал он, а вслух сказал: - Только с Биллом Хеммингсом и его братом я могу сотрудничать с открытым сердцем. Они оба работали со мной на Боу-стрит. Поговорю с ними и дам вам знать.

- Поговорите, мистер Пратт, и молю, не тратьте время впустую. Нельзя терять ни минуты. И помните, вы можете выставить мне внушительный счет. Не дайте десятку гиней встать на пути.

- Дорогой Мэтьюрин, - забеспокоился Блейн, когда Пратт их покинул, - позвольте заметить, что если вы будете заключать такие сделки, то никогда не разбогатеете. Вы прямо-таки уговариваете этого Билла Хеммингса ободрать вас как липку.

- Конечно, это легкомысленное предложение, - отозвался Стивен со слабой улыбкой. - Но насчет того, чтобы никогда не быть богатым - мой дорогой Блейн, я уже богач. Крестный оставил мне наследство, упокой Господи его душу. В жизни не знал, что может быть столько денег, в смысле в руках частного лица. Но это только между нами - не хотел бы, чтобы это стало всеобщим достоянием.

- Когда вы говорите о крестном отце, то имеете в виду дона Рамона?

- Именно его, пусть земля ему будет пухом. Но не стоит этого упоминать.

- Конечно нет. Внешний вид достойной умеренности гораздо более полезен - держаться его разумнее с любой точки зрения. Но между нами, разрешите поздравить с вашей удачей.
Они пожали руки, и сэр Джозеф продолжил:
- Если я не ошибаюсь, дон Рамон был одним из богатейших людей Испании. Может быть, вы пожертвуете средства на основание кафедры сравнительной остеологии?

- Вполне могу. Мысли мои следовали в этом направлении, когда у них вообще было время следовать куда-нибудь.

- Кстати, о богатстве. Пойдемте в мой кабинет, посмотрите, что мне прислал Бэнк.
Сэр Джозеф пошел первым, аккуратно открыв дверь - вся комната была забита футлярами с ботаническими, энтомологическими и геологическими образцами, с трудом балансирующими в шатких грудах.

- Господи, - воскликнул Стивен, схватив высушенную шкуру суринамской пипы - какое великолепие!

- Жуки просто сверкают. Какое же счастливое утро я провел с ними, - отозвался Блейн.

- Откуда же вся эта красота?

- Это коллекции, собранные для французского ботанического сада различными агентами. Они достигли Ла-Манша, а там их перехватил "Свифтшур". Адмиралтейство передало все это Королевскому обществу, а Бэнкс отправляет их Кювье со следующим картелем, как обычно в таких случаях. Мне он их просто прислал полюбоваться перед упаковкой.

- Если джентльмены хотят есть обед горячим, - прервала их экономка сэра Джозефа тщательно сдерживаемым тоном, - то возможно, они решат сесть за стол прямо сейчас.

- Господи, миссис Бэрлоу, - воскликнул сэр Джозеф, уставившись на скрытые грудой законсервированных змей часы, - боюсь, мы опаздываем.

- А нельзя ли есть руками, - поинтересовался Стивен, - как сэндвичи?

- Нет, сэр, нельзя, - отрезала миссис Бэрлоу. - Суфле - это вам не сэндвич. Хотя, если вы сейчас же не отправитесь за стол, оно будет как блин.

- Люди говорят много недобрых слов о лорде Сэндвиче, - заметил Стивен, когда они рассаживались, - но я считаю, что человечество у него в глубоком долгу за столь гениальное изобретение. Да и в любом случае, он был хорошим другом Бэнкса.

- Люди говорят недобрые слова и о Бэнксе. Его считают тираном Королевского общества, говорят, что он не отдает должного математике - все для ботаники, будет ей заниматься даже на могиле матери. Некоторые могут просто ревновать к его богатству. Конечно, он может позволить себе отправляться в экспедиции, которые большинству не по карману, нанимая отличных художников для изображения своих открытий, невзирая на цену.

- Он действительно очень богат?

- О да, мой друг, о да. Когда он унаследовал Ревесби и другие поместья, они приносили шесть тысяч в год. Зерно немного не дотягивало до гинеи за квартер в те годы, а теперь стоит почти шесть фунтов, так что даже с учетом подоходного налога, рискну предположить, у него тридцать тысяч в год чистыми.

- Не больше? Хорошо. Но рискну сказать, что на тридцать тысяч можно кое-как перебиваться.

- Говорите что хотите, доктор Крез, но даже эта мелочь дает ему вес и влияние, раздражающее пустозвонов.
Сэр Джозеф наполнил бокал Стивена, съел большой кусок пудинга и потом благожелательно продолжил:
- Скажите, Мэтьюрин, вы замечаете, как на вас влияет богатство?

- Когда о нем помню - да, и влияние это совершенно постыдное. Я считаю себя лучше других. Превосхожу их, богаче их во всем - в мудрости, добродетели, достоинстве, знании, разуме, понимании, здравом смысле. Во всем, кроме, может быть, красоты, спаси Господи. В таком настроении я того и гляди начну относиться свысока что к сэру Джозефу Бэнксу, что к самому Ньютону, если бы он мне попался под руку. Но к счастью, я не всегда помню о деньгах, а когда помню - редко верю в их реальность. Нищенские привычки отмирают с трудом. Не думаю, что я когда-нибудь стану такой важной персоной, как рожденные в богатстве - они-то полностью уверены в своем состоянии и заслугах.

- Позвольте мне положить вам еще пудинга.

- С удовольствием. Как бы я хотел, чтобы Джек Обри сидел здесь - от пудинга, особенно такого, он получает прямо-таки греховное удовольствие. Не сочтете ли вы меня слишком грубым, если я удалюсь со своей порцией в ваш кабинет? Мне нужно быть в Маршалси до шести, и жаль не разглядеть сокровища Кювье до того, как их запакуют. Кстати, а вы не знаете, где находится Маршалси?

- Конечно знаю. К югу от реки, на суррейском берегу. Проще всего перейти Лондонский мост, повернуть направо по Боро до Блэкман-стрит, а потом прямо до Дерти-лейн, четвертый поворот направо. Невозможно пропустить.

Сэр Джозеф повторил указания при расставании, но он недооценил способности Мэтьюрина. Как Стивен заметил, нищенские привычки отмирают с трудом. Вместо того, чтобы нанять экипаж или портшез, он пошел пешком. На суррейском берегу его угораздило спросить дорогу до Дерти-лейн, а не до всем известной Маршалси. Добрый местный житель направил его в сторону, заверив что идти нужно прямо, не больше двух минут по часам.

Так он и сделал, но Дерти-лейн оказалась не той - в Саутуарке есть как минимум две таких улицы. Отсюда он поспешил по пустым улицам, чьи подозрительные обитатели внимательно присматривались к его часам. Дальше он потрусил, задыхаясь, вплоть до Меланхоли-уок, где еще более добрый местный житель на диалекте, из которого Стивен понимал одно слово из трех, объяснил: он идет прямо от Маршалси, этим путем он попадет прямиком в Ламбет, а оттуда в Америки. Наверняка он прогуливался в Свободах, которые включают поля Святого Георгия (указывая на полосу чахлой земли с редкими пучками травы) и помутился разумом. Ему же наверное надо попасть в койку до того, как камеры запрут, и лучше бы его провести кратчайшим путем, а не слоняться впотьмах. Здесь же полно проклятых бандитов, и джентльмена никогда больше не увидят - пироги с мясом-то в Маршалси и тюрьме Королевской скамьи нарасхват, она тоже недалеко, а стоят они гроши, мучные причалы совсем рядом.

В любом случае, Стивен опоздал лишь на пару минут, и несколько мелких подачек, не превышавших троекратной стоимости найма экипажа, провели его мимо долговых камер в самое сердце тюрьмы - здание, где содержались моряки.

Маршалси всегда оставалась флотской тюрьмой.

Здесь отбывали наказание те, кто избежал повешения за нападение на вышестоящих офицеров, вместе с теми, кто по небрежности посадил корабль на мель, кто безнадежно запутался и допустил дефицит в судовых ведомостях, кого уличили в разграблении призов до решения призового суда, кого оштрафовали, но не хватало средств расплатиться. Были здесь и безумцы, и виновные в неуважении к адмиралтейскому суду, или к лорду-распорядителю [*], или к таким чинам Гофмаршальской конторы, как пограничный коронер [**].

Так что капитан Обри, пусть и не в самой желанной компании, все же оставался в морском окружении. Сильные моряцкие голоса раздавались в узком дворе, где группа офицеров играла в кегли, подбадриваемая Килликом из маленького квадратного окна - едва достаточного, чтобы просунуть голову. Джеку пришлось довольно громко кричать, чтоб его услышали: "Киллик, Киллик, сюда. Пошевеливайся - там кто-то у дверей". Капитан Обри пока что был вполне обеспечен деньгами, и поэтому разместился в двух комнатах - а надзирателю приходилось стучать во внешнюю дверь вместо того, чтобы просто зайти в камеру.

- Кажись, доктор, - воскликнул Киллик, и выражение его лица сменилось с гадкого, зажатого и подозрительного (так он выглядел всегда при контакте с законом) на довольное - У нас для вас сюрприз, сэр.

Сюрпризом оказалась миссис Обри. Она выбежала из внутренней комнаты в переднике, с рук сыпалась мука, и выглядела она гораздо более похожей на счастливую цветущую девчонку, чем это позволительно матери троих детей. София расцеловала Стивена в обе щеки, согнувшись для этого, и с убедительным видом, румянцем и схватив его за руку поведала, что очень стыдится своей недавней слабости, никогда в жизни себя так вести не будет и не следует ей больше этого припоминать.

- Заходи, заходи, - позвал Джек через дверь, - Как я рад тебя видеть, Стивен. Начал уж было думать, что ты потерялся. Прости, что не встаю - такого никому доверять нельзя.

Он жарил сосиски на длинной вилке, сделанной из гнутой проволоки, над маленьким, ярко светящимся очагом. - В понедельник все будет в порядке, я думаю, но сейчас тут как-то все простовато.

На взгляд Стивена, они уже привели все в порядок. Маленькие голые комнатки вычищены и вымыты, аккуратные рундуки экономили место. Бухта белого троса в углу показывала, что вот-вот будет готово висячее кресло, самое комфортабельное из возможных сидений, а гамаки, связанные семью совершенно ровными узлами и покрытые пледом, образовали довольно элегантный диванчик. Джек Обри провел большую часть своей морской жизни в гораздо меньших каютах, у него имелось достаточно опыта французских и американских тюрем, не говоря уж об арестах за долги в Англии. Только редкой суровости тюремщик заставил бы его растеряться.

- От местного поставщика, - отметил он, поворачивая сосиски на вилке, - своеобразная достопримечательность. Как и его мясные пироги. Не хочешь ли кусок? Они уже нарезанные.

- Думаю, нет, - отказался Стивен, внимательно разглядывая начинку, - я недавно пообедал с другом.

- Но скажи, Стивен, - продолжил Джек гораздо более мрачным тоном, - в каком состоянии ты оставил бедного Мартина?

- В неплохом состоянии и в надежных руках - из его невесты получится самая преданная сиделка, и за ним присматривает сообразительный аптекарь, но жду новостей о нем - обещали посылать срочное письмо каждый день.

Некоторое время они разговаривали о Мартине и совместных с ним плаваниях, пока София возилась с яблочным пирогом. Готовила она посредственно, но это блюдо у нее все же обычно получалось. Поскольку Стивен собирался ужинать с ними, она украшала выпечку вылепленными из теста листьями клевера.

- Если позволите, сэр, - прервал их Киллик, - к вам юный джентльмен от адвокатов.

Джек ушел в другую комнату, и через несколько минут вернулся со словами:
- Он сообщил мне, что наняли мистера Лоуренса. Подали это как прекрасную новость, и юнец выглядел обескураженным, когда я не закричал от радости. Кажется, что мистер Лоуренс очень умный адвокат, и наверное, я должен радоваться, но клянусь, не вижу, зачем мне вообще нужен защитник. В военных трибуналах мы прекрасно обходимся без них. И уж точно нет защитников, когда провинившихся вызывают на квартердек и устанавливают решетчатый люк, хотя правосудие при этом осуществляется. Это дело вовсе не похоже на несчастные иски насчет свинцовых рудников Эшгроу. Нет этих бесконечных неясных мест в оспариваемых контрактах, с которыми должны разбираться специалисты. Вовсе нет, тут все ближе к флотским правилам. Мне бы хотелось просто взять слово, как матрос перед капитаном, и рассказать судье и присяжным о случившемся. Все согласны с тем, что нет ничего честнее английского правосудия, и если я скажу чистую правду, мне точно поверят. Я расскажу, что в жизни ни с кем в заговоры не вступал, а если и последовал намеку Палмера, то сделал это без злого умысла, так же, как кто-нибудь может последовать намеку на результат дерби. Если это оказалось неправильным, я готов отменить все срочные сделки. Но я всегда считал, что суть каждого преступления - в преступном намерении. Если же мне противопоставят человека, который заявит, что я говорю неправду - тогда суду решать, кому из нас верить, кто больше заслуживает доверия, и уж этого я не боюсь. Я полностью уверен в правосудии своей страны, - произнес Джек, улыбаясь помпезности собственных слов.

- Ты хоть раз в жизни был на суде?

- На военных трибуналах - десятки раз, но никогда на гражданском процессе. Все мои происходили, пока я был в море.

- А я, как это ни прискорбно, на некоторых побывал. И уверяю тебя, дружище, правила этой игры - что принимается за доказательство, когда можно входить и уходить, когда кому дозволено говорить и что можно сказать - гораздо сложнее, чем в морском праве. Эта игра длится сотни лет, становясь все более коварной с каждым поколением. Правила множатся, прецеденты накапливаются, беспристрастность нарушается, законов стала уйма. В наши дни это такой безнадежно запутанный клубок, в котором обывателю не разобраться. Прошу тебя, удели внимание этому именитому адвокату, и следуй его советам.

- Молю тебя, сделай так, дорогой, - добавила София.

- Хорошо, - ответил Джек, - полагаю, в этом случае он необходим, как иногда кораблю нужен лоцман, чтобы войти в простую с виду гавань.

Именно такого мнения придерживался мистер Лоуренс - высокий, темноволосый мужчина. Он не только хорошо смотрелся в суде, но и заработал репутацию защитника, отстаивающего своих клиентов с решительным упорством, как иные врачи изо всех сил сражаются за жизнь пациента. Для него интересы клиента становились личным делом. Мистер Лоуренс не цеплялся за свое положение или юридический этикет, и после первой встречи с солиситорами Джека часто общался со Стивеном в неформальной обстановке. Тем более, что они сразу привязались друг к другу.

Мэтьюрин и Лоуренс учились в Тринити-колледже в Дублине, и хотя там почти не встречались, но имели много общих знакомых. Оба ревностно боролись за равные права католиков, оба питали отвращение к лорду Ливерпулю и большинству членов Кабинета министров.

- Не думаю, что это дело организовало правительство, - заявил как-то Лоуренс. - Слишком серьезно даже для клевретов Сидмута. Но я уверен, что оно намерено извлечь все возможные преимущества из ситуации. Должен сказать, что если этого Палмера не предъявить - вживую, и опознанного как персону из экипажа, будет он отрицать свое участие или нет - то я боюсь за вашего друга.

- Некоторое время его ищет Пратт, как я вам уже рассказывал, - ответил Стивен. И еще несколько человек. Утром в понедельник человек, довольно давно проигравшийся мне в карты, прислал переводной вексель, что меня порадовало. Тогда же в обед я получил с курьером письмо, в котором сообщалось, что друг, которого я прооперировал, практически выздоровел, его жизнь вне опасности. Ценный друг, так что в качестве благодарственной жертвы я выставил неожиданную сумму в награду за обнаружение незнакомца из экипажа.

- Существенная сумма, я думаю, раз вы упомянули нескольких человек?

- Стыдно будет признаться, насколько. На Мальте мы день за днем играли в пикет, и все это время закон средних чисел как будто отменили в мою пользу. Если у него была семерка, то у меня - девятка, и так продолжалось Бог знает сколько скучнейших партий. Несчастный вообще не мог выиграть. Я не постеснялся получить от него эти деньги, и они чудесным образом подстегнули работу умов ищеек. Планирую сегодня днем повидать Пратта.

- Как же я надеюсь, что у него будут хорошие новости. Энтузиазм, с которым идет процесс - твердый отказ от освобождения под обязательство явиться в суд, спешное рассмотрение дела, чтобы на слушаниях председательствовал бешеный тори, да еще и член Кабинета - в моей практике явление достаточно редкое. Пока у нас не будет какой-то твердой опоры, сложно выработать линию защиты, способную выдержать их атаку.

Стивен пил послеобеденный кофе у Флэдонга, когда зашел Пратт. Охотник на воров выглядел бледным, истощенным, усталым и обескураженным.
- Вот стул, мистер Пратт. Что вы будете?

- Спасибо, сэр, - поблагодарил Пратт, тяжело опускаясь на стул. - Бокал джина с холодной водой был бы в самый раз. Кажется, мы нашли нужного человека.

Но ликования в голосе и на лице заметно не было, явно не взгляд триумфатора. Стивен заказал джин и попросил:
- Продолжайте, мистер Пратт.

- Нашел его друг Билла Хеммингса, Джозайя. Он рылся в речных утопленниках вместе с помощником коронера из Саутуорка и нашел подходящего под мое описание - такой же возраст, рост, волосы и телосложение, одет прилично и в воде пробыл не больше десятка приливов и отливов. Но Джозайю зацепило, что у помощника коронера, Уильяма Боди, у него еще жена работает в больнице имени Гая, была бумажка, небольшое объявление, которое передавали по больницам, полицейским управлениям и подобным местам. В нем просили сообщить сведения именно о таком джентльмене, мистере Поле Огле, который, скорее всего, заболел. Каждый, кто сообщит о его местопребывании Н.Бартлет, №3, задний двор Лайон-инн, будет вознагражден за труды. Лайон-инн, сэр.

- Вот как, мистер Пратт.

- Я, конечно же, помчался в номер три заднего двора, и, конечно же, снова вытянул пустышку. Н.Бартлет съехала, и никто не знал куда. Это шлюха, сэр, ее частенько секли. Тихая, простая женщина, немолодая уже. Жила там недолго, держалась сама по себе, но относились к ней хорошо. Кажется, мистер Огл был ее возлюбленным. Она по нему горевала.

- Каковы шансы ее найти?

Пратт покачал головой:
- Даже если ее и удастся найти, она будет все отрицать. Ничего не скажет. Иначе, и она это прекрасно понимает, ей уготована та же участь, что и Оглу.

- Это правда. Она никогда не даст на него показания в суде. Но этого не скажешь про форейторов или людей из трактира в Ситтингборне. Девушка там хорошо разглядела лицо этого человека. Она его может опознать, хоть что-то. Мне кажется, вы сказали, что он недолго пробыл в воде?

- Не больше, сэр, чем десяток приливов и отливов. Но, - тут Пратт замялся, - нет там лица.

- Понимаю. Но вы в своем опознании уверены?

- Да, сэр. Отправился туда и выбрал из двух десятков, хотя мне и не сказали, кто из них. С практикой приходит сноровка в таких вещах. Но с девушкой в трактире это не сработает, да и в суде тоже.

- Хорошо. Посмотрю на ваш труп. Может, есть у него какие-нибудь особенности, которые могут оказаться полезными. Я все-таки врач.

- Хотя я и врач, - рассказал потом Стивен Лоуренсу, - нечасто мне доводилось видеть более печальное и шокирующее зрелище, чем подвал, где держат речных утопленников. В трудные времена у них бывает до двадцати в неделю, а сейчас еще и коронер уехал... Я осмотрел тело - хранитель был крайне вежливым и услужливым - но пока мы его не перевернули, не нашел никаких особых примет, по которым этого человека можно было бы опознать. На спине, однако, обнаружились следы регулярного бичевания, и это крайне убедительно.

- Конечно, это подтверждает наши предположения. Но я боюсь, что как доказательство эта информация бесполезная или даже вредная. Если бы мы смогли найти живого человека и заглянуть в его прошлое, он бы стал бесценным свидетелем, пусть и враждебным. Но труп без лица, опознанный на основании слухов - нет, не пойдет. Придется отступить на другие линии обороны. У вас на капитана огромное влияние, Мэтьюрин. Не могли бы вы и миссис Обри убедить его обвинить генерала? Хотя бы слегка?

- Не могу.

- Я опасался, что вы так скажете. Когда я поднял эту тему в Маршалси, он отреагировал не очень хорошо. Обычно, как мне кажется, я не слишком пугливый человек, но мне как-то стало не по себе, когда он выпрямился во все свои семь футов, переполненный яростью. Именно этот алчный старик и его друзья-спекулянты все покупали и покупали и тщательно распространяли слухи о мире. Именно они все распродали на подъеме рынка, а не капитан Обри. Его приобретения - мелочь в сравнении с ними. Большая часть их сделок прошла через внешних посредников, неподконтрольных биржевому комитету, их не отследишь. Но понимающие люди в Сити рассказали мне, что они наверное прокрутили около миллиона только в акциях. Сделки капитана Обри, с другой стороны, в основном совершались официальными брокерами, у комитета есть все подробности.

- В этом его не переубедишь. К тому же он крайне высокого мнения об английском правосудии. Он убежден, что достаточно просто рассказать присяжным простую, неприкрашенную, правдивую историю, дабы его оправдали. Он благоговеет перед судьями, как перед составной частью установленного порядка, почти на одном уровне с королевским флотом, гвардией или даже, может, англиканской церковью.

- Но у него же богатый опыт в судах, разве нет?

- Только в бесонечных исках в Канцлерском суде, о которых вам хорошо известно. Для него это не настоящий закон, а всего лишь стычки по техническим вопросам юристов-сутяжников. С его точки зрения закон - это что-то более простое и прямое. Мудрый беспристрастный судья, порядочные, честные присяжные. Может, еще несколько барристеров, чтобы помочь не умеющим выражать свои мысли, они задают вопросы, дабы узнать правду, наводящие вопросы, на которые он будет рад дать ответ.

- Да, так я и понял. Но он должен знать, что ему не дадут слова - его солиситоры должны же были рассказать о правилах процессов в ратуше?

- Ему все равно. Как офицер говорит за косноязычного матроса, так защитник будет говорить за него. Но он-то будет присутствовать, судья и присяжные могут посмотреть на него, и если адвокат уйдет в сторону, он его может поправить. Говорит, что полностью уверен в правосудии своей страны.

- С вашей стороны будет дружеским поступком вбить ему в голову более приземленный, реальный взгляд на вещи. Должен признаться, Мэтьюрин, без Палмера я боюсь за капитана Обри.

- В этих делах у меня опыта не больше, чем у Джека. Расскажите, как лучше всего очернить закон?

- Вы не можете правдиво очернить наши законы, потому что они лучше всех тех, коими была благословлено любое государство. Но можете объяснить, что законы приводятся в исполнение человеческими существами. Некоторые из них, правда, едва ли могут претендовать на столь высокое звание. Можете напомнить ему о лорд-канцлерах, отправленных в отставку за взяточничество и коррупцию. Можете поговорить о печально известных за политиканство, жестокость и деспотизм судьях - таких как Джеффрис или Пейдж [*], или, к сожалению, лорд Квинборо. Вы можете сказать, что хотя английские барристеры сияют в сравнении с другими, среди них встречаются абсолютно беспринципные, способные, но беспринципные. Для них важен приговор, и плевать на средства. Пирс, выступающий на стороне обвинения, как раз таков. Он приобрел репутацию проклятья Казначейства, и сейчас у него завидная практика. Очень умный субъект, быстро извлекает преимущества из любого поворота дела. Когда я думаю о стычке с ним, да еще с Квинборо в роли рефери, то не столь спокоен, как мог бы пожелать. А если верны слухи о том, что один из дружков-спекулянтов генерала Обри стал свидетелем обвинения, мне вообще не по себе. Пирс, выступающий на стороне обвинения, как раз таков. Он приобрел репутацию проклятья Казначейства, и сейчас у него завидная практика. Очень умный субъект, быстро извлекает преимущества из любого поворота дела. Когда я думаю о стычке с ним, да еще с Квинборо в роли рефери, то не столь спокоен, как мог бы пожелать. А если верны слухи о том, что один из дружков-спекулянтов генерала Обри стал свидетелем обвинения, мне вообще не по себе.

- Меня беспокоят эти слова. Могу ли я спросить, какую тактику защиты вы считаете наилучшей?

- Если капитана Обри не удастся убедить обвинить генерала, то мне остается поносить Пирса, дискредитируя его свидетелей и играя на чувствах присяжных. И, конечно, долго рассказывать о выдающейся службе Обри. Без сомнения, он бывал ранен?

- Только мне пришлось лечить, дайте посчитать, ох, Бог знает сколько резаных и пулевых ран, огромных ссадинв от летящих щепок и ударов падающих блоков. Однажды я был на волосок от ампутации его руки.

- Это пригодится. И не сомневаюсь, что миссис Обри будет присутствовать, сияя красотой. Но проблема в том, что присяжные в лондонской ратуше - люди из Сити. Можно сказать, деньги в Сити гораздо важнее сантиментов, тем более патриотизма. Опять-таки, если мне придется вызвать свидетелей - попытаюсь этого избежать, но мне их могут навязать, — то у Пирса будет право на ответ, и последнее слово перед присяжными останется за ним. И в любом случае лорд Квинборо подведет итог, возможно, долго и страстно. Все эти торговцы удалятся под впечатлением от его слов, не от моих. Я страшусь результатов. Умоляю, объясните все это капитану Обри, вас он послушает как уважаемого друга, И прошу вас, объясните, что Пирс разворошит все, что может сыграть против Обри, все, что может принизить его через друзей и связи. И в этом деле у стороны обвинения есть все ресурсы правительства. Имя Обри вываляют в грязи. Что хуже всего, человек, которого будут судить вместе с ним, единственный стоящий предполагаемый заговорщик из тех, кто не исчез или не спрятал свои дела за десятком подставных лиц, это Каммингс.

- Один из гостей генерала у Баттона в тот несчастный вечер?

- Да, этот шут Каммингс. У него за плечами - сомнительные акционерные компании, злостное банкротство и множество других подвигов. Конечно же, все это всплывет и запятнает всех. Капитан Обри попал впросак, и его уверенность ни к чему.

- Если все сложится худшим образом, что ему грозит?

- Определенно, крупный штраф. Может быть, позорный столб, может быть, тюремное заключение. Возможно, и то и другое.

- Позорный столб. Это вы мне говорите? Позорный столб для морского офицера?

- Да, сэр. В Сити это довольно обычное наказание за мошенничество и тому подобное. И, конечно же, его уволят со службы.

- Спаси и сохрани, - перекрестился Стивен. - С него слетело обычное спокойствие, не вернувшись даже внешне, пока он не поднялся по ступеням клуба.

- Прошу прощения за опоздание, Блейн, - извинился он, - но моя беседа с Лоуренсом затянулась надолго и оказалась гораздо более тревожной, чем я мог предположить. Поскольку Палмера привлечь не удалось, у Лоуренса надежды нет. Напрямую он в этом не признался, но это очевидно. Он ни на что уже не надеется.

- Я того же мнения. Все выглядит настолько против бедного Обри, что даже если бы его злейший враг задумал эту схему, то не мог бы навредить ему сильнее.

- Вы тоже считаете, что его признают виновным?

- Так далеко я заходить не буду. Но это политический процесс, со всеми положенными яростными страстями. Нацелен он на генерала Обри и его радикальных друзей. Если их репутация разрушена, то остальное не имеет значения. В таких делах цель оправдывает средства. Как же Сидмут и его люди обрадовались такой возможности! Иногда возникает даже соблазн предположить, что какой-нибудь их ревностный последователь подстроил всю эту аферу, предвосхищая их желания и заодно обогащаясь лично. Правдоподобная теория, хотя я сам в нее не верю.

Последовала пауза, во время которой Стивен уставился на ковер, а сэр Джозеф - на своего друга, которого прежде ни разу не видел столь обеспокоенным.

- Пока я шел сюда, - наконец-то заговорил Стивен, - я размышлял над тем, что нужно сделать в случае обвинительного приговора. Уволенный со службы Джек Обри на суше с ума сойдет, да и я не горю желанием оставаться в Англии. Так что думаю купить "Сюрприз" - все равно у Джека не будет на это денег - получить каперские патенты, укомплектовав его как приватира и предложив Джеку командование. Могу ли я попросить вас подумать над идеей и высказать мне завтра свое взвешенное мнение?

- Конечно же. На первый взгляд, это отличный план. Несколько безработных флотских офицеров стали приватирами. Они продолжают свою войну независимо от всех, и иногда сеют хаос во вражеской торговле к своей великой выгоде. Вы уходите?

- Мне нужно в Маршалси. Уже опаздываю.

- Вам необходим наемный экипаж, - заверил Блейн, глядя на часы за спиной Стивена, - вы обязательно должны взять наемный экипаж, да и так у вас будет совсем немного времени до закрытия ворот.

- Все равно. Можно найти постель в кофейне на кредиторской стороне. С Божьим благословением, мне пора.

- Попрошу Чарльза организовать экипаж, - крикнул сэр Джозеф вслед, когда Стивен бегом поднимался в свою комнату.

Искомый экипаж, необычно проворный, довез его кратчайшим путем через Вестминистерский мост. Когда Стивен высадился у ворот, кучер спросил:
- До закрытия ворот всего лишь пять минут. Желаете, чтобы я вас подождал, сэр?

- Спасибо, но думаю, что останусь здесь на ночь, ответил Стивен, и пробормотал себе под нос: - Господи, я здорово опоздал и сейчас получу выговор.

На деле Джек так энергично и ожесточенно играл в "пятерки" [*] во дворе, что потерял счет времени.

Закончив игру, он повернул багровое, залитое потом, сияющее лицо к Стивену и, задыхаясь, произнес без намека на недовольство:
- Как я тебя рад видеть, Стивен! Господи, я совсем потерял форму.

- У тебя уже давно очевидное ожирение, - заметил Стивен. - Если бы ты каждый день проходил пешком десять миль и ел половину того, что ты пожираешь, исключив мясо домашнего скота и алкоголь на основе солода, то мог бы играть в ручной мяч как добрый христианин, а не как ламантин или дюгонь. Как поживаете, мистер Гудридж? Надеюсь, еще увидимся.
Последние слова адресовались сопернику Джека, их бывшему соплавателю, штурману "Поликреста". Хорошего навигатора погубило то, что его вычисления доказали: фениксы и кометы - это одно и то же. Отмеченные в летописях появления фениксов на самом деле - возвращение различных комет, чья периодичность уже известна или предполагалась. От возражений он приходил в неистовство, и хотя в обычных делах являл собой образец добрейшего и вежливейшего человека, но сейчас оказался в заключении за дурное обращение с контр-адмиралом синего флага. Сэра Джеймса он, конечно, не бил, но все-таки укусил за выражавший неодобрение палец.

Наверху, когда Джек сменил рубашку, и друзья сидели у огня, Стивен спросил:
- Я тебе рассказывал о лорде Шеффилде?

- Думаю, ты его упоминал, если не ошибаюсь в связи с Гиббоном [*].

- Он самый. Близкий друг Гиббона, и унаследовал множество его рукописей. Он мне передал очень любопытный фрагмент, выражающий взвешенное мнение Гиббона о юристах. Этот текст планировался как часть "Упадка и разрушения", но на стадии корректуры в верстке он его убрал из боязни оскорбить своих друзей - адвокатов и судей. Хочешь, я тебе прочитаю?

- Если можно, - ответил Джек. София внимательно слушала, сложив руки на коленях.

Стивен вытащил пачку бумаг из-за пазухи и развернул ее.

Выражение лица, предназначавшееся для чтения суровых, благопристойных, цветистых фраз, сменилось на другое - обычной досады, сильной и человечной досады.
- Я принес книгу Гюбера о пчелах [*]. В спешке ухватил Гюбера. Могу поклясться, что справа от памфлетов лежал Гиббон. Какая жалость, если я выкинул Гиббона, такая редкость, такой шедевр гармоничной прозы. Обидно, если я принял его за глупую и никчемную "О дегтярной воде" [**]. И мне не удалось многое запомнить. Но тем не менее, сущность этого фрагмента в том, что падение империи...

- Колокол звонит, - воскликнула София, как только удаленный, но резкий лязг достиг их ушей. - Киллик, Киллик! Нам пора. Прости меня, дорогой Стивен. - Она расцеловала обоих, быстро, но с чувством, и выбежала прочь с криком: "Киллик, Киллик, сюда!"

- Они с Килликом уезжают вечерним экипажем, так что им надо успеть до закрытия. Софи хочет кое-что захватить из Эшгроу.

- Что же до Гиббона, - продолжил Стивен, когда они снова устроились у огня, - я точно помню первые строки: "Люди, привыкшие в своей адвокатской практике считать разум за орудие спора и истолковывать законы сообразно со своими личными интересами, едва ли могли отстать от этих вредных привычек, когда превращались в администраторов" [*]. Он считал, а Гиббон все-таки крайне умный человек и невероятно начитанный, что падение Римской империи было по крайней мере частично вызвано господством юристов. Люди, которые за долгие годы привыкли думать что приспосабливать законы под себя правильно или хотя бы допустимо, не слишком-то полезные члены общества. Когда они получают властные полномочия, то становятся просто губительными. Они объединяют людей, для которых этика подменяется достигнутым положением в обществе. Цицерон, например, хороший человек, хотя и открыто хвастался тем, что сбил с толку суд в деле Клуенция. Он был так же готов вначале защищать Катилину, как потом его обвинять. Все едино: такие люди совесть сдают на хранение или вовсе от нее избавляются. На вопрос, что они чувствуют, защищая заведомо виновных, многие отвечают, что не считают их виноватыми до тех пор, пока судья не вынесет решения. Такая жалкая софистика, отрицающая не только эпистемологию, но и интуитивное восприятие, на котором держится все наше повседневное общение, иногда - чистая формальность. Но мне доводилось знать людей, так активно торгующих своими убеждениями, что верят собственным словам.

- Да ладно, Стивен. Говорить, что все юристы плохие, так же мудро, как утверждать, будто все моряки хорошие, не так ли?

- Я не утверждаю, что все юристы плохие, но настаиваю на общей негативной тенденции. Выступать в суде на той стороне, которая тебе платит, изображая теплоту и убежденность; делать все, чтобы выиграть дело, невзирая на собственное мнение - все это быстро притупляет самое сильное чувство чести. Наемного солдата не очень уважают, но он хотя бы рискует своей жизнью, а эти люди - только следующим гонораром.

- Конечно, есть дрянные адвокаты и тому подобные, они и создают закону дурную славу. Но я встречал нескольких крайне приятных барристеров, людей чести, некоторые - даже члены нашего клуба. Не знаю, как обстоят дела в Ирландии или на континенте, но считаю, что в целом английские юристы - люди чести. В конце концов, все соглашаются с тем, что английское правосудие - лучшее в мире.

- Соблазн одинаков в любой стране. Обычно интерес адвоката заключается в том, чтобы выдать неправду за правду. Чем он искуснее, тем чаще преуспевает. Судьи еще больше подвержены искушению, поскольку заседают каждый день, хотя соблазны у них другие. Им дана чудовищная власть, и если захотят - они могут быть жестокими, деспотичными, своевольными и извращенными бесконтрольными. Они способны прерывать и запугивать, продвигать свои политические взгляды и извращать правосудие. Помню, в Индии встретили мы одного законника на обеде, который давала в нашу честь Компания, и представлявший нас джентльмен прошептал мне с благоговением, что этот юрист известен как "справедливый судья". Какое обвинение всем судам, что только одного среди многих так отличили.

- Судей считают великими людьми.

- Те, кто с ними не знакомы. Да и не всех судей. Вспомни о Коуке, столь трусливо нападавшем на беззащитного Рэли во время суда [*], его позже сняли с должности верховного судьи. Вспомни всех лорд-канцлеров, ушедших в отставку за коррупционные преступления. Вспомни об ужасном судье Джеффрисе.

- Господи, Стивен, ты необычно жесток по отношению к законникам. Должны же среди них быть и хорошие?

- Предположу, что есть. Предположу, что некоторые обладают иммунитетом к разлагающему влиянию, подобно тому, как некоторые могут разгуливать среди зараженных чумой или даже нынешним гриппом, не заболевая. Но мне они не интересны. Я хочу избавить тебя от уверенности в том, что правосудие в английских судах совершенно и беспристрастно, и объяснить: судьи и прокуроры в основном относятся к описанному мною типу людей. Лорд Квинборо печально известен своей жестокостью, заносчивостью, грубостью, дурным нравом. Он к тому же - член кабинета министров, а твой отец и его друзья - самая несдержанная часть оппозиции. Обвинитель, мистер Пирс, - проницательный и умный, он превосходен в перекрестных допросах, склонен оскорблять свидетелей так, что они выходят из себя, знаком со всеми увертками закона. Одним словом, очень смышленое, благопристойное с виду ничтожество. Я тебе все это втолковываю, чтобы ты не был так убежден, будто правда восторжествует, или что невиновность послужит надежным щитом. А потому следуй советам Лоуренса, и позволь ему хотя бы намек на то, что твой отец был как минимум несдержанным.

- Да, - ответил Джек сильным, решительным тоном, - ты говоришь, как настоящий друг, и я глубоко тебе благодарен. Но кое-о-чем ты забываешь - о присяжных. Не знаю, как в Ирландии или за границей, но у нас есть присяжные. Вот что делает наше правосудие лучшим в мире. Юристы могут быть настолько плохими, как ты живописал, но мне кажется, что если двенадцать обычных людей услышат простой правдивый рассказ, они ему поверят. Ну а если по нелепой случайности они жестоко со мной обойдутся - что ж, надеюсь, я смогу это выдержать. Скажи-ка мне, Стивен, ты помнишь про струны для моей скрипки?

- Проклятье, Джек, - воскликнул Стивен, хватаясь за карман, - боюсь, я совершенно позабыл про них.

Глава восьмая

Долгие годы Стивен Мэтьюрин вел дневник. Не слишком подходящая привычка для разведчика. Пусть даже шифр, которым он велся, еще ни разу не взломали, дневник однажды уже поставил его в неловкое положение в американском плену.

Но так же, как Стивен после пропажи из его жизни Дианы вернулся к опиуму, вернулась к нему и потребность писать, общаться хотя бы с будущим собой. Она преодолела предосторожность и заставила купить удобную тетрадь в четверть листа с зеленой обложкой и чистыми страницами. В ней Стивен ограничивал себя наблюдениями о медицине, натурфилософии и личных делах. Так что даже если каким-то образом дневник попадет во вражеские руки, он не скомпрометирует ни одного агента или разведывательную сеть, но скорее подтвердит - автор не имеет отношения к подобным делам.

Записанное было чистосердечным и искренним, предназначенным лишь для него самого. Стивен писал на каталанском - языке своей юности, столь же привычном, как английский, и гораздо лучше знакомом, чем ирландский детства. Начиная новую страницу, он записал:
"В последние дни я совершил две тяжелые и опасные оплошности. Дай Бог, не допущу третьей с кораблем. Первая - предложить слишком много денег в награду за Палмера. С такой суммой на кону все охотники за ворами, приставы и констебли Лондона носились туда-сюда денно и нощно. Конечно же, это стало известно его покровителям, те треснули Палмеру по голове, избавив себя от опасности, а Джеку обрезав спасательный конец. Вторая - моя неуклюжая попытка манипулировать им.

Национальность всегда нас разделяла, и хотя обычно она не лежит на поверхности, но боюсь, я вытащил ее на свет Божий своей глупой назойливостью по поводу английского правосудия. Джек не потерпит ни малейшей критики своей страны, пусть даже и оправданной, со стороны иностранца. А я, несмотря ни на что, иностранец. Я должен был заметить по постукивающим пальцам и сдержанному выражению лица, что ему не по душе направление моих слов, но продолжал. В результате он еще больше окреп в своих убеждениях. Я не только не помог, но совершенно ясно навредил, и теперь страшусь повторения или еще большего вреда с покупкой "Сюрприза". Но в этом случае у меня по крайней мере есть преимущество в виде совета от умного человека, который досконально разбирается в вопросе, со всеми сопутствующими обстоятельствами, и доброжелательного к тому же".

Стивен закрыл дневник, взглянул на часы и кивнул сам себе - пять минут в запасе. Он взглянул на бутыль лауданума на каминной полке - прямоугольная бутыль емкостью в пинту, предназначенная для запирающегося погребца, - и покачал головой. "Не раньше вечера", - предупредил Стивен сам себя, но ассоциации между дневником (преимущественно вечернее занятие) и опиумом были столь крепкими, что у двери он повернул назад, взял винный бокал с прикроватного столика и наполнил наполовину из бутыли. Он выпил приятно пахнущую янтарную жидкость в три маленьких страстных глотка и спустился вниз как раз в ту минуту, когда сэр Джозеф зашел в зал.

В это время дня клуб пустовал, и в их полном распоряжении оказалась длинная выходящая на Сент-Джеймс-стрит комната.
- Давайте усядемся у среднего окна и будет взирать на человечество подобно олимпийцам, - предложил Блейн. - Когда они устроились, обратив свои взоры на слабую серую морось, он продолжил: - Я обдумал вашу схему, дорогой Мэтьюрин, и после серьезных размышлений счел ее хорошей. Я опираюсь на три предположения: во-первых, вы планируете купить корабль вне зависимости от исхода процесса, то есть, вне зависимости от того пригодится ли он для вашей цели или нет?

- Именно так. Если Джека Обри оправдают, он определенно купит корабль у меня, а если нет, Господи спаси, то "Сюрприз" предоставит хоть какое-то убежище. Да и с чисто эгоистической точки зрения, когда вы говорили о сэре Джозефе Бэнксе, мне в голову пришло множество преимуществ. Я тоже мог бы до бесконечности наслаждаться исследованиями с борта военного корабля, особенно того, который я могу уговорить остановиться при необходимости.

- Я завел об этом разговор, потому что торги назначены на день перед судом, и вам, очевидно, нужно принять решение до приговора. Второе предположение - при нынешней ситуации в департаменте вы не рассматриваете никакую работу в сфере морской разведки.

- Совершенно никакой, до тех пор пока ваша уверенность в нем не будет восстановлена, полностью восстановлена.

- И наконец, я предполагаю, что у вас есть необходимые средства в Англии, поскольку для таких сделок всегда требуются деньги на руках. Если же нет...

- Думаю, что есть. Я мало знаю о затратах на покупку и оснащение боевых кораблей, но вот три векселя к Триднидл-стрит [*] от Банка Святого духа и коммерции [**], - он протянул один, - если этого недостаточно - получу больше.

- Господи, Мэтьюрин, да на один такой можно построить, оснастить и укомплектовать новый семидесятичетырехпушечник, не говоря уж о маленьком старомодном фрегате, подержанном и с давно сточившимися зубами.

- "Сюрприз" отличается замечательным проворством при... при каком-то особом расположении булиней. Да и привыкаешь как-то к запаху, тесноте, низким потолкам и заключению внизу.

- Из него получится прекрасный приватир - редкий купец его обгонит или превзойдет в огневой мощи. Но, знаете ли, нужно получить каперские свидетельства - без них вы просто пират - и их нужно получать против каждого государства, с которым мы воюем. Один мой друг захватил в начале войны датчанина, а патент у него был только против французов. Повстречался ему корабль из списков флота с хорошо соображающим капитаном - посмотрели они на его бумаги, отобрали приз и, в довершение всего, насильно завербовали половину матросов. Но в отдаленных уголках Адмиралтейства у меня еще осталось кое-какое влияние, и у вас будут свидетельства против всех государств на свете уже после обеда. Но, повторюсь, торги назначены на день перед началом суда. Как это на вас повлияет?

- Капитан Пуллингс мне это утром объяснил. Я покрутил эту мысль в голове и решил - лучше ехать. Почтовой каретой я смогу вернуться рано утром на третий день, а Лоуренс ожидает, что процесс продлится именно столько. В принципе он не хочет меня вызывать как свидетеля - мои записи о ранах Обри есть и в официальных журналах в департаменте больных и увечных, и в корешках рапортов. Но если, вопреки ожиданиям, я понадоблюсь, то именно на третий день. И я точно не желаю видеть, как Джека Обри травят и тем более унижают в суде. Уверен, что в некоторых ситуациях друзья должны присутствовать только при хороших шансах на победу. Возвращаясь к капитану Пуллингсу...

- Томасу Пуллингсу, бывшему первому лейтенанту капитана Обри, недавно повышенному до коммандера?

- Именно. Скажите мне, прав ли он в своем предположении, что его шансы на корабль уже очень маленькие, и еще сильнее уменьшатся в случае, если приговор будет не в пользу Джека Обри?

- Боюсь, что да. Коммандер без влияния, связанный с пусть и совершенно несправедливо, но все же опозоренным пост-капитаном, обречен провести остаток жизни на суше вне зависимости от заслуг.

- Значит, мне не стоит стесняться его предложения сопроводить меня, присмотреть за передачей корабля и его благополучием?

- Конечно, не стоит. Какое удачное совпадение! Я держал в уме другого человека, поскольку вам на месте нужен прагматичный моряк. Иначе вас на каждом шагу обманут, корабль разграбят, медную обшивку сдерут и, возможно, подсунут вместо него грунтовозную шаланду. Пуллингс, конечно, справится лучше, гораздо лучше во всех отношениях.

- Еще меня тяготит вопрос укомплектования экипажа. Многие знакомые мне капитаны отправлялись в плавание с прискорбно недоукомплектованными командами, невзирая на наборы с брандвахты, усилия вербовочной службы и энтузиазм их собственных вербовочных команд на суше и на море. Как же можно надеяться набрать приемлемое число умелых моряков?

- Действительно, как? Для меня это загадка, тайна это и для тех, кто гораздо больше озабочен набором команд, нежели я, и все же откуда-то люди появляются. Экипажи приватиров укомплектованы, и укомплектованы хорошо. По каким-то тайным каналам или инстинктивно моряки, ну, по крайней мере, значительная их часть, узнают о предстоящей принудительной вербовке и втайне перебираются в маленькие порты, где устраиваются на частные военные корабли. Всего их пятьдесят-шестьдесят тысяч, возможно, самых умных среди всего этого земноводного народа. Не сомневаюсь, что если они понадобятся, то капитан Обри, встав на якорь в какой-нибудь укромной бухте, получит свою долю. Вот занимательное размышление над гражданским долгом - его требования ослабляются пропорционально возведенному в квадрат расстоянию до суши. Тихий дуврский рыбак, всегда готовый помочь торговому судну в беде, в Карибском море становится морским волком, настоящим пиратом. И на борт корсара он поднимается с ясным пониманием, что именно так и произойдет.

В комнату вошли два члена клуба, уселись на дальний диван у окна, и сэр Джозеф продолжил:
- Я думаю, что эти размышления вам приходили в голову десяток раз. Но я хотел бы сообщить кое-что более интересное, и поскольку морось вроде бы прекратилась, мы можем прогуляться по Грин-Парк. У вас достаточно прочные ботинки? Чарльз одолжит нам зонт на случай дождя.

Дождь действительно возобновился, и под совершенно конфиденциальным куполом зонта, по которому мягко барабанили капли, сэр Джозеф пояснил:

- То, о чем я хочу рассказать, пока что неопределенно и отрывочно, и сейчас у вас столько всего на уме, что я рискну побеспокоить вас всего лишь одним-двумя наблюдениями. Во-первых, напомню: когда вы только вернулись с Южного моря, я рассказывал, что от перемен в департаменте разит если и не крысой, то уж точно мышью. Но это взаправду крыса, и она выросла до чудовищных размеров. То, что с виду казалось обыденной, хотя и бессовестной борьбой за власть, влияние, покровительство и доступ к бюджету секретной службы, сейчас мне и некоторым моим друзьям видится в свете измены. Не то, чтобы тут не было следов мошенничества - вовсе нет. Один из векселей, возвращенных вами с "Данаи", был не так давно предъявлен к оплате в Стокгольме, а затем внезапно отозван. В детали углубляться не буду, но мои подозрения это полностью подтверждает. Более того, сделку попытались совершить таким образом, чтобы уничтожить вас.

- Тем лучше.

- Я тоже рад, потому что, пока ситуация не прояснится, мои друзья не могут двигаться дальше. Под друзьями я имею в виду уже упоминавшихся джентльменов из других разведслужб. Могу ли я поинтересоваться, как вы относитесь к независимости, скажем, Чили или Перу?

- Полностью поддержу и тех, и тех. Как вам известно, я всегда считал кастильское управление Каталонией тиранией, лишь самую малость уступающей бонапартовской. Их деяния в Южной Америке еще хуже - бессердечная, тупая эксплуатация народа и страны вместе с самой отвратительной формой рабства. Чем скорее связь между Испанией и Америкой прервется, тем лучше.

- Надеялся, что вы скажете нечто подобное. Такой же точки зрения придерживаются некоторые южноамериканские джентльмены. Можно назвать их аболиционистами. Некоторые из них смешанного индейско-испанского происхождения. Сейчас они находятся в Лондоне и обратились к нашему правительству за поддержкой.
Стивен и Блейн разделились, чтобы обойти лужу на дорожке, и когда они снова встретились, сэр Джозеф продолжил:
- Едва ли вас удивит, что наше руководство предпочло бы видеть несколько независимых государств в этой части мира, а не единую и потенциально опасную империю. Очевидно, в открытую ничего сделать нельзя. Невозможно, например, послать военный корабль в помощь потенциальным повстанцам. Но правительство может предоставить различные формы тайной поддержки, может с одобрением посмотреть на полностью неофициальную экспедицию. И хотя, вероятно, сейчас еще не время, но меня вполне могут попросить с этим обратиться к вам. Я прекрасно понимаю, что все это не может возбудить в вас такие же чувства, как независимость Каталонии. Но когда предложение витало в воздухе, я размышлял над возможностями, удивительным сочетанием возможностей для естествоиспытателя и, если так можно выразиться, прирожденного освободителя.

- Вы слишком добры. Но действительно, возможности открываются великолепные, лучше чем даже у Гумбольдта [*]. В иное время мое сердце отстучало бы "Все по местам" от таких перспектив, но сейчас...

- Конечно же, конечно. Я имел в виду только самую общую картину, хотел узнать - будете ли вы в принципе против или в конце концов эта возможность реализуется. Дождь усиливается, не вернуться ли нам? В любом случае, в следующие полчаса нужно переодеться, а надевать шелковые чулки на мокрые ноги неприятно и даже опасно. Они должны высохнуть сами, полотенце не даст нужного результата.

- Зачем, ради всего святого, мне нужно переодеваться?

- Мы обедаем с сэром Джозефом Бэнксом на площади Сохо вместе с дюжиной других джентльменов. Там будет Донован [*].

- Буду очень рад повидать мистера Донована, - заверил Стивен, проведя рукой по лбу. Перед рааставанием он спросил:
- Позволите ли мне неделикатный вопрос? Тот вексель, который пытались обналичить, появился не из очевидного источника в Адмиралтействе?

- Нет, нет. Определенно нет, я бы вам сразу сказал. Натан еще не раскрыл все детали предложения, а дальше и не зашло. Документ не покидал Англию, да и предложение отозвали, будто его автор счел риск чрезмерным. Но в этом замешан один из дипломатических курьеров. Ясно, что инициатива шла от кого-то сверху и в другом министерстве. Боюсь, будет чрезвычайно сложно загнать этого субъекта в угол.

Перед поездкой на торги Стивен Мэтьюрин нанес последний визит Лоуренсу. Адвокат выглядел постаревшим, усталым и разочарованным.
- По правде, Мэтьюрин, очень трудно помочь вашему другу. Когда я предположил, что в связи с неприятной природой некоторых свидетельств ему не стоит присутствовать на процессе, он сразу же ответил с оскорбительно-знающим выражением лица, будто мне нельзя доверять защищать интересы клиентов, что он предпочитает видеть все своими глазами. Большее вывело бы его из себя, и мы вежливо расстались только благодаря присутствию его прелестной жены. Гораздо более прелестной, чем он заслуживает, да и более умной.

- Вам нужно принять во внимание, что я немало времени потратил на подрыв его уверенности пусть и не в законе, но в судах и законнниках.

- Но не в его же собственном адвокате, черт побери! Это называется преступным избытком усердия. - Лоуренс отвернулся и громко чихнул. - Простите меня. Вам не случалось чувствовать себя дьявольски раздражительным поутру?

- Я дьявольски раздражителен почти каждое утро, но особенно когда простужаюсь, или, Боже упаси, подхватываю грипп. Дайте я ваш пульс проверю.

- Нет, нет, благодарю. Я только что проходил мимо Падди Куинна. Он сказал "ничего страшного" и выписал бутыль лекарства. Я поздно лег, ничего страшного.

Стивен не считал за человека этого хвастливого шарлатана и конокрада Куинна, но врачи должны соблюдать хотя бы видимость приличий между собой, поэтому он промолчал.

Дважды прочистив нос и порывшись в бумагах на столе, Лоуренс спросил:
- Кто этот мистер Грант, которого они собираются вызвать? Флотский?

- Пожилой лейтенант, сейчас уже, наверное, уволенный по старости. Когда-то давно у него был определенный опыт плавания в Новую Голландию, или Австралию, если вы так предпочитаете. Джеку Обри приказали отвести туда "Леопард", и Гранта назначили на корабль. Но по пути ужасный старый "Леопард" напоролся на айсберг в высоких южных широтах. Мистер Грант решил, что корабль утонет, и покинул его на лодке вместе с несколькими придерживавшимися того же мнения матросами. Обри остался со своим кораблем, отвел его на отдаленный и, добавлю, восхитительный остров, починил "Леопарда" и привел к месту назначения - в так удачно названный нашим Бэнксом Ботани-Бэй. Грант выжил, но его так никогда и не повысили. Виной этому он считает зловредность Джека Обри. Написал множество клеветнических писем на эту тему и даже несколько памфлетов, в которых обвиняет Обри во всех видах нечистоплотности. Бедняга не совсем психически здоров.

- Понимаю, - сделал пометку Лоуренс.

- Вы выглядите мрачным.

- Конечно. Утверждения против человека, сделанные его врагами, всегда кажутся более убедительными чем те, что делаются в его поддержку друзьями. Господь свидетель, обвинению удалось наскрести полно врагов и обратиться со злыми намерениями почти ко всем, кто с ним встречался. Кстати, он не может же взаправду быть отцом черного католического священника?

- Молодой человек - не священник. Он только церковный служка, а незаконнорожденный не может продвинуться выше без особой милости.

- Экзорцист, псаломщик, священник - все одно и то же, поскольку он католик. Представьте себе, какое впечатление это произведет на судью - сурового пуританина, агрессивного противника равных прав для католиков и вест-индского рабовладельца. Квинборо - многословный судья, он не в состоянии избавить суд от чтения морали на подобные темы. Это одна из причин, почему я хотел пощадить Обри и предложил остаться в стороне.

- Вероятно, вы ошибаетесь в своем подзащитном. По его веселой, розовощекой, сытой внешности такого не скажешь, но в действительности он своего рода стоик. Силу духа он ценит превыше всех добродетелей. Раз уж привязан к столбу, то должен пройти через все. Но скажите, разве можно не явиться в суд по собственному почину? Не сочтут ли это самовольной отлучкой?

- Конечно, можно. Это же процесс в ратуше.

- И приговор выносится через посредника?

- А разве солиситоры Обри не разъяснили это даже для недалекого ума? Речь идет о преступлении средней тяжести, переданном суду королевской скамьи. Естественно, тут есть кое-какие аналогии с гражданским производством, и подзащитные могут быть представлены адвокатом, а не лично. Явиться необходимо только несколько дней спустя после вердикта, чтобы выслушать приговор.

- Что может быть более логичным или убедительным? Прошу вас, не забудьте для меня краткий отчет о ходе слушаний.

- Уже озадачил этим Толланда. Что еще? - пробрюзжал Лоуренс в сторону клерка.

- Прошу прощения, сэр, - обратился клерк с бутылкой и ложкой в руках, — но доктор Куинн велел принимать это ежечасно.

- Надеюсь, лекарство вам поможет, - пожелал Стивен, вставая. - Стоит порекомендовать и постельный режим. Вы выглядите совершенно разбитым.

- Если бы мне не пришлось после обеда защищать горемычного парнишку, я бы точно прилег. Но он украл часы в пять гиней и был пойман с поличным. Если мне не удастся убедить присяжных, что часы стоили меньше двенадцати пенсов, его приговорят к смерти. Все это - последствия долгой ночи, завтра пройдет. К тому же у меня есть микстура Куинна.

"К черту Куинна и его микстуру, - ругался Стивен про себя, пока наемный экипаж пробирался сквозь забитый Стренд. - Если бы я мог дать ему хорошую дозу дуврского порошка, то не нервничал бы так. Десять или даже пятнадцать гран замечательно бы помогли. Дувр. Доктор Томас Дувр [*] тоже ходил на приватире. Он разграбил Гуаякиль, если не ошибаюсь, врачу не пристало так себя вести, но, с другой стороны, он спас сотни две товарищей по плаванию во время вспышки чумы".

Поверхностные мысли Стивена занял этот предприимчивый врач и корсар, а в глубине он снова и снова размышлял о суде над Джеком, и в нем росла беспочвенная, но уверенная тревога.

От виноторговца на Сент-Джеймс-стрит он отправил в Маршалси дюжину бутылок "Эрмитажа", а от бакалейщика на Пикадилли - большой пирог, стилтоновского сыра и немного вареных в горшке анчоусов на закуску.

После этого подобрал Пуллингса у Флэдонга, и они отправились в "Скрещенные ключи", где их ждал экипаж.

- Вот что значит путешествовать со вкусом, - произнес Пуллингс, оглядывая привычную портсмутскую дорогу. - Я ни разу не ездил четверкой кроме того случая, когда капитан вез донесения. Я целиком за скорость и за славу. Проговорив всю дорогу, мы проезжали едва ли не десять миль в час. Но тогда ни разу не останавливались, чтобы поесть - перекусили хлебом и сыром - и большую часть пути капитан торопил форейторов, высунувшись из окна.

- Это единственный известный мне способ купить время, - ответил Стивен. - Мы тоже не будем останавливаться на обед. Планирую только остановиться в Портсмуте, чтобы увидеть капитана Дандаса - у меня для него письмо, и, возможно, повидать мистера Мартина, если еще будет светло. Думал также над тем, чтобы проехать через Эшгроу и подобрать Бондена и Падина, но сомневаюсь в том, что их вес и соответствующая потеря скорости сравнимы с их помощью на корабле. Что скажешь?

- Они очень пригодятся, сэр. Там мы скорее всего найдем лишь кучку расхлябанных береговых матросов, а чтобы побыстрее отвести посудину в Шелмерстон, нужно несколько хороших строгих старшин. Уверен, что капитан Дандас одолжит нам парочку, и они смогут приехать вместе с Бонденом почтовой каретой. В первый день они не понадобятся. Вначале можем сделать дело, поспешая как экспресс, а они догонят нас на следующий день, поняли?

- Это выход. Отличная мысль, Том Пуллингс. Но расскажи мне, пожалуйста - насколько это постыдно, приватирствовать? И что для слуха моряка менее оскорбительно - приватир или корсар?

- И то, и то не особо хорошо, но с тех пор как парень, о котором вечно рассказывает Моуэт - адмиральский внук, как же его...

- Байрон.

- Точно, Байрон, написал свою поэму, рискну предположить, что некоторые юнцы предпочтут называться корсарами. Но капитан наверняка предпочтет старомодное "каперский патент". Что же до позора, что ж, репутация у приватирства плохая, как и у содомии. Но я помню, как вы укоротили штурмана "Дефендера", когда он разглагольствовал, мол, их всех надо сжигать заживо, а не просто вешать. Как вы тогда сказали, что среди них много хороших, храбрых и одаренных людей. Точно так же и с приватирами. Некоторыми кораблями командуют по-флотски, так что разницу заметить сложно. Не хватает только вымпела и мундиров.

- Но в целом слово "приватир" используется на флоте с упреком, не так ли? Как ты думаешь, не будет ли командование одним из них совершенно невыносимым для капитана Обри? Имею в виду, если предположить, что его заставят уйти из флота.

- В прибрежных водах это может оказаться тяжелым испытанием, особенно при встрече с теми, кто его не любит. К сожалению, он тем или иным способом оскорбил немало завистливых, недостойных офицерского звания увальней. Любой зазнавшийся лейтенант, командующий тендером, может потребовать его подняться на борт и предъявить документы, а вдобавок и заставит подождать на палубе. Любой офицер на королевской службе может загрести себе его людей и сорвать экспедицию, если не повезет. Любое сварливое ничтожество с офицерским патентом может его осадить без права на ответ. Но далеко вне наших вод, у Мадагаскара, например, или у Мэна, он будет среди друзей. А если на ближайшей станции окажутся неадекватные командиры, он всегда может держаться в стороне. Никто в его классе или близких не в состоянии догнать "Сюрприз", пока капитан на мостике. Но даже в домашних водах это будет лучшим вариантом, чем умирать от тоски на берегу.

Оба некоторое время отстраненно наблюдали за движением на дороге, а потом Пуллингс произнес тихим, почти шепчущим голосом:
- Доктор, какова вероятность того, что капитана, как бы это лучше сказать, аннулируют?

- Мое мнение не стоит потраченного на него дыхания. Я совершенно ничего не знаю о законе, но хорошо помню, что Библия сравнивает человеческое правосудие с нечистым женским тряпьем - quasi pannus menstruate [*] - и слабо верю в то, что правда - надежная защита в этом мире.

- А я боюсь, что его могут поймать на подделке судовой роли.

- На подделке судовой роли, Томас?

- Есть такая практика, что сыновья друзей записываются в судовую роль, чтобы прибавить им мореходного стажа, пока они на самом деле дома, все еще за юбки цепляются или учатся в школе. Когда такой парень сдает лейтенантский экзамен, он может предъявить подтверждение того, что пробыл в море полные шесть лет. Все так делают - полдюжины капитанов могу назвать с лету. Но если какая-нибудь зловредная уродливая швабра скажет под присягой, что мальчик ни разу не появлялся на общем смотре, тогда тебя уволят со службы, будто бы ты взаправду подделывал судовую роль - имею в виду, вносил несуществующих людей в списки, просто чтобы получать на них жалованье и провиант.

- Но это, конечно же, чисто военно-морское обвинение, ведь так? А процесс сугубо сухопутный: подделка судовой роли не влияет на Биржу.

- Не знаю точно. Но капитан Дандас нам расскажет.

Капитана Дандаса, тем не менее, не было видно на оживленном квартердеке "Эвридики", когда Стивен поднялся на борт. Вахтенный офицер ни в коей мере не был уверен, что тот окажется свободен.

- Возможно, вы будете так добры, что упомянете мое имя. Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин

- Очень хорошо, - холодно ответил лейтенант, позвал мичмана и ушел, оставив доктора одного.
Флот в целом любил аккуратных, опрятных и прилично одетых посетителей. Стивен же некоторое время не брился, свернутый сюртук часть дороги он использовал как подушку - теперь тот был странно измятый и пыльный, а бриджи на коленях развязались. Но все это не повлияло на приветствие капитана Дандаса. Он выбежал из своей каюты, одетый в штатское, и воскликнул:
- Дорогой Мэтьюрин, как я рад, что меня задержали еще на пять минут, иначе вы бы меня не застали. Мне нужно в город.

Он отвел Стивена вниз, обеспокоенно расспросил о Джеке Обри, отмел идею о поддельной корабельной роли как неуместную. Его интересовало мнение Мэтьюрина о процессе - была ли серьезная опасность с точки зрения штатского?

- Глядя со стороны, мог бы сказать - нет, но бросив взгляд на лицо адвоката и припомнив несколько процессов с сильной политической подоплекой, я боюсь за исход дела. Настолько сильно боюсь, что еду покупать "Сюрприз".

- Господи, правда? - воскликнул Дандас, сразу сообразивший, в чем дело.

- Но, знаете ли, - усомнился он, глядя на Стивена, - как частный военный корабль он обойдется недешево.

- Так мне и объяснил один выдающийся человек в Адмиралтействе, но все же план осуществим. Сможете ли вы одолжить пару способных матросов, чтобы помочь отвести "Сюрприз" в Шелмерстон? Они могут приехать почтовой каретой вместе с Бонденом и моим слугой, пока мы с Томом Пуллингсом отправимся вперед в экипаже, дабы совершить сделку.

- Немедленно организую команду. Аукцион же завтра, если не ошибаюсь? Господи, да у вас нет ни минуты лишней. Если хотите добраться до места засветло, вам нужно отправляться немедленно. Давайте отвезу вас на берег. Мой баркас уже у борта, и как только отдам приказ насчет ваших людей, можем отчаливать. Вы не должны опоздать на торги ни при каких обстоятельствах. Как я рад, что с вами Том Пуллингс! Если бы вы поехали один, я бы обязательно отправился с вами, защитить от мелей и акул. Покупка корабля требует специальных знаний, как и ампутация ноги, а то и двух. А мне совершенно необходимо в город, увидеть юную особу, о которой я рассказывал. Буду у Дюранта...

- Не у брата?

- Нет. Мы с Мелвиллом не общаемся. Нельзя оскорблять чужих детей или их мать, не получив ответного удара. Я буду там, и когда вы вернетесь. Пожалуйста, не забудьте мне рассказать, как все пройдет, ладно? Вы же не собираетесь присутствовать на процессе?

- Не собираюсь, если меня не вызовут как свидетеля на третий день.

- Нет-нет - покачал головой Дандас. - Там будут, без сомнения, разгребать кучу навоза. Возможно, я все же спрячусь в коридоре и явлюсь в последний момент, дабы разделить радость. Не забудете передать наилучшие пожелания Тому Пуллингсу?

Для своих целей Стивен не мог бы найти союзника лучше, чем Том Пуллингс.

Они вышли из трактира под очистившееся после дождливой ночи небо и отправились к причалу по сверкающей мостовой. Снова и снова Том отвечал на "Капитан Пуллингс, сэр, доброго вам дня" или другие приветствия подобного рода. В городе его хорошо знали и явно уважали. Стивен заметил, что с приближением к морю капитан Пуллингс взрослеет на глазах. Тот парнишка, которого доктор некогда знал, снова ненадолго взял верх, когда они завернули за угол и на дальнем причале длинной гавани увидели "Сюрприз", освещенный ясным морским светом под высоким, нежно испещренным облаками небом, словно позирующий для портрета.
- Вот он, - воскликнул Пуллингс, - вот он! Разве не прекраснейшее зрелище из всего виденного вами?

- Безусловно, - подтвердил Стивен. Даже с его бездонно-невежественной точки зрения "Сюрприз" выделялся среди остальных кораблей, как чистокровный конь в табуне ломовых лошадей.

Но помимо полного энтузиазма возгласа Пуллингс, ведущий Стивена к ступеням, показывал себя суровым, очевидно способным офицером с огромным авторитетом. Лондонская робость практически слетела к тому моменту, когда лодка везла их в дальний конец гавани, и Стивен понимал: Том справится с любым коммандером во флоте, не говоря уж о сборище оценщиков списанных кораблей, работников судоразборных верфей, аукционеров и тому подобных.

С уровня моря фрегат, казалось, не изменился, и даже доктор Мэтьюрин узнал бы его громоздкую грот-мачту с ее специфичным наклоном и плавные обводы с расстояния в милю или даже больше. Но насколько же все отличалось на борту! Знакомые палубы, кают-компанию, даже капитанскую каюту заполонили торговцы разного рода, а поскольку планировалась также продажа трофейного американского китобоя, то на всех них была старая засаленная одежда. Это делало их разнюхивающие, оценивающие, словно они покупали лошадь, а не корабль, движения еще более оскорбительными для предвзятого наблюдателя.

Некоторые подходили к Пуллингсу и разговаривали с ним тихим доверительным тоном, предлагая разделить отдельные части корабля, чтобы избежать ненужного соревнования - разделить к выгоде всех заинтересованных.

Пока Том разбирался с ними - жизнерадостно, решительно и уверенно, Стивен впал в задумчивость, с рукой на тощем животе в несколько наполеоновской манере.

Под рукой, тускло-желтым жилетом и сорочкой покоилась пачка хрустящих новых купюр Банка Англии, с военным кораблем в маленьком компасе прямо с Триднидл-стрит, и некоторое время доктор наслаждался хрустящим ответом на давление пальцев.

Но его разум почти полностью занимали мысли о Диане: удовольствие, которое она получала от аукционов, бесхитростный восторг, оживляющееся лицо и сверкающие глаза, неспособность сидеть спокойно или молчать, купленная как-то по ошибке библиотека по кальвинистской теологии, четырнадцать напольных часов. Хотя Стивен машинально и уделял немного внимания предварительным переговорам и первым ставкам Пуллингса, его разум погрузился в такие пучины, что отчетливый образ Дианы в дверях аукционного дома Кристи с высоко поднятой головой и триумфальной широкой улыбкой не рассеивался до тех пор, пока молоток аукциониста не совершил решающий удар, и Пуллингс не поздравил его с покупкой.

- Храни вас Господь, доктор! - восхитился он, когда покончили с формальностями, и они снова поднялись на палубу - Подумать только, вы - владелец "Сюрприза"!

- Внушительная мысль, - ответил Стивен. - Но не думаю, что останусь его хозяином надолго. Надеюсь, что встречу мистера Обри счастливым и на свободе, готовым забрать корабль из моих рук. Хотя я и очень люблю "Сюрприз", мой плавучий дом и убежище.

- Эй вы, сэр, - закричал Пуллингс, схватившись за кофель-нагель. - Оставьте трос в покое.

- Я только смотрел, - оправдывался береговой матрос.

- Рекомендую ступить на сходни, как только сможете, - посоветовал Пуллингс, подошел к борту и окликнул лодку. - Джоспин, будь добр, позови своего брата. Нужно отбуксировать нас на якорную стоянку до того, как обдерут весь стоячий такелаж и утащат мачты. Господи, сэр, - это уже относилось к Стивену, - как бы мне хотелось уже сейчас видеть здесь Бондена и его отряд. Даже на якоре, посреди гавани, у меня только одна пара глаз.

Он схватил ведро и с восхитительной ловкостью вылил воду из него на каких-то мальчишек, которые на плоту из ворованных досок пытались отодрать кусок медной обшивки с носа:
- Ах вы мелкие сукины дети, адовы засранцы, - прокричал он, - еще раз увижу - отправлю на виселицу! Нет, сэр, раз аукционеры ушли, то мы кажемся честной добычей. Чем раньше встанем на якорь, тем лучше, да и тогда...

- Ты же планируешь отойти от берега, как я понимаю? От причала?

- Именно так, сэр. В середину гавани.

- Тогда я сойду на берег прямо сейчас, по этому надежному мостику, а точнее трапу. Поскольку на середине гавани придется спускаться в лодку, а это мне не всегда удается легко. Ты мог заметить.

- Вовсе нет, вовсе нет, сэр, - заверил Пуллингс. - Каждый может слегка оступиться.

- К тому же мне нужно немедленно возвращаться. Мистер Лоуренс может пожелать вызвать меня как свидетеля на третий день, так что нельзя терять ни мгновения.

Экипаж действительно не терял ни мгновения. Погода была все время мягкой, и элегантная черно-желтая карета уверенно мчалась на север остаток дня и всю ночь, не испытывая недостатка ни в сменных лошадях, ни в усердных форейторах. На Сент-Джеймс-стрит она доставила Стивена так рано, что осталось время позавтракать, пригласить парикмахера, чтобы тот его побрил и напудрил парик, надеть хороший черный костюм и новый шейный платок и спокойно сесть в наемный экипаж до Сити.

Времени хватало, и Стивен не волновался ни когда они попали в замерший поток экипажей со своей стороны Сент-Клемент, ни когда наконец добрались до ратуши. Его обеспокоило, что зал суда был полон законников, спорящих по совершенно непонятному делу, но точно не касающемуся Джека Обри или Биржи. Доктор много слышал о затягивающихся процессах и некоторое время предполагал, что дело Джека по какой-то причине отложено - будет слушаться позже, может быть, после обеда.

Стивен сидел, созерцая лорда Квинборо - тяжеловесного, угрюмого, разочарованного человека с бородавкой на левой щеке полного малоэмоционального лица. Судья обладал громким, монотонным голосом, который постоянно повышал, прерывая того или иного защитника. Стивену редко доводилось видеть столько самодовольства, заскорузлости и недостатка сочувствия под одним париком. Он попытался понять суть дела, одновременно высматривая солиситоров Джека, его защитника или их клерков. Но со временем его стала одолевать тревога - текущий процесс очевидно затягивался надолго. Он подошел на цыпочках к двери и поинтересовался у служителя, здесь ли должен проходить процесс над капитаном Обри?

- Мошенничество на Бирже? Так он закончился еще вчера. Приговор огласят в начале следующей недели, Выиграли ли его? Нет, вовсе нет, - ответил тот.

Стивен совершенно не знал Сити. Наемных экипажей не было, и пока он спешил сквозь суетливую толпу в направлении, как он надеялся, к Темплю, он, похоже, проходил мимо одной и той же церкви снова и снова. Дважды он попадал к воротам Бедлама. Его стремительный поход стал похож на ночной кошмар, но на четвертый раз на Лав-лейн (именно Лав-Лейн вводила его все время в заблуждение) Стивен набрел на бездельничающего носильщика, который отвел его к реке. Здесь доктор нанял лодку, и поскольку прилив был в его пользу, лодочник довез его до ступеней Темпля быстрее, чем Стивен шел от ратуши до Бедлама.

В кабинете Лоуренса выяснилось, что адвокат болен и прикован к постели, но оставил сообщение для доктора Мэтьюрина. Протокол суда переписывается набело и будет готов завтра, но если доктор Мэтьюрин не боится инфекции, то мистер Лоуренс рад видеть его дома, на Кингс-Бенч-роу.

"Добросовестно желает видеть" - вот, возможно, более точное выражение. Когда Лоуренс приподнялся в постели и стянул с головы ночной колпак, то выглядел совершенно разбитым. Немалую роль сыграли слезящиеся глаза и текущий нос, очевидная головная боль, першение в горле и высокая температура, но его разгромили и как юриста, и как человека.

- Вы, конечно, знаете результат? Обри и все обвиняемые признаны виновными. Полный протокол вы получите завтра, так что сейчас я расскажу лишь главное. - Он закашлялся. - Насколько вспомню. - И снова принялся хрипеть, тяжело дышать и чихать. - Простите меня, Мэтьюрин, мне плохо. Ничего не соображаю. Пожалуйста, передайте вон ту чашку.
Когда Лоуренс отпил лекарство, он продолжил:

- Помните, я предлагал вам немного спустить с небес на землю представления Обри о законе, или, точнее, об исполнении правосудия? Ну, даже если бы вы говорили на языке ангелов, то не достигли бы в этом большего успеха, чем Квинборо и Пирс. Резня, настоящая резня, Мэтьюрин. Затяжная, хладнокровная, целенаправленная резня. Доводилось мне видеть довольно гадкие политические процессы, но не до такой степени. Даже не мог представить, что правительство считает генерала Обри и его друзей-радикалов столь важными, или что оно приложит такие усилия, дабы атаковать их и признать виновными.

Лоуренс снова закашлялся, выпил другую микстуру и, обхватив голову обеими руками, попросил прощения:

- Боюсь, мой рассказ окажется прискорбно несвязным. Как я уже говорил, на стороне обвинения выступал Пирс. Строил из себя мужественного молодого человека, подмигивал судье - но, тем не менее, очень хорошо выступал, должен признать, очерняя всех обвиняемых. Выставить биржевых мошенников сворой плутов оказалось нетрудно, он их разнес вдребезги. Но все это будет в протоколе, а нас волнует Обри. Пирс за него принялся с неожиданной стороны, хотя, наверное, я должен был предвидеть подобное, не будь столь тупоумным в тот день и посмотрев внимательно на присяжных. Все как один - торговцы или банкиры, столь меркантильное сборище, какое только можно пожелать. Пирс убеждал присяжных, с судьей-то проблем не возникло бы. Пирсу не нужны уроки патриотизма, никто так не уважает королевский флот. Капитан Обри - заслуженный моряк, Пирс этого отрицать не собирался и очень сожалел, что его долг заставляет выступать обвинителем. Рад был бы видеть Обри на полуюте фрегата, чем в текущем несчастном положении. Но вся эта выдающаяся, довольно-таки выдающаяся карьера оказалась не без изъянов. Потеряны три корабля суммарной стоимостью забыл сколько тысяч, имело место несколько военных трибуналов. Более того, хотя Пирса не нужно обвинять в попытке принизить заслуги, нужно отметить: все это не волонтерство. Капитану Обри платили не только значительными денежными суммами, бесплатным жильем и прислугой, но и блистательными наградами, медалями и орденскими лентами. О Господи! Молю, передайте мне носовые платки.

Лоуренс сморкался и сморкался, прикладывая сухой батист к покрасневшему болезненному носу. Собравшись с силами и духом, он продолжил:

- Рассказываю я не в должном порядке. Это просто основные пункты, которыми он убеждал присяжных в своих речах, уликами, при перекрестном допросе или в ответах. Я опротестовывал многие его заявления и большую часть неприемлемых для рассмотрения по существу свидетельств, иногда даже Квинборо приходилось меня поддерживать. Но ущерб все равно наносился - мнение присяжных изменяли и неподтвержденные заявления, и слухи, и неверные выводы из фактов. Стереть все это из их умов уже невозможно. Продолжу. Пирсу не нужно было рассказывать присяжным, что храбрость, естественный дар каждого британца - выдающаяся добродетель и один из столпов, вознесших британцев над другими народами. Но она необязательно ведет за собой другие добродетели. Джентльмены могут подумать, что имел место как минимум недостаток утонченности, если не верности принципам, в капитане, принимающем негра как почетного гостя на борту корабля его величества. Тем более, что негр - не только плод преступной связи капитана с черной женщиной, но и папистский священник, противостоящий господству его величества. Но, конечно, капитан Обри может разделять взгляды своих сообщников-радикалов на папистов, он также может поддерживать предоставление прав католиков. Имел место также совершенно неприятный вопрос плавания под чужими флагами. Можно подтвердить выписками из судовых журналов и многими другими свидетельствами, что капитан Обри постоянно ходил под чужим флагом, и любая попытка защиты отрицать это обречена на постыдный провал. Пирс не имеет ничего против чужих флагов на войне, хотя для штатских людей, для прямодушных городских предпринимателей, звучит это мерзко. Бессмертный Нельсон не устремился на врага при Трафальгаре под чужим флагом, он уверен. Не может ли привычка плавать под чужим флагом - капитан Обри приказывал поднимать их сотни или даже тысячи раз - перейти и на гражданскую жизнь? Вот зачем Пирс постоянно возвращался к этой теме. Разве мнимый мистер Палмер - не продолжение той же стратагемы? Капитан Обри нажил приличное состояние на призовых выплатах, трюками или, можно сказать, стратагемами подобного рода. Он сделал несколько очень опасных вложений, которые могут привести к его банкротству. Ему совершенно необходима крупная сумма денег, он высаживается в Дувре с картельного судна, делит экипаж с незнакомым джентльменом - и вот его чужой флаг готов Утверждается, что так называемый Палмер обманул его - вся вина перекладывается на бедного мистера Палмера. Но по правде, господа, так не пойдет. Невозможно переложить ношу на плечи несуществующего мистера Палмера. Его можно назвать несуществующим, потому что юридическая максима гласит "de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio" [*]. Это всего лишь вымысел в некоем заговоре, родившийся из невинного неизвестного джентльмена, которому довелось быть соседом капитана в экипаже. Можно доказать, что этот джентльмен существует, и мои ученые друзья ревностно вызовут полдюжины конюхов и служанок. Но даже следов доказательства нет, чтобы связать с мифическим Палмером или этим позорным и опасным заговором.

- Как все это воспринял Джек Обри?

- Поначалу внимательно слушал и даже передал мне несколько записок по поводу использования чужих флагов в море, но потом ушел в себя - сидел угрюмо и неподвижно, но разумом в другом месте. Однажды, когда Пирс совсем уж разошелся, Обри взглянул на него - без злости, но с таким беспристрастным презрением, что обвинитель сбился с мысли, перехватив его взгляд при попытке заявить, будто воины необязательно столь же хорошие граждане, как торговцы. В это время какой-то моряк воскликнул "Ну ты и чертов педераст", и его вывели. Не знаю, специально ли клерк Пирса его подсунул, дабы показать, какой моряки паршивый, неуравновешенный народ, но эффект на присяжных он возымел. Тем временем Пирс ушел от скользкой темы и переключился на обычные банальности об опасных целях и связях радикалов - анархия, церковь и так далее, а потом - на невероятно подробный и сложный рассказ о делах на Бирже после прибытия Обри в Лондон. Еще раз Обри проявил какие-то эмоции, когда брокер его отца, выступивший свидетелем обвинения, поклялся, что Обри дал понять: грядет мир, может, и немногословно, но довольно ясно. Капитан выглядел действительно опасным, и его глаза сверкали, когда я поджаривал того типа на перекрестном допросе, но во время длинных-предлинных речей других юристов, постоянно прерываемых судей, он будто бы в море уставился. Не то чтобы я много на него смотрел - проклятый грипп усиливался, и приходилось тратить все силы просто на то, чтобы сосредоточиться на текущих вопросах. Уже давно зажгли лампы, их сияние меня так слепило, что я собственные записи едва мог разобрать, а от запаха тошнило. А свидетели обвинения все шли и шли. Перекрестный допрос я вел плохо, пропуская несоответствия, путая числа и упуская возможности. Подобные вещи нужно делать ударом на лету, знаете ли. Защитники других обвиняемых справлялись не лучше, а Пирс гарцевал, свежий как с утра, с мелочными личными ухмылками. Все шло в его пользу, и это стимулировало.

- Глотнете сиропа? Вы ужасно хрипите

- Будьте так добры. На процессе было еще хуже. - Бедняга Лоуренс некоторое время часто, по-собачьи, дышал, а потом продолжил: - Но даже у Пирса свидетели кончились, он закрыл свою папку, и мы начали шарить в поисках своих бумаг. Начали в девять утра, а уже пробило полдесятого ночи, даже и речи не было о продолжении. Но сквозь приступ чихания я услышал, что старый дьявол требует продолжать. "Хотел бы услышать начало вашего выступления, - заговорил он, - и приступить к делам обвиняемых, если возможно: некоторые джентльмены, выступающие как свидетели, не могут без огромных неудобств для общества присутствовать завтра". Полная чушь, и мы выразили протест. Защитник Каммингса, Маул, заявил, что очень тяжело заслушивать дела обвиняемых так поздно, а потом дать Пирсу возможность отвечать на свежую голову - мы были вынуждены вызвать нескольких свидетелей, так что он снова получит право голоса и последнее слово перед заключительной речью.

- Я считал, что в таких делах есть строгие правила.

- На арене тоже были правила. Каждому гладиатору давали меч, но если предстояло драться с Калигулой, то меч оказывался свинцовым. А судья - император на своем процессе. Заставил нас продолжать. Помню, как слушал Маула - начал он неплохо, но потом бормотал и повторялся, да еще и путался в цифрах. Пока слушал, я думал, что скажу на две трети спящим и целиком чувствующим отвращение к делу присяжным. За Маулом последовал Петти по двум другим обвиняемым. Говорил он еще хуже и дольше: Квинборо большую часть дремал. Когда я встал, но нет, не буду - слишком болезненно. Пытался взывать к разуму - не помогло, пытался вызвать к чувствам, к победам, ранам, репутации - не помогло. Я почти охрип и едва ли мог последовательно мыслить. Упор сделал на том, что Обри не продавал на подъеме рынка в отличие от других и закончил совершенно искренне: "Самым болезненным моментом в моей жизни станет тот, если я сегодня обнаружу, что лавровый венок, возложенный полной опасности и почета жизнью, окажется сорван вашим приговором". Но и это не помогло - немногие бодрствовавшие присяжные пялились на меня, как треска на столе. Когда я сел, разрушив дело, часы показывали три утра. Мы заседали восемнадцать часов, и в конце концов Квинборо объявил заседание закрытым без заслушивания наших свидетелей.

- Восемнадцать часов. Иисус, Мария и Иосиф!

- Да, а утром в десять мы снова были там. Чувствовал я себя так, что едва мог ковылять или хрипеть. Свидетели защиты много времени не отняли. Мои предоставили только блестящий послужной список Обри, который и не оспаривался. Хотя лорд Мелвилл говорил уверенно, его слова слабо подействовали на присяжных - мало кто из них знает, кто такой Первый лорд. Не нужно вообще их было вызывать - когда наши свидетели закончили свое выступление, Пирс взял ответное слово, и ему противопоставить было уже нечего. Хорошее ответное слово: он понимал присяжных, уже в общем-то проснувшихся и открытых для простых, повторяющихся аргументов. Вначале он в клочья разорвал наши речи - это оказалось нетрудно, а потом напирал на свои тезисы: нужда Обри в деньгах, внезапно открывшаяся возможность, сделки сразу по прибытии в Лондон, запустившие в оборот миллионы и затронувшие всех присутствующих, и конечно, очевидное признание вины сбежавшими обвиняемыми. Потом лорд Квинборо подытожил результаты - это заняло три часа.

- Это судья с бородавкой на лице, которого я утром видел в ратуше?

- Да

- Он вообще разумный человек?

- Когда-то был им. Редко становятся судьями без достаточного ума. Но как и многие другие, на своей должности он поглупел, стал тупым, своевольным, заносчивым и невыносимо самовлюбленным. На этот раз он приложил экстраординарные усилия, призвав все свои способности - он же громогласный тори, шанс разгромить радикалов для него сладкий нектар. Пусть он увяз в невыносимых банальностях и повторах, но целей своих добился.

Еще один приступ кашля, чихания и общей слабости овладел Лоуренсом. По его завершении Стивен устроил адвоката на взбитых подушках, и последний едва слышно прошептал:
- Не буду вдаваться в детали, прочтете протокол. Но в отношении Обри это был самый печальный итог, какой я когда-либо слышал. Квинборо счел всех обвиняемых виновными, засунул Обри в общую кучу, пропустил все аргументы в его пользу или лишь слегка затронул их с очевидным скепсисом и подчеркнул каждую неблагоприятную деталь.

Он практически приказал судьям вынести обвинительный приговор. Когда они удалились, я написал Обри записку, посоветовав готовиться к худшему. Он кивнул - полностью держал себя в руках, угрюмый, но не потрясенный или растерянный. Его не потрясло, и когда присяжные, вернувшись где-то час спустя, вынесли вердикт "Виновен". Он пожал мне руку и поблагодарил за усилия. В ответ я едва ли выдавил хоть слово. Увижу его снова на оглашении приговора двадцатого числа.

- И каково же будет наказание, как думаете?

- Надеюсь, искренне надеюсь, что всего лишь штраф.

Глава девятая

Сквозь морось едва лишь начал пробиваться свет утра, а свечная фабрика неподалеку уже начала выбрасывать в воздух одуряющую вонь. Промокшая толпа жен, детей, друзей и слуг скопилась у ворот Маршалси.

За несколько минут до открытия пришла София Обри, ступая по грязи башмаками с толстой деревянной подошвой.
- Стивен, вот ты где! Как я рада тебя видеть! Но как ты рано, и какой мокрый, - уставилась она на доктора. - Надень же шляпу! Не хватает только голову намочить вдобавок, храни Господь. Встань под моим зонтом и возьми меня под руку.

- Я особенно хотел увидеть тебя до того, как ты пойдешь к Джеку. Но в спешке ошибся часом. Никогда не могу точно определить, который час.

Ворота с обычным скрипом распахнулись внутрь. Люди следовали привычными путями, но долговая сторона открывалась на полчаса раньше остальных, и Стивен повел Софию в кофейню, где они устроились в пустынном углу.

- Ты выглядишь довольно усталым и мокрым. Дай мне пальто, Стивен. - Она повесила его на спинку скамьи просушиться. - Боюсь, дорогой, ты не слышал никаких хороших новостей. - И, не дождавшись ответа, попросила: - Пожалуйста, кофе, горячий и очень крепкий, миссис Годби, пару булочек и два яйца всмятку для джентльмена.

- Именно. Мне пришлось путешествовать без остановок в надежде, что эти тяжкие труды заслужат одобряющее слово. Действительно, один серьезный человек намекнул, что тюремного заключения можно будет избежать. Но все остальное мрачно. Лоуренс мне объяснил, что новый процесс невозможен: поскольку все так называемые заговорщики включены в приговор и признаны виновными, апелляцию должны тоже подавать все. Все или никто. Ввели новое правило.

- Как же я ненавижу юристов! - воскликнула София с мрачнеющим взглядом

- Вот и всё с апелляцией. Что же до приговора, мне говорят все, к кому я обращался, что "они не могут изменить ход правосудия".

- К черту правосудие, - ругнулась София с интонациями кузины Дианы.

- И хотя именно этого я от них и добивался, больше я пытался сломать обычай - в смысле предотвратить исключение Джека из списков флота. Если офицер виновен, точнее признан виновным в позорном преступлении, его имя автоматически вычеркивается. Это не закон, а обычай. Сила его такова, что, как принц Уильям заверил меня совершенно честно и со слезами на глазах, ни он, ни Первый лорд ничего поменять не может. Власти хватит только у короля, или в данном случае у регента. Он в Шотландии, да и в любом случае, я ему известен лишь как друг его брата - а они сейчас не ладят. Так что я отправился в Брайтон повидаться с его женой.

- С женой, Стивен?

- Она известна как миссис Фицгерберт.

- Разве они женаты? Я думала, она... она... католичка.

- Конечно, они женаты. У нее есть письмо от Папы с подтверждением того, что церемония имеет силу и что она его законная жена. Чарльз Уэлд мне показывал этот документ. Я хорошо с ним знаком, он двоюродный брат ее первого мужа, священник из Испании. Приняла она меня очень тепло, но только потрясла головой: сейчас влияния у нее почти не осталось, да и в любом случае она сомневается, можно ли что-то сделать. Она все равно посоветовала мне повидать леди Хертфорд. Этим я и собираюсь заняться. Послушай, София, апелляция к регенту - дело небыстрое, как я выяснил, если из этого вообще что-нибудь выйдет. Тем временем "Сюрприз" выкуплен. Планируется, что он станет частным военным кораблем. Сейчас он в Шелмерстоне под командованием Тома Пуллингса. Он сообщает, что отличные моряки, многие из них старые знакомые, десятками готовы записаться в экипаж, если Джек примет командование. Если он согласится, мы можем отплыть, как только все закончится, особенно если обойдется без тюрьмы. Заставь его согласиться, дорогая.

- А почему ты не спросил его сам, Стивен? Почему не рассказал?

- Ну, - замялся он, уставившись на яйца, - в первую очередь, не было времени. Я же уезжал. И в целом мне неловко, видишь ли. Роль deus ex machina [*] совершенно не по мне. У тебя это лучше выйдет. Если Джек начнет напирать, объясни, что никаких обязательств у него передо мной нет: один предоставляет средства, другой - навыки. Я не проведу корабль даже по луже и не смогу атаковать даже лодку. И, разумеется, я никогда не выйду в море с другим капитаном. Пожалуйста, скажи ему, что я надеюсь заглянуть вечером, чтобы услышать его согласие. А сейчас мне пора, с Божьей помощью. Запомни: нельзя говорить "приватир" или "корсар", только "капер" или "частный военный корабль".

Стивен заметил, как из дверей дома сэра Джозефа на Шефердс-маркет вышел полковник Уоррен, сел в осевшую под его весом двуколку и уехал. Полковник стал новым представителем Конной гвардии в Комитете - необычно полный сил, активный, умный человек.

Но Стивен не хотел попадать ему на заметку и поэтому несколько минут прогуливался. Когда он все же позвонил в дверь, то обнаружил своего друга чрезвычайно угрюмым.
- Такими темпами, - поделился сэр Джозеф, - я скоро буду подозревать лорда Ливерпуля и половину кабинета министров в государственной измене. Есть совершенно необъяснимые противоречия... Сам Цербер сошел бы с ума... Хотелось бы мне, чтобы это дело разрешилось хотя бы вполовину так просто, как ваше. - Он открыл ящик стола. - Вот ваши каперские патенты против Франции, Голландии, Итальянской и Лигурийской республик, Соединенных Штатов Америки, города Папенбурга и еще полдюжины сверху. Они вас ждут еще со среды.

- Да благословит вас Господь, дорогой Блейн! Я безмерно благодарен. Собирался заглянуть в среду, но Лондон я проезжал в два часа ночи по пути в городок Бери. Пришлось повидать всех важных людей в королевстве, которые хоть сколь-нибудь хорошо ко мне относятся.

- Если вы ездили в интересах Обри, а это без сомнения так, то могли бы сэкономить деньги на найм экипажа. В этой стране нельзя больше подкупать судей или провоцировать их на подкуп, или убеждать, а тем более им приказывать. Есть одно-единственное исключение, о котором я вам уже рассказывал: если судья одновременно еще и член кабинета министров, как в случае с лордом Квинборо, он по определению должен прислушиваться к политическим пожеланиям коллег. Ваше имя уже озвучено как идеальное для полностью неофициальных контактов с чилийцами и возможно перуанцами, на которые руководство возлагает очень большие надежды. Подчеркивалось, что вы свободно говорите по-испански, что вы проверенный сотрудник разведки на идеально подходящем корабле с идеально подходящим предлогом для присутствия в тех водах. Вы, как католик, будете иметь дело с католиками, и многие из них тоже ирландцы или наполовину ирландцы, как, например, младший О'Хиггинс. Эти качества, вместе с вашим значительным личным богатством, сыграли решающую роль. Закрытое собрание пришло в восторг и потирало свои коллективные руки. Но некий джентльмен заметил, что, несмотря на все ваши добродетели, вы ни за что не отправитесь в экспедицию, если кораблем не будет командовать Обри. Поскольку это дело важное, думаю, о тюремном заключении можете не беспокоиться.

Сэр Джозеф посмотрел на часы и уточнил:
- Если вы хотите присутствовать на оглашении приговора, то нужно поспешить.

- Не хочу. Мне кажется, что зеваки в таких делах неуместны. Но я позволил себе вольность попросить прислать сюда сообщение.

- Отлично. Но я боюсь, что приговор вас ошеломит. Квинборо, может, и не отправит его в тюрьму, но выплеснет свой яд каким-нибудь другим путем. Очень зловредное дело, знаете ли. Остальных освободили под обязательство явки, а Обри один сидит в тюрьме. Конечно, здесь есть политическая подоплека, уничтожение радикалов. С теми, чьи политические страсти направлены в эту сторону, всё ясно. Но налицо и какой-то скрытый злой умысел - вся эта ненависть против вашего друга...

- Прошу прощения, сэр, - прервала их миссис Бэрлоу, - записка доктору Мэтьюрину.

- Прошу, прочтите, - попросил сэр Джозеф.

- Позорный столб, - жестко и холодно прочитал Стивен, - штраф и позорный столб. Штраф две с половиной тысячи фунтов, и час (между полуднем и двумя часами) у позорного столба напротив Биржи в Сити.

- Этого то я и опасался, - произнес Блейн после долгого молчания. - Скажите, Мэтьюрин, вы когда-нибудь видели, как это происходит в Англии?

- Не доводилось.

- Дельце иногда может быть весьма кровавым. Титуса Оутса чуть не забили до смерти, а многих покалечили. Однажды я видел, как человеку камнем выбили глаз. Поскольку в этом деле имеется личная злоба некоторых персон, я бы посоветовал нанять парочку охранников. Пратт знает, где таких найти, даже сможет нанять их для вас.

- Немедленно пошлю за ним, благодарю за предупреждение, Блейн. А скажите, что вы думаете о леди Хертфорд?

- С какой стороны? Физической, моральной, социальной?

- С точки зрения воспрепятствования тому, чтобы имя Джека Обри вычеркнули из капитанского списка. Миссис Фицгерберт посоветовала мне обратиться к ней.

- Из капитанского списка вычеркнут обязательно. Это незыблемое правило. Другой вопрос - восстановление в нем. Такое уже случалось, даже с сохранением старшинства, когда офицеров увольняли со службы за дуэли и тому подобное, а иногда и за поддельные судовые роли, хотя такое дело, как у Обри, потребует долгого времени и немало влияния. Но в этом случае... Вы знакомы с этой леди?

- Шапочно. Но я понимаю, что сейчас она крутит регентом, как хочет, а Эндрю Рэй с ней в хороших отношениях. Мне пришло в голову, что будучи должным образом представленным и преподнеся достойный подарок, возможно, я смогу убедить её хотя бы начать протаптывать дорожку в королевской голове.

- Это может сработать. Но сейчас королевский ум в Шотландии, являет свою королевскую особу в юбчонке до колена, цветастых чулках, берете и завернувшись в плед. Сомневаюсь, что леди Хертфорд сейчас с ним. Я могу уточнить, если вы хотите.

- Очень любезно с вашей стороны. А я пока нанесу визит на Гросвенор-стрит по пути в Маршалси.

- Вы, конечно же, понимаете, что, попав между такой гнусной женщиной и хитрым хлыщем типа Рэя, вы, скорее всего, потеряете как подарок, так и свое время.

- Разумеется. Доброго вам дня, дорогой Блейн.

Когда Стивен нанес визит на Гросвенор-стрит, Эндрю дома не оказалось, но была миссис Рэй - она услышала, как Мэтьюрин назвался, бегом спустилась по лестнице и схватила его за руки. Обычно она выглядела простоватой, полной и чернявой, но сейчас выглядела почти хорошенькой: лицо разрумянилось, а глаза сверкали от негодования.

Она уже слышала новости.
- Как же это несправедливо! Как гнусно! - вскричала Фанни, - Морского офицера к позорному столбу - это немыслимо. А он такой храбрый, заслуженный, привлекательный. Пройдите в мою комнату.

Она провела его в небольшой будуар, весь увешанный картинами с изображением кораблей: некоторыми командовал ее отец, но, по большей части, кораблями, которыми командовал капитан Обри, во времена, когда Баббингтон служил под его началом.
- А еще он такой высокий. И всегда по-доброму ко мне относился, когда я еще была неловким и пухлым подростком, хотя мой отец временами с ним плохо обходился. Чарльз высокого о нем мнения - капитан Баббингтон, я имею в виду - просто боготворит. Доктор Мэтьюрин, - обратилась она немного другим тоном и с заговорщицким видом, - Чарльз очень ценит ваш совет, я так рада. Он прибыл в Даунс прошлой ночью. - Затем она вернулась к Обри: - Только подумать о его бедняжке жене, стоять там, будучи не в силах ему помочь, пока мужа побивают камнями - это ужасно, ужасно. Весь этот позор, крики, насмешки могут его прикончить.

- Что касается этого, мэм, вы забываете, что он невиновен, это должно уменьшить позор.

- Конечно, конечно, невиновен: в этом заключается громадное различие. Меня вовсе не волнует, даже если он хоть десять раз жульничал на рынке - все так делают. Я знаю, что мистер Рэй и сам неплохо нажился на этом буме. Но, доктор Мэтьюрин, прошу, садитесь. Где моя голова? Что Чарльз обо мне подумает? Прошу, бокал мадеры.

- Благодарю, мэм, но мне уже пора. Я направляюсь в Маршалси.

- Тогда, прошу, передавайте мои самые теплые, нет, самые горячие пожелания, а миссис Обри - заверения в моей любви. И если я чем-то могу помочь - с детьми или присмотреть за кошками...

Когда они выходили из будуара, распахнулась входная дверь. Два носильщика портшеза поддерживали Рэя, помогая взобраться по ступенькам. Слуги умело приняли его и пока вели через холл, Рэй повернулся пятнистым лицом к Стивену и произнес:

- Битая жена и рогоносец-ухажер прокляли брака узы... [*]

В Маршалси Стивен обнаружил, что из-за большого количества собравшихся моряков невозможно пробиться на флотскую сторону, многие говорили одновременно, и все очень злые. Даже пропитанные джином и умалишенные, все еще оставались высокого мнения о службе. Сама мысль о том, что морской офицер, пост-капитан, будет стоять у позорного столба, вызывала дикую ярость. Вызов всему флоту. Стивену пришлось выслушать петицию и подписаться под ней, прежде чем его пропустили. Заключенные ушли с площадки для кеглей под окнами Джека, из уважения к его чувствам. Вряд ли бы такое произошло, если бы его приговорили к повешению. Потрясенный Киллик сидел на нижней ступени - кажется, его мир рухнул.

По пути наверх Стивен услышал скрипку Джека - суровую фугу, звучавшую необычно сильно и аскетично.

Когда, дождавшись окончания музыки, Стивен постучался и открыл дверь, его встретили лютым, холодным взглядом.

- Прошу прощения, Джек, мне послышалось, ты сказал: "Входите".

- Ох, - воскликнул Обри, и его лицо расслабилось, - я принял тебя... Очень рад тебя видеть, Стивен. Садись. Софи вышла купить котлет.
Он собрался, отложил скрипку и смычок и, повернув массивное тело прямо к доктору, продолжил не без натяжки и формальности в голосе:

- Она мне рассказала про "Сюрприз". Я бесконечно благодарен за твое предложение, и, конечно, буду рад командовать им как частным военным кораблем. Но Стивен, я не понимаю. Ты правда можешь его снарядить в плавание и выкупить? Когда я выплачу свой штраф...

- Несправедливый, замечу.

- Ага, но нытьем делу не поможешь. Как только я выплачу штраф и потери на бирже, то останусь на мели. А снарядить корабль даже в короткое плавание гораздо дороже, чем ты можешь представить.

- Дружище, я же тебе рассказал о наследстве от крестного отца.

- Помню, ты упоминал о нем, когда мы вернулись домой. Но прости, что лезу в твои дела, я представлял себе небольшой список книг, траурное кольцо, памятный сувенир. Что-то такое обычно получают от крестных, хотя я уверен, очень хорошее.

- На деле в завещании оказалось гораздо больше, настолько больше, что теперь не надо рассматривать каждый пенни перед тем, как его потратить. Нашу частную войну мы сможем вести со вкусом.

Стивен встал, дабы полюбоваться в окно на вечернее небо, и снова повернувшись в комнату, увидел Джека в ярком северном свете, будто бы для портрета.

Он казался шире в плечах, тяжелее. Мрачный, как могила, конечно, но все же что-то в нем было и от льва. Под непоколебимой серьезностью Стивен чувствовал рану, которую едва ли затронули новости о "Сюрпризе". В надежде хоть сколько-то облегчить боль, он добавил:
- Сугубо конфиденциально, дорогой, могу сообщить, что война наша - не совсем частная. Кое-что о моих занятиях тебе известно. В промежутках между уничтожением вражеской торговли у меня могут возникнуть дела именно такого рода.

Джек все понял, он выразил удовлетворение вежливым кивком головы и намеком на улыбку, но боль не исчезла. Стивен продолжил:
- Этот проклятый зловредный позорный столб, дружище, мало что значит для невиновного, но вызывает боль вроде зубной. Я тебе много средств давал от зубной боли, так что вот еще одно, - сказал он, вынимая бутылочку из кармана, - которое сделает позорный столб едва ли большим, чем сон. Дурной, но проходящий. Я его использовал на себе с превосходным результатом.

- Спасибо, Стивен, - отозвался Джек, поставив бутылочку на каминную полку.
Мэтьюрин понял, что он даже не намеревался ей воспользоваться. Лежащую в глубине боль это не затронуло. Для Джека Обри оказаться вне флота значило больше, чем тысяча позорных столбов, потеря богатства, разжалования и будущего. В некотором роде он потерял самого себя. Глаза, выражение лица, странный взгляд выдавали это тем, кто хорошо знал капитана.

То же само отстраненное хмурое выражение он сохранял и в четверг, в пустой грязной комнатке на южной стороне Корнхилла, где ждал позорного столба.

Люди шерифа и ответственные за Джека констебли кучковались вместе у окна. Они невероятно нервничали и постоянно говорили друг с другом:

- Надо было все провернуть давно, сразу после приговора. Новости разошлись по всей стране.

- И по каждому долбаному порту королевства: Чатэм, Ширнес, Портсмут, Плимут...

- Свитинг-элли почти полностью перегорожена.

- Кэстл-элли тоже, а народ все прибывает. Должны были давно уже солдат бы прислать.

- У нас тут четыре констебля, четыре уборщика и судебный курьер во дворе. Что мы с такой толпой сделаем-то?

- Выживем - заберу жену и детей и перееду на другой конец Эппинга.

- А они все прибывают с реки. Вон те парни - с вербовочного тендера, с проклятыми абордажными саблями и дубинками, Господи помилуй.

- Они блокируют Чейндж повозками, Господи спаси.

- Почему он не дает приказ? Почему мистер Эссекс до сих пор не отдал приказ? Они тут сильно злятся. Нас же передушат.

Собор святого Павла и церкви в Сити пробили полдень минут пять-десять назад, и толпа в Корнхилле стала терять терпение.
- Восемь склянок, - крикнул кто-то, - Восемь склянок же! Переверните часы и бейте в рынду!

- Выводите его, выводите, выводите скорей - мы на него поглядим, - проорал лидер другой группы. Он возглавлял банду, нанятую каким-то разочарованным биржевым спекулянтом. Как и у его дружков, с собой у него был мешок камней. Бонден резко повернулся к нему:
- Что ты тут забыл, приятель?

- Пришел поглядеть на потеху.

- Так давай вали в Хокли [*], парень. Знаешь почему? Здесь только для моряков. Для моряков, а не для сухопутных.

Мужчина посмотрел на Бондена и на замкнутые, смертельно серьезные хмурые лица за ним - загорелые, жесткие, с серьгами в ушах и косицами за спиной. Посмотрел он на свою банду - бледный, хилый народец, и едва ли помедлив, заверил:
- Ну, мне наплевать. Наслаждайся сам, моряк.

Дэвис - огромный, уродливый матрос, ходивший с Джеком во множестве походов, нашел еще более короткий способ разделаться с бандой натуральных костоломов, нанятых Рэем. Они бросались в глаза своей яркой одеждой и низкими шляпами среди почти однородной массы моряков. Большинство горожан, даже подмастерья и уличные мальчишки с заранее заготовленными зарядами дерьма отступили за барьер или в соседние здания. Дэвис с четырьмя еще более уродливыми братьями и немым негром, помощником боцмана, попер прямо на них и невнятным голосом, задыхаясь от ярости потребовал: "Канайте отсюда".

Он проследил, как они убрались, и грубо проложил среди сослуживцев дорогу к Стивену, стоящему у подножия столба в компании с теми немногими борцами, которых охотник на воров уговорил ввязаться в дело - народом столь же подозрительным. Им он тоже заявил: "И вы канайте отсюда. Мы вам зла не хотим, господа, но канайте-ка тоже". В уголках рта Дэвиса пузырилась пена, и дышал он тяжело. Стивен кивнул своим наемникам, те скрылись в сторону собора святого Михаила, и мистер Эссекс наконец-то дал приказ.

Джека вывели из темной комнаты на яркий свет, и пока его вели по ступеням, Обри не видел ничего.
- Вашу голову сюда, сэр, пожалуйста, - нервным, тихим, умиротворяющим голосом попросил помощник шерифа, - а руки - сюда.

Помощник медленно возился с болтом, петлей и скобами. Джек стоял с руками в нижних оковах, его зрение прояснилось. Он увидел, что широкая улица заполнена тихими, внимательными людьми. Кое-кто в длинных плащах, кто-то в выходной одежде, а некоторые - в повседневных сюртуках, но во всех без труда узнавались моряки. И офицеры - десятками, сотнями. Мичманы и офицеры. Баббингтон стоял прямо перед позорным столбом, сняв шляпу, и Пуллингс. Стивен, разумеется, Моуэт, Дандас... Обри им кивнул, не меняя окаменевшего выражения лица, а в поле зрения попадали новые лица: Паркер, Роуэн, Вильямсон, Харви... Люди из далекого прошлого, которых он едва мог назвать. Лейтенанты и коммандеры рисковали повышением, мичманы и помощники штурманов - своими будущими патентами, уорент-офицеры - продвижением по службе.

- Голову, пожалуйста, немного вперед, - пробормотал помощник шерифа, и верхняя часть деревянной рамы опустилась вниз, зафиксировав беспомощное лицо. Джек услышал щелчок защелки, а потом в мертвой тишине громкий голос скомандовал: "Головные уборы долой!". Единым движением слетели сотни широкополых, покрытых брезентом шляп, и площадь загудела - послышались яростные возгласы во всю мощь глотки, которые он так часто слышал в боях.

Глава десятая

- Необходимо понимать, - произнес мистер Лоундес из министерства иностранных дел, - что в сейчас вы не будете предпринимать никаких действий, а до наступления исключительно благоприятных условий ограничитесь установлением контактов в Вальпараисо и Сантьяго. Суммарная стоимость захваченных призов, за минусом десяти процентов, будет вычтена из установленной ежедневной дотации. Никаких других требований со стороны правительства его величества не будет.

- В договоре - только половина от справедливой стоимости износа, - ответил Стивен. - Для корабля такой невероятной ценности и в столь бурных морях честная сумма составит сто семьдесят фунтов в месяц, в один лунный месяц. На этом я настаиваю. Требую, чтобы этот пункт прописали отдельно.

- Очень хорошо, - угрюмо согласился мистер Лоундес, сделал пометку и продолжил: - Вот список аристократов и военных, рекомендуемых чилийским Советом за освобождение и нашими источниками. А вот отчет о том, какое снаряжение и суммы Совет может предоставить. Также необходимо понимать, что эти суммы и снаряжение будут исходить от самого Совета и никоим образом не от правительства его величества. И поскольку совершенно необязательно с моей стороны повторять вам, что в случае любого конфликта с местными властями вся ваша деятельность будет дезавуирована и вы никоим образом не получите официальной поддержки, я думаю, на этом можно закончить. Если, конечно, полковнику Уоррену и сэру Джозефу нечего добавить.

- С моей стороны, - полковник Уоррен говорил не как солдат, а как член Комитета, куда все трое входили, - мне остается только передать доктору Мэтьюрину действующие шифры и имена людей, с которыми можно выходить на связь.

- Может быть, вы их проверите, сэр? - добавил полковник, передавая бумаги Стивену.

- Со стороны флота есть эти два документа, - отметил сэр Джозеф, постукивая по ним очками. - Первое - письмо о предоставлении иммунитета, которое предотвратит насильственную вербовку людей доктора Мэтьюрина, а второе - разрешение ремонтироваться и получать припасы на верфях его величества с оплатой трехмесячными лондонскими векселями по себестоимости.

- В таком случае, - подвел итог мистер Лоундес, вставая, - остается только пожелать доктору Мэтьюрину всяческих успехов.

- И счастливого возвращения, самого счастливого возвращения, - пожелал тучный полковник странным пронзительным голосом, дружелюбно пожимая Стивену руку.

Сэр Джозеф проводил их до входной двери, и как только она закрылась, повернулся к лестнице и позвал:
- Миссис Бэрлоу, можете накрывать на стол, как только будете готовы.

- Мне очень жаль, Мэтьюрин, - извинился он, возвращаясь в комнату, - что Лоундес так негуманно затянул разговор. Будто соглашение с враждебной державой подписывал. Надеюсь, он не испортил вам аппетит? Помня, что люди старой веры вроде вас сегодня должны усмирять плоть, я с утра пораньше нашел по-настоящему свежих креветок, пару омаров и жирного палтуса! До конца дней своих не прощу министерство, если его передержат на плите. - Он налил два бокала шерри. - Но должен признаться, я восхищаюсь вашей твердостью в финансовых делах.

- Это следствие богатства. Как только я обзавелся огромной суммой денег, то обнаружил, как мне не нравится расставаться с ними, особенно мошеннически или насильно. Если раньше я бы покорно позволил себя обмануть, запугать или осадить, то теперь веду беседу с уверенностью и резкостью, которые меня самого немного удивляют, но практически всегда срабатывают. - Он поднял бокал. - За ваш полный и быстрый успех.

- Благодарю, - ответил Блейн, - мы с Уорреном полагаем, что уже поймали след нашей лисы. Это точно государственная измена, и не более двадцати человек могли это совершить. Я имею в виду, занимают подходящую для этого должность. Этот двадцатый - очень осторожный и хитрый, но думаю, что Уоррен, используя все свои ресурсы, его найдет. Уоррен намного умнее, чем можно подумать, глядя на его лицо военного и фигуру. Он евнух, знаете ли, а человек без...

- Если позволите, сэр, - сердито вмешалась миссис Бэрлоу, стоя в дверях. Сэр Джозеф покраснел и повел Стивена в столовую.
- Какие новости о бедняге Обри? - спросил он, когда они сели.

- У него столько матросов, сколько он пожелает. Многим он отказал, кого-то принял только из симпатии - и хочет с месяц поплавать в Бискайском заливе, чтобы посмотреть, как они уживутся и все ли в порядке. Я присоединюсь к нему в субботу, отправлюсь завтра с ранним дилижансом.

- Я рад, что ему так повезло с командой, самые мудрые, несомненно, сбивались в стада, чтобы отплыть с таким капитаном, таким мастером по части призов. Волшебная перемена для того, кто раньше зависел от милости брандвахт! Он заслуживает толику удачи после стольких злоключений. И все же, как вы знаете, от всей этой жестокости министерству ничего хорошего. Квинборо, думаю, сейчас самый непопулярный человек во всей Британии, ему улюлюкают вслед на улицах, а про радикалов и вовсе забыли в гневном протесте против приговора и самого судейства. В городе чествуют офицеров и матросов за их поведение около Биржи и подбадривание. Правительство полностью ошибалось в настроениях народа. Людям нравится видеть у позорного столба пекаря, что их обвешивал, жулика-маклера, но невыносимо видеть в колодках флотского офицера.

- Согласен, моряки представляли собой впечатляющее зрелище. Меня удивило и порадовало, что столь многие пришли.

- Правительство не смогло бы сделать все еще хуже. Они отложили исполнение наказания, пока весь остров не переполнился негодованием, а еще так случилось, что большая эскадра оказалась в Даунсе, парочка кораблей в Норе а в Медуэе и верховьях Темзы больше кораблей, чем обычно.
Присутствовали представители со всех этих кораблей, не говоря уже о популяции моряков, списанных на берег, а в это время ветер и течение благоприятствовали, чтобы поднять их вверх по реке, а потом спустить обратно. Пришло много офицеров, многим матросам дали увольнительную. Говорят, явились даже команды с вербовочных тендеров, прикрываясь, будто ищут дезертиров.
А теперь Квинборо и его друзьям остается только писать памфлеты в свою защиту.

Внесли жирного палтуса, а с ним бутылку "Монраше".
- Полагаю, теперь вы можете простить мистера Лоундеса, - произнес Стивен, закончив с блюдом.

- Многословное животное, - ответил сэр Джозеф, но без неприязни, и продолжил о другом: - Кстати о памфлетах. Что вы думаете о памфлетах вашего друга? Мистера Мартина?

- Если честно, не читал. Перед отъездом в Бери я получил пакет от бедняги - из сельской глуши, где он обитает. Из записки я понял, что все хорошо - чистый шов, швы не разошлись, так что остальное я отложил. Я думаю, это сочинение о долгоносиках, которое он давно намеревался написать.

- Боже мой, вовсе нет. Это "Размышления о некоторых аморальных практиках, преобладающих в Королевском флоте, а также некоторые замечания о порке и принудительной вербовке".

Стивен отложил вилку и хлеб.
- Очень ядовитое?

- Скорпионы - ничто по сравнению с ним. Он избавил фрегат "С" под командованием почтенного капитана О. от обвинений в распутстве, содомии, жестоких и деспотичных наказаний, но на остальных извергнулся как каменный ливень. И на систему вербовки. Хорошо, что он может себе это позволить - как я понял, Мартин женился и поселился в сельской глуши.

- Он не намерен селиться ни в сельской глуши, ни какой-нибудь еще. Он хочет отправиться в плаванье со мной и Обри как флотский капеллан.

- Тогда мне искренне жаль - он великолепный энтомолог и ваш друг, а после такого выпада, сколь бы высокоморальным и правдивым он ни был, ему никогда не получить больше места на королевском корабле. Лучше бы он обратил свое внимание на долгоносиков, а еще лучше - на жужелиц. Но будем надеяться, что жена принесла ему солидный капитал в качестве приданого, чтобы муж, нежась в роскоши, мог продолжить указывать вышестоящим на их ошибки. Жужелицы - невероятные жуки! Я еще на разобрал и не классифицировал и половины коллекции, что вы мне столь щедро преподнесли, хотя зачастую засиживаюсь в ними до часу ночи. Но, Мэтьюрин, мне стыдно признать, зная, что это редчайший из редчайших: неловкое движение смахнуло duodecimpunctatus на пол, а еще более неловкая попытка спасти закончилась тем, что я наступил прямо на неё. Если вам доведется проплывать мимо берегов Ориноко, я буду бесконечно обязан...

Жуки, Энтомологическое общество, Королевское общество плавно перенесли их к сыру, а когда миссис Бэрлоу принесла кофе, то сообщила:
- Сэр Джозеф, я положила кости джентльмена ему под шляпу на стуле в холле.

- Ах да, - спохватился Блейн, - Кювье послал Бэнксу пакет с костями для вас, а Бэнкс, зная, что вы сегодня ко мне зайдете, передал их мне.

- Это скорее всего дронт, - предположил Стивен, ощупывая пакет при прощании. - Как это любезно и заботливо с его стороны.

Он быстро дошел до "Блейка", взбежал по ступенькам наверх, где его дожидались разбросанные вещи, и раскрыл пакет. Но там не оказалось ни костей дронта, ни додо (как он несмело надеялся), всего лишь смесь костей аистов, журавлей и, возможно, бурого пеликана.

Кости завернули в шкуру баклана, довольно хорошо сохранившуюся, но отнюдь не редкую. В магазине для натуралистов около парижского ботанического сада ее можно без труда приобрести. Но не похоже, что кто-то так грубо пошутил, и Стивен начал методично исследовать кости. Ничего. На обороте шкуры обнаружилось послание. Похоже на заметки таксидермиста, но на самом деле текст гласил:

"Si la personne qui s 'interesse au pavilion de partance voudrait bien donner rendez-vous en laissant un snot chez Jules, traiteur a Frith Street, elle en aurait des nouvelles" [*].

- "Pavilion de partance" - произнес Мэтьюрин, нахмурившись. Он попробовал разные шифры, но результат остался таким же: "pavilion de partance". Чем больше он это повторял, тем сильнее ему казалось, что когда-то давно он слышал это выражение во Франции.

Он спустился в библиотеку, все еще бормоча, но у подножья лестницы встретил дружелюбного адмирала Смита.
- Добрый вечер, сэр, - поприветствовал он адмирала, - я хочу заглянуть в морскую энциклопедию, но думаю, могу уже не ходить так далеко. Прошу, скажите мне, что значит "pavilion de partance"?

- Отчего же не сказать, доктор, - ответил адмирал, доброжелательно улыбаясь, - вы, наверное, часто видели его, уверен - синий флаг с белым квадратом посередине, который поднимают на фор-стеньге, обозначая скорое отплытие. Его обычно называют "синий Питер".

- Синий Питер! Ну конечно, точно. Благодарю, адмирал, очень вам признателен.

- Не за что, - ответил тот, усмехаясь, и прошел дальше по коридору, а Стивен вернулся наверх в свою комнату.

Там он сбросил с кресла свои рубашки и сел. В голове, а точнее в груди его бурлили эмоции, и некоторые весьма болезненные. Имя флага и ставшее абсолютно понятным послание тут же напомнили ему во всех подробностях некоторую серию происшествий, и теперь он сидел, глядя в пустое окно, и снова и снова перебирал в памяти ту историю.

"Синий Питер" - огромный бриллиант в форме сердца, разумеется, синего цвета, принадлежал Диане, когда она была в Париже в начале этой войны. Она им восхищалась, страстно к нему прикипела. Когда шлюп Джека Обри "Ариэль" разбился на бретонском побережье, она отлично жила в Париже, поскольку прежде чем снова стать британкой по браку со Стивеном, была американкой.

Подозревали, что Стивен - шпион. Вместе с Джеком и их спутником Ягелло, офицером на шведской службе, их доставили в Париж, в тюрьму Темпль. Велика была вероятность того, что Стивена наконец-то расстреляют. Диана попыталась спасти его, подкупив жену министра бриллиантом, и тем самым едва не обрекла на смерть. Поступок сочли подтверждением того, что доктор Мэтьюрин - особо важный агент. Их все-таки освободили, но по совершенно другой причине. Группа влиятельных лиц в Париже во главе с Тайлераном придерживалась мнения, что Бонапарта можно свергнуть и закончить войну, если Англия согласится на предложенные условия мира. Оставалось только найти исключительного посланника с хорошими рекомендациями для передачи их предложения.

Их агент, Дюамель, высокопоставленный сотрудник одной из французских разведслужб, намекнул Стивену, что его считают подходящим человеком. После долгого словесного фехтования Мэтьюрин согласился на условиях освобождения своих спутников, Дианы и возвращения бриллианта. Последнее по политическим причинам оказалось невозможным в такой короткий срок, но этот вопрос обещали решить позже. Дела давно минувших лет, Стивен с тех пор ничего не слышал о "Синем Питере". На самом деле произошло столько всего, что сияние прекрасного камня осталось не более чем воспоминанием о воспоминании.

"Странное предложение, - задумался Стивен, вновь разглядывая шкуру баклана, - и небезопасное". Некоторое время он оценивал возможные затруднения - похищение, убийство и так далее, а потом заверил себя: "В любом случае стоит попробовать. Можно отправиться с медленным экипажем в полдень. Все еще успею к священному для Джека отливу, который нельзя упустить ни при каких обстоятельствах".

Стивен набросал несколько строк, в которых сообщил: если джентльмен, осчастлививший его костями, будет ждать на лугу в конце проселочной дороги в Ридженс-парке завтра в полдевятого утра, то доктор Мэтьюрин будет рад встрече. Доктор М. просит джентльмена явиться без сопровождения и держать в руке книгу. Стивен отнес записку швейцару, попросил отправить посыльного на Фрет-стрит, и возвратился к сбору багажа. Процесс оказался медленным, трудоемким и неэффективным. В клубе хватало искусных рук, которые уложили бы вещи для него. Но скрытность пустила в нем такие корни, стала настолько инстинктивной, что доктор не подпускал незнакомцев даже к собственным рубашкам.

Больше всего проблем создавал рундук с двумя съемными отделениями для бумаг и маленьким ящичком. Снова и снова Стивен набивал его, с трудом запирал крышку и обнаруживал, что одна из трех частей валяется на кровати или за дверью. К полуночи он полностью заполнил и запер рундук и лишь потом понял, что пара карманных пистолетов (которые стоило взять с собой утром) оказалась на дне.

"Жизнь того не стоит", - пробормотал Стивен и улегся в постель с памфлетом Мартина - аккуратным, основанным на фактах отчетом о злоупотреблениях на флоте. Памфлет претендовал на звание самого неблагоразумного творения, созданного флотским капелланом. Миссис Мартин оказалась бесприданницей, прихода (или шанса на приход) не было. Мартин мог рассчитывать только на покровительство и постоянство Джека Обри.

Одна из причин активного сообщения между Францией и Англией - присутствие в Хартвелле, в Бакингемшире, графа де Лилля, де-юре короля Людовика XVIII. Его советники поддерживали связь с различными роялистскими организациями, особенно в Париже. Поскольку некоторые министры в правительстве Бонапарта считали разумным застраховаться на случай любых неожиданностей, они не только попустительствовали подобному сообщению, но и сами отправляли эмиссаров с посланиями. Обычно в них выражалось уважение и добрая воля, но не конкретные предложения. Число посланников росло и падало в соответствии с успехами Бонапарта (в последнее время редкими), что давало британским разведслужбам довольно точное представление о настроениях осведомленных лиц в Париже.

"Наверное, один из посланников", - размышлял Стивен, пока экипаж быстро нес его в сторону Ридженс-парка. С другой стороны, подумал он, французские разведслужбы быстро научились засылать вместе с курьерами своих людей или же пеструю публику - двойных и тройных агентов. Возможно, отправитель костей из их числа. Очевидно, он знал о том, что Стивена приглашали в Париж выступать в Институте с докладом про дронта, о связях Стивена с Королевским обществом и об обмене между Бэнксом и Кювье. Но в опознании это не помогало. К этим фактам имели доступ чрезвычайно нежелательные люди. "Хорошо, что я откопал пистолеты, - пробормотал Стивен, - хотя как теперь заставить себя предстать перед рундуком?"

- Вот и приехали, милорд, - произнес кучер, - и невероятно быстро приехали.

- Вот и приехали, - согласился Стивен, - и быстро.

Но несмотря на это, он не первым прибыл на рандеву. Облокотившись о белые перила в конце дороги и поглядев на простирающийся на север луг, Стивен заметил одинокую фигуру, разгуливающую туда-сюда с книгой в руке.

Солнце не показывалось, но высокое бледное небо излучало достаточно достаточно рассеянного света, и Стивен сразу же узнал мужчину. Он улыбнулся, пролез под перилами и пошел по лужайке к далекой фигуре. Далеко на западе паслось стадо овец - белые на яркой зелени. Стивен прошел мимо зайчихи, прижавшей уши и считающей себя невидимкой, так близко, что мог бы ее погладить.
- Дюамель, - окликнул он приблизившись и сняв шляпу, - рад видеть вас снова.

Дюамель выглядел намного старше, сильно поседел и вообще сдал с тех пор, как они виделись в последний раз, но вернул Стивену приветствие с не меньшей радостью и сообщил, что он тоже рад видеть Мэтьюрина и надеется, что у него все хорошо.

- Мне очень жаль, что пришлось тащить вас в такую даль, - произнес Стивен, - но поскольку я не знал, кого встречу, то мне показалось, лучше соблюдать предельную осторожность. Как хорошо, что вы нашли место.

- Оно неплохо мне знакомо, - возразил Дюамель, - я охотился здесь прошлой осенью с моим английским корреспондентом. К сожалению, ружья мы позаимствовали, а собаки никуда не годились, но я подстрелил четырех зайцев, а он - двух и фазана. А видели мы штук тридцать или сорок. Зайцев, не фазанов.

- Вы страстный охотник, Дюамель?

- Да. Хотя я больше люблю рыбалку. Сидеть на берегу тихого ручья и смотреть на воду кажется мне счастливым времяпровождением. - Он запнулся и продолжил: - Прошу простить, что пришлось связаться с вами в такой неподходящей манере, но когда я в последний раз был в Лондоне, то обнаружил, что ваша гостиница сгорела. Я не знал, куда еще обратиться, и не мог принести это в Адмиралтейство, боясь скомпрометировать вас.

Дюамель достал из кармана небольшой пакет, какой обычно используют ювелиры, открыл его, и там, в ярком дневном свете блестел бриллиант, уже не воспоминание, а реальность. Еще синее, еще ярче, чем помнил Стивен. Сияющий камень. Тяжелый и холодный в ладони.

- Благодарю, - произнес Стивен, опуская бриллиант в карман брюк после долгого молчаливого созерцания, - я крайне вам признателен, Дюамель.

- Это условие сделки, - ответил Дюамель, - и нужно благодарить только одного человека, если уж на то пошло, и это д'Англар. Можете называть его педерастом, если хотите, но он единственный человек слова из всего гнилого сборища эгоистичных политиканов. Именно он настоял на возврате бриллианта.

- Надеюсь, в своё время я смогу выразить ему свою признательность. Как и леди, полагаю, - сказал Стивен. - Следует ли нам прогуляться обратно к городу? - Мэтьюрин уже заметил огорчение Дюамеля, но не обращал на это внимания, пока они не прошли большую часть пути в молчании, и Мэтьюрин не произнес: - В общих чертах, обсуждаемые вопросы лежат вне предмета нашей встречи, но могу я просить вас, если для вас это безопасно, выпить со мной чашку кофе. В Мэрилебон есть французский кондитер, который знает толк в кофе. Редкое качество на этом острове.

- Да, вполне безопасно, благодарю. Я доверяю монсеньору де Лиллю. В Лондоне есть всего три человека - теперь уже два - знающих, кто я такой. Но боюсь, должен отказаться. За этими хибарами строителей меня ждет экипаж, нужно ехать в Хартвелл.

"Тогда у меня есть время, чтобы упаковать рундук и запросто успеть на карету", - размышлял Стивен.
Но Дюамель продолжил другим тоном:
- Наша встреча... Как вы еще не заболели от постоянных лжи и двуличности, постоянного недоверия? Направленного не только на врага, но против других организаций, и внутри одной группы.
Лицо Дюамеля посерело и исказилось от бушующих эмоций.

- Битва за власть и политическое влияние, фальшь и ложь налево и направо, ни веры, ни преданности.
Существует план принести меня в жертву, я знаю. Моего корреспондента здесь, в Лондоне, человека, с которым я охотился, принесли в жертву. Хотя и только из-за денег, а меня - чтобы доказать верность моего шефа императору. Вас намеревались принести в жертву в Бретани, и я не смог бы вас спасти, поскольку люди Люкана организовали арест мадам де ла Фейад, но раз вы не поехали, то, полагаю, вы все это знаете.

Оно одновременно развернулись и пошли по лужайке обратно.
- Как же я от всего этого устал, - произнес Дюамель, - и это одна из причин, почему я так рад закончить эту миссию - хоть что-то прямое и ясное, наконец. - Дюамель всплеснул руками в жесте презрения. - Послушайте, Мэтьюрин, я хочу избавиться от всего этого, хочу уплыть в Канаду, в Квебек. Если вы поможете это организовать, я дам вам в десять раз больше. В десять раз больше. Я кое-что знаю о ваших делах, и даю слово, то, что я скажу, касается вашей организации и капитана Обри.

Стивен взглянул на него беспристрастным изучающим взглядом и спустя мгновение ответил:
- Я приложу все усилия, чтобы это организовать, и дам знать завтра. Где мы сможем встретиться?

- Да где угодно. Как я вам говорил, в Лондоне меня знают всего двое.

- Вы можете прийти в "Блейк" на Сент-Джеймс-стрит?

- Напротив "Баттонс"? - спросил Дюамель, взглянув как-то странно, с мгновенно потухшим проблеском подозрения. - Да, конечно. В шесть часов подойдет?

- Определенно, - согласился Стивен. - Значит, до завтра, до шести часов.

Выйдя на дорогу, они расстались, Дюамель повернул на запад, чтобы добраться до своего экипажа, а Стивен медленно пошел на юг, высматривая свой.

В итоге он нашел один около строящегося дома - еле видимый за телегами каменщиков и тучей пыли - и поехал в гостиницу "У Дюранта".

Там он спросил капитана Дандаса и узнал, не особенно удивившись, что тот вышел.
- Тогда я его подожду, - заявил он и устроился поудобнее, может, на долгие часы ожидания, поскольку записки приносили не туда, сообщения забывали, а если и нет, адресаты, в отличие от отправителя, редко осознавали их срочность. Часы ожидания, которые не прошли без пользы, потому что, как обычно, в этой гостинице останавливались флотские офицеры, и многие желали выразить свою поддержку Джеку, посидев какое-то время с доктором.

Последний из них, полный и учтивый пост-капитан в очках по фамилии Харви, чертыхнулся, что служба лишится такого великолепного моряка, когда американские тяжелые фрегаты так себя проявили.
- А вот и капитан Дандас, - внезапно сменил тему Харви, - и он это ощущает это еще сильнее, чем я.

- Присоединяйтесь ко мне оба, пообедаем бараниной, - произнес Дандас, приближаясь к ним.

- Я не могу, - возразил Харви, - у меня встреча, - он задумчиво уставился на часы и с криком вскочил. - Я опоздал, я уже опоздал!

- Со своей стороны, буду рад присоединиться, - отозвался Стивен. Так и было, Дандас ему нравился, он не завтракал из-за проклятого рундука, и несмотря на беспокойство, чувствовал волчий аппетит.

- Полагаю, вы вскоре отплываете в Северную Америку? - поинтересовался Мэтьюрин, когда они перешли к яблочному пирогу.

- В понедельник, если позволят погода и ветер, - ответил Дандас, - завтра я должен попрощаться.

- Вы не сопроводите меня в курительную комнату? - спросил Стивен, но когда они туда пришли, увидел, что там слишком много людей, поэтому сказал: - Все дело в том, что я хочу переговорить с вами наедине. Может, поднимемся наверх?

Дандас прошел наверх, подвинул ему стул.
- Полагаю, вы что-то задумали.

- Думаю, мы можем оказать Обри серьезную услугу. Я разговаривал с человеком, в котором полностью уверен. Он хочет отправиться в Канаду, а взамен сообщит мне информацию огромной ценности, касающуюся Джека, - отвечая на сомнение и неудовольствие, промелькнувшие на лице Дандаса, Стивен продолжил: - Это все звучит невероятно наивно, согласен, но я связан договором о неразглашении и не могу сообщить все детали, которые вас убедят, но, по крайней мере, могу показать вот это.
Стивен вытащил из кармана "Синий Питер", развернул и подставил под солнечный зайчик.

- Что за удивительный камень, - вскричал Дандас, - разве это не сапфир?

- Это голубой бриллиант Дианы, - пояснил Стивен, - как вы помните, она находилась в Париже, когда меня и Джека посадили в тюрьму. Передачу бриллианта связана с нашим побегом, хотя его и пообещали потом вернуть. Человек, с которым я говорил, передал мне его сегодня утром, сейчас он на пути в Хартвелл. Я говорю все это, чтобы вы поняли хотя бы одну из причин, почему я доверяю его слову и серьезно воспринимаю все им сказанное. Ничто не мешало ему оставить этот камень себе, но он вернул его мне без каких-либо условий.

- Это просто невероятно огромный бриллиант, - заявил Дандас, - не думаю, что видел что-либо лучше, разве что в Тауэре. Должно быть, он стоит целого состояния.

- Вот что так впечатляет: человек намеревается начать новую жизнь в Новом Свете и отдает такое невероятно компактное сокровище. Он не будет говорить впустую.

- Вы знаете, почему он хочет отправиться в Канаду?

- Я бы не стал просить вас взять его на борт, если бы он был обычным преступником, бегущим от закона. Нет, он просто устал от недоверия коллег, разногласий, притворства и хочет скрыться быстро и не оставив следов.

- Он француз, как я понимаю, раз направляется в Хартвелл.

- Не уверен. Он может оказаться уроженцем прирейнских областей. Но, в любом случае, он не бонапартист, это я могу гарантировать.

- А вы не думаете, что достаточно обещания взять его на борт при условии, если его информация окажется полезной Джеку?

- Нет.

- Да, полагаю, что нет. Но какими же простаками мы будем выглядеть, если... - Дандас походил взад-вперед в раздумьях, а затем произнес: - Полагаю, следует его взять. Напишу Бутчеру записку, чтобы его приняли в качестве моего гостя. К счастью, у нас есть свободная каюта - у нас не будет штурмана, пока не прибудем в Галифакс. Он говорит по-английски?

- Да, очень хорошо. Так сказать, бегло, но учил его у няни-шотландки, а потом у шотландца-гувернера, так что это северо-британский диалект. Не то чтобы он невразумительный или невнятный - в нем есть некий дикий архаичный шарм, и только тончайший слух различит иностранный акцент. Это спокойный, доброжелательный джентльмен и, скорее всего, весь путь будет оставаться в каюте, поскольку моряк из него никакой.

- Тем лучше. Это противоречит служебным инструкциям, знаете ли, он же иностранец.

- Также против инструкций брать на борт юных леди, как иностранок, так и соотечественниц, но, как я знаю, такое происходит.

- Ладно, - согласился Дандас, - давайте спустимся и найдем перо и бумагу.

Весь следующий день доктор Мэтьюрин размышлял над своими поступками, совершенными и предстоящими. С точки зрения профессиональных стандартов - невероятное безрассудство.

С персональной точки зрения - тоже совершенно недальновидно. Он компрометировал себя так сильно, как это вообще возможно, и подставлялся под серьезные обвинения. Действия Стивена выглядели преступными и на самом деле содержали состав тяжкого преступления. Он полностью полагался на чутье, но интуиция его вовсе небезупречна. Иногда она следовала за желаниями и в прошлом болезненно подводила Мэтьюрина. Он подбадривал себя, время от времени поглядывая на прекрасный бриллиант в кармане, словно на талисман.

День он провел в турецких банях Ковент-гардена, где его хилое тело истекало потом в самом жарком зале до тех пор, пока оставалось чем потеть.

"Интересно, а Дюамель пунктуален?, - мучился Стивен, сидя в вестибюле у "Блейка", так чтобы видеть вход и стойку швейцара, - много ли внимания он уделяет времени?".

Ответ последовал еще до того, как часы до конца отбили шесть - Дюамель появился на ступенях со свертком в руках. Стивен встретил его раньше, чем агент успел спросить доктора Мэтьюрина, и отвел наверх, в длинную комнату с видом на Сент-Джеймс-стрит. Дюамель будто бы поседел еще сильнее, но лицо сохраняло бесстрастное выражение, и внешне он полностью владел собой

- Я договорился, что "Эвридика" доставит вас в Галифакс. Вам нужно подняться на борт до понедельника. Путешествовать будете как гость капитана. Он близкий друг капитана Обри. Я дал понять, что вы до определенной степени связаны с Хартвеллом, но предельно искренне советую оставаться в каюте под предлогом морской болезни и как можно меньше говорить. Вот записка, по которой вас пустят на борт. Как видите, я сохранил имя Дюамель.

- В общем, я его и предпочитаю - одной сложностью меньше, - ответил Дюамель, принимая записку. - Я очень благодарен вам, Мэтьюрин. Думаю, вы не пожалеете.
Агент осмотрелся. В дальнем углу комнаты пожилой член клуба задумался над "Парламентскими дебатами" с лупой для чтения.

- Можете говорить вполне свободно, - заверил Стивен. - Этот джентльмен - англиканский епископ, да еще и глухой.

- Хм, англиканский епископ. Несомненно. Как я рад, что мы расположились именно в этой комнате, - добавил он, бросив взгляд в окно. Он собрался с мыслями и продолжил: - Как бы мне начать свой рассказ? Имена, имена - вот одна из проблем. Я не уверен в именах трех людей, о которых планирую сообщить. Мой корреспондент в Лондоне пользовался фамилией Палмер, но это не его подлинное имя. Хотя он во многих отношениях был способным сотрудником, это его выдавало: не всегда сразу или естественно отзывался на собственный nom de guerre [*]. Второе имя вам знакомо - Эндрю Рэй. Довольно долго я его знал как мистера Грея. Но он плохой агент, и как-то раз, напившись, выдал себя. Он паршивый шпион, и по правде, Мэтьюрин, я удивляюсь, почему вы не разоблачили его на Мальте.

Стивен склонил голову - его осенило прозрение, ослепляющее и унизительно очевидное. Он пробормотал:
- Никак не мог ожидать, что вы завербуете такого порывистого, ненадежного типа.

- Есть у него и ценные качества, но он и вправду эмоциональный и пугливый. Неглубокий человек, такие раскалываются на первом же жестком допросе, но Рэй способен выдать себя и без всяких допросов. Ничего бы с ним не вышло, если бы не его друг, тот самый третий человек. Его я знаю лишь как мистера Смита. Очень высокопоставленный человек, на рю Виллар на его доклады просто молились.

- Выше Рэя по должности?

- О да. И гораздо умнее. Вдвоем они как учитель и ученик. Жесткий человек, кстати. - Дюамель посмотрел на часы. - Я должен быть краток. Хотя Смит очень талантлив, а у Рэя хватает способностей, дабы заработать определенную репутацию, оба они бедны, ведут дорогостоящую жизнь и склонны к игре с очень высокими ставками. Формально они оба добровольцы, и я думаю, это у них искреннее, но они постоянно просят денег. После реорганизации на рю Виллар фонды резко сократились. Они посылают просьбу за просьбой, одна настойчивее другой. Им ответили, что последняя порция информации недостаточно большая и качественная, и это правда. Они заверили, что через несколько недель окончательно избавятся от сэра Джозефа Блейна, получат полный доступ к Комитету и начнут поставлять бесценные сведения.

Дюамель снова посмотрел на часы и приложил их к уху.
- Тем временем они организовали мошенничество на Бирже.

Под пристальным взглядом Дюамеля Стивен не мог полностью скрыть свои эмоции. Сердце билось так, что он почувствовал пульс в глотке. Мэтьюрина снова ошеломила собственная тупость - все же так очевидно.
- Вы, кажется, озабочены временем.

- Да, - ответил Дюамель, передвигая кресло к окну. - Конечно, мне жаль, что вашего друга подвергли таким страданиям. Но беспристрастный наблюдатель должен признать, что все дело провернули крайне аккуратно. Можете возразить, что при наличии информации о перемещениях капитана Обри и связях его отца, вместе с контролем над столь способным агентом как Палмер, операция оказалась простой, но это поверхностные рассуждения. Мэтьюрин, вы не обидитесь, если я, возможно, выбегу на несколько минут и потом вернусь?

- Разумеется.

- Некоторое время я думал, что они полностью преуспели. Конечно, они не могли заполучить много денег, не выдав себя. Но от самых насущных долгов избавились.

"Вот как Рэй расплатился со мной", - размышлял Стивен, пока его снова сжигал стыд.

- Но этого оказалось недостаточно, - продолжил Дюамель. - Они предложили два новых хода. Первый - обналичить несколько неожиданно крупных векселей на северных рынках, второй - сдать вас в Лорьяне. План насчет векселей то ли отклонили, то ли отменили - не уверен. И вас не сдали. Лукан крайне разозлился - он лично отправился в Бретань и отменил даже ежемесячную дотацию. Дела у них совсем плохи, и они подготовили что-то, что называют необычайно ценным донесением.
Француз снова взглянул на часы и продолжил:

- Палмер рассказал мне о деле с Биржей во всех подробностях, когда мы рыбачили недалеко от Хартвелла. Вам бы он понравился, Мэтьюрин - к нему зимородки на руку садились. Разносторонний был человек. Но тогда я его видел в последний раз. За его голову предложили огромную награду, розыск стал слишком активным, и его убили на случай, если его разоблачат или выдадут. Не вывезли из страны - убили или приказали убить. Такое я простить не могу. Это преступление!

- Дюамель, - тихо спросил Стивен, подвинув кресло так, что оно почти уперлось в оконное стекло, - можете ли вы мне дать материальные, конкретные улики?

- Нет, не сейчас. Но надеюсь, что смогу в течение пяти минут.
Агент продолжил рассказывать о Палмере, которого он очевидно высоко ценил, но как-то рассеянно. Остановившись на середине фразы, Дюамель схватил сверток и извинился: - Простите, Мэтьюрин, и внимательно смотрите в окно.
И поспешил из комнаты.

Стивен разглядел, как он вышел на мостовую, повернул налево, пошел быстрым шагом в сторону Пикадилли, с огромным риском перебежал дорогу между экипажей и побрел по другой стороне улицы в сторону Сент-Джеймс-парка. Почти напротив окна Стивена, рядом с клубом Баттона, он замер и снова взглянул на часы, будто бы ждал кого-то.

Стивен пробежал взглядом по улице и среди выходящих из парка и Уайтхолла пешеходов заметил Рэя и его старшего, более высокого друга Ледварда, идущих рука под руку. Они расцепились, чтобы снять шляпы и поприветствовать Дюамеля. Некоторое время все трое о чем-то говорили, потом Ледвард отдал французу конверт в обмен на сверток. Англичане отправились к Баттону, а Дюамель, не бросив даже взгляда в сторону окна Стивена, поспешил обратно на Пикадилли.

Стивен помчался вниз, схватил карандаш и бумагу на стойке швейцара, быстро что-то написал и воскликнул:
- Чарльз, Чарльз, умоляю - отправь посыльного к сэру Джозефу Блейну на Шеферд-маркет, сверхсрочно. Нельзя терять ни мгновения.

- Зачем же, сэр? - улыбнулся швейцар. - Не беспокойтесь насчет срочности - вон и сам сэр Джозеф, поднимается по ступенькам, опираясь на руку полковника Уоррена.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/65413/330156

Переводчики: acefalcon, Oigene, d722tar, gojungle

p_zombie, olesya_fedechkin