Готовый перевод Dali's Clocks, Dave Hutchinson / Часы Дали, Дэйв Хатчинсон: Часы Дали

Часы Дали

Дэйв Хатчинсон

Я жил тогда в Гданьске, в новеньком квартале в квартире, выглядывавшей на Варту прямо за Старым Городом. По утрам я мог сидеть на балконе за завтраком, глядя, как мнимые пиратские шхуны подбирают туристов на реке, чтобы отвезти их на Вестерплатте, где те будут фотографировать оборонительные укрепления времен войны. Вечерами я мог бродить среди ганзейского великолепия, остановить выбор на одном из сотнен замечательных ресторанов, перебраться на другой берег, чтобы нанести визит в концертный зал Балтийской Филармонии, посетить галерею искусств, зайти в кино. Хорошие времена, и все это было к моим услугам совершенно безвозмездно.

В эти дни я нигде, по факту, не живу. Или, точнее, мне кажется, что я живу везде. В каждом поселке, куда я приезжаю, в каждом городе, в каждой деревушке с одной лошадью на всех жителей, меня ждет теплый прием. Гостиницы повсюду распахивают передо мной свои двери, частные граждане разворачивают красные дорожки. Я не плачу за обед или ночлег уже почти восемь лет. Одежда, которую я ношу, машина, которую я вожу, сигареты, которые я курю и пиво, которое я пью, - всё это подарки общественности, желающей либо выслужиться, либо выразить благодарность. Вы думаете, это должно докучать, но вы ошибаетесь; на этом свете нет ничего лучше, чем никогда не платить за всё, чего ни пожелаете. И, верьте мне, то, как люди ловят каждое ваше слово, каждое ваше мнение, никогда не приедается.

С другой стороны, я все время в разъездах. У меня нет выбора. Если бы я к ним не приезжал, они стали бы приезжать ко мне, и вот это бы докучало.

В прошлом у меня была небольшая архитектурная практика. Первая волна посткоммунистической перестройки в Польше несла на своем гребне большие амбиции, и уйма голодных маленьких фирм устремились за ней. Возводилось множество нео-футуристических зданий, и строительство каждого второго офисного квартала в Кракове, казалось, велось под руководством духа Нормана Фостера.

Мы в Гданьске, на мой взгляд, были чуть оригинальнее, ведь у нас была мода на Балтийское Барокко, фрагменты архитектуры заимствовались с верхней и нижней набережной. Я лично спроектировал некоторые из этих домов, и был щедро вознагражден за них. И когда я проезжаю мимо, я знаю, какие планы голодные амбициозные маленькие фирмы уже строят на следующую волну, потому что это было и моё дело.

Я больше не проектирую дома. Мир в наши дни полон архитекторов, большинство из которых абсолютно бездарны, но все они исключительно энтузиастичны. И уж это... это по-настоящему докучает.

Десять лет назад утром этот Марчин зашел ко мне в офис и пригласил меня на пати. Я тогда работал по четырнадцать, а иногда по восемнадцать часов в сутки, стремясь вырваться вперед и удержаться на передовых позициях. Я еще был молод. Я рассудил, что нужно потрудиться всего несколько лет, сколотить себе здоровый банковский баланс и здоровую репутацию, а потом можно будет убрать ногу с педали газа и наслаждаться жизнью.

Было без десяти восемь утра и я находился в офисе уже больше часа, когда поднял глаза от... - чем я тогда был занят, сейчас и не вспомню, - и увидел знакомую объемистую фигуру со взъерошенными песочными волосами, разговаривавшую с Агнешкой, нашей секретаршей в приемной.

Я встал из-за стола и пошел через офис, и, пока я подходил, фигура оторвалась от разговора с Агнешкой и расплылась в широкой улыбке. - Привет, Ярек, - обратился он ко мне, когда я проделал только полпути по офису - хочешь сходить на пати сегодня вечером?

В школе Марчин был одним из тех больших мягких мальчиков, которые, кажется, нарочно устроены природой так, чтобы привлекать хулиганов. Первый раз, когда я его увидел, ему было одиннадцать лет, и его мутузили двое тринадцатилетних прямо на детской площадке без какой-либо причины, если не считать той, что их это забавляло. Я держал путь на урок истории, и мне оставалось два дня до четырнадцатого в моей жизни дня рождения, и передряга, в которую угодил этот неизвестный мальчик не имела ко мне ни малейшего отношения, так что я прошел мимо.

И тут я остановился. Пару секунд я стоял, прислушиваясь, как двое пацанов награждают шлепками толстого мальчика и не представляю, почему я сделал следующее.

Я развернулся и сказал, - Оставьте его в покое.

Один из хулиганов, нарождающийся футбольный дебошир по имени Франек, смерил меня взглядом и сказал, - Отвали, Ярек.

Я посмотрел прямо им в лицо. Напарником Франека был около-имбецил по имени Пётр, которому только что разрешили вернуться в школу после исключения за избиение одного мальчика. Я снова сказал, - Оставьте его в покое, - и Пётр одарил меня леденящей выжидательной ухмылкой.

Хотел бы я, чтобы у этой сказочки был счастливый конец, но следующие три ночи я провел в больнице со сломанными ребрами и подозрением на сотрясение. С другой стороны, Франек и Пётр навсегда исчезли из школы, и в день, когда я покидал больницу, Марчин ожидал меня на выходе с магазинной сумкой, полной компактов и дивидишек, которые он напиратил для меня из интернета.

***

- Ты слишком тяжко работаешь, - сказал мне Марчин.

- Что?, - переспросил я.

Я говорю, ты слишком тяжко работаешь, - сказал он громче, но я все равно едва ли мог его расслышать из-за звуковой установки пати.

Я покачал головой. - Это ненадолго.

- Что?, - переспросил он.

- Ох, ну, - Я подхватил его под локоть и потащил сквозь люд, втискивающийся вовнутрь. Квартира была небольшая, но здесь, казалось, было невообразимо много народу. Звуковые усилители наполняли ее дэт-металом, кто-то наполнял ванну водкой со льдом, и вечеринка наполнялась такими людьми, как... ладно, как я, собственно. Молодые специалисты, отходившие от напряжения, выпускающие пар. Пати, вроде этой, назывались "hit-and-run" ("бей и беги"); многие кварталы Гданьска поздней советской эпохи почти опустели, жильцы съехали в другие районы, и здания дожидались сноса. Надувная фирма брала квартиру в краткосрочную аренду, ввозилось неимоверное количество алкоголя и развлекательных наркотиков, и в течение всего одной ночи здесь проводилась пати, пати, пати. Если кто доставал с жалобами насчет шума, и заявлялась полиция, выяснялось, что никто с вечеринки здесь, как бы и не живет, и дальнейшее расследование выясняло, что надувная фирма, снявшая квартиру, уже лопнула, а ее директоров вообще никогда не было в природе.

Я потащил Марчина сквозь давку ко входной двери, что было непросто по двум причинам. Во-первых, там было слишком много напирающих тел. А во-вторых, он был здоровяком. Он уже не был толстым, но он был высоким и широким, как добрый мишка. Он носил дизайнерские джинсы, белую рубашку и пиджак из масляно-мягкой кожи. После университета он пошел работать на маленькую компанию, занимавшуюся биотехнологиями и, судя по его одежде, они процветали.

Наконец, мы добрались до дверей и ступили наружу, на территорию, где могли, наконец, друг друга расслышать.

- Ты знаешь, чья это пати? - спросил я.

Он пожал плечами.

- Это ты придумал прийти сюда, - сказал я.

- Ты знаешь, как это бывает, - сказал он, - анонимные рассылки, объявления на досках. Никто вообще не знает, на чьей вечеринке находится.

Позади нас раздался визг. Мы оглянулись, - в дверном проеме стояли две девушки топлес. - Эй, Марчин!, - кричали они, - отпадная вечеринка!

Марчин заулыбался и приветственно помахал им, а девчонки развернулись и стали протискиваться обратно в квартиру.

- Так и быть, - сказал он, - это моя вечеринка. Только никому не говори.

Я смотрел на голые спины двух девушек, пока они полушли- полуплыли, преодолевая давление тел. Я отчетливо помнил, что видел в газете, как одной из них вручали награду Молодого Польского Предпринимателя Года.

- У меня для тебя кое-что есть, - сказал Марчин.

Я улыбнулся. Компания Марчина разрабатывала то, что тогда называли "дизайнерские средства", и за годы он стал моим проверенным источником еще не выпущенных медикаментов. Большая их часть действовала на меня слабо, но несколько вечеров химически индуцированного счастья были на его счету. В те дни он нечасто приезжал домой, но, когда приезжал, у него обычно был с собой подарок для меня, как бы в продолжение преемствености компактов и дивиди-дисков, подаренных им мне, когда я выписался из больницы.

Он залез в карман своей куртки, достал маленький пластиковый конверт и вручил его мне. - На-ка вот, - сказал он, - вкус будущего.

- Какой будет эффект? - спросил я, вертя конверт в пальцах.

Звуковая установка выплеснула громогласный аккорд, от которого дом срезонировал, и он сказал, - это худлекарство, - сказал он.

- Но мне вовсе не худо, - сказал я в ответ.

- Да нет же, - сказал он чуть громче, - не худо, а худ. Художественное лекарство.

- Прошу прощения?

Он вздохнул. - Так ты хочешь его или нет?

Я подумал. Он никогда не давал мне ничего вредоносного. Я оторвал кромку конверта и вытряхнул содержимое в ладонь. Это была странная таблетка. Круглая и тонкая, пару сантиметров в диаметре, из какой-то желеобразной субстанции. Она была гибкой, что, по моему опыту, не являлось обычным атрибутом медикамента.

Я положил гибкую таблетку себе в рот, и она растаяла у меня на языке. Я почувствовал очень слабый вкус киви. Я посмотрел на Марчина и поднял брови.

Он улыбался. - Вот так, - сказал он, положил руку мне на плечо и стал подталкивать меня в сторону пати. - Пойдем посмотрим, осталось ли что в нашей ванне...

***

Сознание вернулось ко мне на следующее утро, звонил телефон. Я лежал, где лежал, глаза еще были закрыты, и я ждал, когда телефон перестанет звонить, но он не останавливался. Наконец, не открывая глаз, я добрался до прикроватного столика, снял трубку, и после некоторого нащупывания, нажал кнопку сброса. А потом я опять вырубился.

Какое-то время спустя, я осознал, что жужжит звонок домофона. Я не знал, сколько уже он звонит. На тот момент мне казалось, что я слушаю это жужжание всю свою жизнь.

Я подождал, пока этот жужжащий звук прекратится. Я ждал долго. Он прекратился. Прошло какое-то время. Жужжание началось снова. Я открыл глаза, насколько они открывались, - не очень-то широко, вообще-то. Внизу на реке прошла моторная лодка, и у меня возникло такое ощущение, что издаваемый ею звук снимал с меня скальп. Я начал осознавать, что за последние несколько часов в моем рту произошло что-то ужасное, и теперь мои вкусовые сосочки горели. А между тем, жужжание продолжалось и продолжалось.

Я снова прикрыл один глаз, что немного скрасило ситуацию, но не сильно, и перекатился через кровать на пол, где я еще немного всхрапнул, пока жужжание не вернуло меня к жизни.

Я медленно перекатился на живот и из этого положения смог приподняться на руках и коленях, а уже в этом положении я прополз всего пару световых лет ко входной двери, где я хлопнул по кнопке, чтобы внизу открылась входная дверь.

Через минуту или чуть больше раздался стук в мою дверь. Оттуда, где я сидел, я надавил на замок, пока он не щелкнул. - Открыто, - сумел сказать я и почувствовал слабость в коленях.

Дверь открылась, и в коридор зашел Марчин. Он увидел меня, сидящего, прислонившись к стене, и покачал головой. - И ты еще называешь себя поляком, - сказал он. Он выглядел почти неестественно ярким и чистым. Он опустился рядом со мной. - Вот, - сказал он, протягивая что-то, зажатое между большим и указательным пальцами, и вдавливая это в мои губы. - Прими это.

Чем бы ни было то, что он протолкнул между моих губ, я проглотил это машинально.

Я не уверен, что могу дать описание тому, что случилось далее, не придав этому звучание галлюцинации, но в подошвах моих ног появились ощущения, которые, как волновой фронт, пробежали вверх по моему телу. Это было, как будто все дерьмо, боль, яд, недуги и усталость были подняты этой волной, и когда она достигла моей макушки, они выплеснулись вверх в воздух, и я стал снова трезв и кристально-чист. Насколько я могу судить, на всё про всё ушло минут пять или меньше.

- Черт, что это было?, - спросил я.

- Боюсь, не могу сказать, - ответил Марчин, подавая мне руку. - Авторские права. Тебе надо в душ.

Я посмотрел на свои колени. - Эмм, - сказал я.

Это был, как оказалось, самый необычный душ, какой я когда-либо принимал. Моя кожа ощущалась как барабанная перепонка; я прочувствовал каждую уникальную каплю воды, ударившую по моё тело. Я мог уловить запах каждого ингредиента своего геля для душа. Мое воображение захватил раствор между плитками кафеля, потому что я мог видеть, как кристаллизовалась его поверхность, когда его положили. Все было отчетливо резким, как будто по моей голове пронеслась буря и выдула весь туман.

Выйдя из душа, я услышал запах кофе. Марчин, очевидно, решил чувствовать себя как дома.

- Кофе, - сказал я, проходя в кухню и вытирая волосы полотенцем.

Марчин сидел за столом, дымящаяся кружка - перед ним. - Не нужно бы тебе пить кофе после того, что я тебе дал, - сказал он. - Твое сердце не справится.

- Я только хочу ощутить вкус, - сказал я, поднял его кружку и сделал глоточек. И это была самая замечательная вещь, которую я когда-либо пробовал на вкус. В языке нет слов, чтобы описать этот опыт.

Я поставил кружку и сел за стол напротив него, накинув полотенце на шею. - Сколько это продлится?

Он пожал плечами. - Разные индивиды метаболизируют это по-разному. Если ты средний, то у тебя есть еще где-то полтора часа, пока ты придешь в норму, но без похмелья. Где-то через двенадцать часов ты рухнешь и заснешь, как младенец.

- У тебя есть еще?

Он твердо посмотрел на меня. - То, что я тебе сейчас дал, отстоит минимум на пять лет от стадии апробации на людях. Я могу загреметь в тюрьму на весь остаток своей жизни только за то, что дал тебе ту первую таблетку. А ты спрашиваешь, есть ли у меня еще.

- Извини? - говорю я - апробации на людях?

- Мы только начинаем испытания на лабораторных животных, - сказал он.

- Вы даете это обезьянкам.

- Приматы только через год. Пока мы даем это крысам. Следя за выражением моего лица, он покачал головой. - Подействовало?

- Черт, ну да, - сказал я.

- Тогда ладно, - сказал он, и отпил кофе. Он поставил кружку назад на стол. Я принимаю это последние шесть месяцев, первую и вторую. И я знаю, что это безопасно.

Я был потрясен, что при исключительной ясности моего ума на тот момент было для меня даже хуже, чем могло бы быть, если бы я был в нормальном состоянии. - Ты не имел права так поступать, - сказал я, - но спасибо тебе.

Он наклонил голову.

- И спасибо, что прибрался. Я мог слышать каждый ингредиент мыла и средства для дезинфекции, которыми он пользовался, чтобы убрать беспорядок, который я наделал.

- Не стоит благодарности, - сказал он.

Я сказал, - Если ты принимаешь это в течение шести месяцев, у тебя должен быть постоянный доступ.

- Ярек, - сказал он, - прекрати. Это была твоя последняя доза, пока оно не поступит в производство. Я только вынес пару таблеток из лаборатории, и это была последняя из них. Тебе придется набраться терпения.

Я огляделся в квартире. Казалось, что я никогда не осматривался здесь раньше. - Это вещество, ведущее к истинным дверям восприятия, да?, - сказал я потрясенно.

- Ярек, - сказал он, - Ярек. Посмотри на меня, Ярек.

Я посмотрел на него.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил он.

- Великолепно, - ответил я. - Я думал, мы уже это установили.

Он раздраженно качал головой. - Нет, нет. Ты не испытываешь никаких порывов? Может, тебе нужно записать, что ты чувствуешь, в стихах или прозе? Может, хочешь что-то нарисовать? Не пришла ли тебе в голову мелодия?

Я пожал плечами. - Нет.

- Нет порыва набросать какой-то блестящий проект нового дома?

Я покачал головой.

Марчин нахмурился и выпил еще кофе.

- Да что? - спросил я, - Мне никогда не было так хорошо за всю жизнь, а ты говоришь, что это продлится всего, - я посмотрел на часы на микроволновке - остается всего час с четвертью, а я теряю время, отвечая на дурацкие расспросы. Я должен..., - я встал. - Пошел ты, Марчин. Я собираюсь насладиться этим, пока оно не закончилось.

Спустя годы я во многом винил Марчина и оправдывал. Но я всегда буду благодарен ему за тот утренний час с четвертью, потому что город, в котором я был рожден, никогда не выглядел так прекрасно, как тем осенним утром.

Какое-то время мы шли вдоль реки, потом завернули через ворота на Длинный Рынок. Чудо, что мы зашли так далеко. Я не мог перестать вдыхать запахи, смотреть на всё вокруг, трогать всё вокруг, наслаждаясь чистыми сенсорными сигналами. Представьте человека, всю жизнь страдавщего плохим зрением, однажды после операции на глазах, увидевшего мир четко. Вот так это было для всех моих чувств. Я разрывался, не зная, замереть мне в безмолвном созерцании всего, что попадет в поле зрения, или пуститься по Мариацкой улице, разглядывая всё на своем пути.

В конце концов, я нашел компромисс. Мы пошли по Мариацкой к Костёлу, и я не мог перестать улыбаться. Решения старых ганзейских зданий поворачивались ко мне неожиданными гранями, они искрили каскадами идей для новых проектов. Это был лучший день.

Марчин все время говорил, но я едва слушал.

Я проверил часы. - Ресторан, - сказал я.

- Что?, - спросил он.

- Ресторан. Осталось всего сорок минут. Я огляделся. Толпы туристов со всей северной Европы, высокие старые дома, киоск за киоском, сбывающие янтарные украшения и сувениры, кофейни.

Марчин вздохнул. - Ты слушал меня? - спросил он.

- Что?

Он покачал головой и потянул меня за рукав. - Вот, - сказал он и потащил меня в примыкающую улочку.

- Нет, - сказал я, поняв, куда мы направляемся. - Это ужасное место. Нет. У меня идея получше.

Как выяснилось, мою идею получше закрыли на ремонт, так что мы забрели в маленький украинский ресторан на площади прямо сбоку Костёла. Место было темным, спокойным, и спуск по лестнице на два пролета был для меня подобен соскальзыванию в теплую бархатную ванну чувственного восприятия, насыщенные ароматы еды, отраженный в фарфоре и столовых приборах свет масляной лампы, рельефы скатерти под подушечками моих пальцев. Я мог сидеть там хоть весь день, но вместо этого я быстро сделал заказ за нас обоих, и сидел, барабаня пальцами по столу, поглядывая на часы и ожидая, когда подадут еду.

Марчин сидел и смотрел на меня с кислым выражением на лице. - Знаешь, - сказал он, - не стоило давать тебе эту штуку.

- Я не согласен, - сказал я, - это лучшее, что происходило со мной за... о, за очень долгое время. Так когда же они появятся на рынке?

- Может, в широком доступе, вообще не появятся, - сказал он.

Я поднял бровь.

- Да ты хоть представляешь себе, сколько стоило разработать эту таблетку? - спросил он, - Нет, не представляешь. Ты даже приблизительно не угадаешь. Это не простая таблеточка от похмелья. Это когнитивный усилитель, - в смысле, для боевых пилотов, войск быстрого реагирования, астронавтов. Похмелье - побочный эффект, так-то.

- Я думаю, твоим работодателям не помешала бы консультация маркетолога, - сказал я.

Он пожал плечами. Потом он слегка подался вперед и сказал, - Ты когда-либо интересовался, откуда берется творческая жилка?

Я опять смотрел на часы. - Прошу прощения?

Он откинулся назад. - Мне обойти стол и почистить тебе уши, Ярек?

Я включил внимательное выражение лица.

Марчин начал что-то говорить, задумался, стал говорить что-то еще, закрыл рот. Потом он сказал, - Помнишь Мирослава Серпинского?

- Мирека? Ну да, - Мирек Серпинский учился в моем классе в школе, - Эй, а ты слышал, что он номинировался на Пулитцеровскую Премию?

Мпрчин потер глаза. - Он выиграл пулитцеровскую премию, Ярек. В прошлом году. Ты газеты читаешь?

- Прошлый год выдался для нас по-настоящему занятым, - сказал я.

- Допустим. Ты даже не знал, что он ездил в Нью Йорк, пока не услышал, что он номинировался на Пулитцера. Он покачал головой - Ты разочаровываешь меня, Ярек. Я знаю, где находится каждый из моих одноклассников прямо в данный момент, кто что делает. Я знал все время, с момента окончания школы. Ты много своих видел за последние пятнадцать лет?

Я поднял руки вверх, сдаваясь. - Хорошо. Очко засчитано.

Он снова покачал головой. - Отец Мирека был слесарем на верфи. Мать убирает офисы. Оба они с трудом окончили школу. Я не думаю, что кто-то из них писал что-либо сложнее списка покупок.

- Папа Мирека не был дураком, - сказал я. - Большой человек в профсоюзе. Я ходил на его похороны, - добавил я, чтобы внести ясность. - Там было много парней из старой Солидарности.

Марчин кивал. - Ладно, ладно. Он был уважаемый. Но не таким уж гигантом, думаю, с этим ты согласишься.

С этим было не поспорить. - Соглашусь, - сказал я.

- И больше никто в семье не проявлял ни малейшей наклонности к писательству, живописи или игре на пианино.

- А откуда ты знаешь?

- Потому что этим я и занимаюсь, Ярек - сказал он раздраженно. - Я исследую природу творчества, - и если ты открыл сейчас рот для того, чтобы сказать мне, что ты думал, что я работаю над таблеткой от похмелья, клянусь богом, я встану, подойду к тебе и дам по шее.

Я закрыл рот.

Марчин положил ладонь на лоб и пробубнил - Иисус-Мария.- Он сделал вдох. - Итак. У нас есть семья Мирека, вообще нетворческая. И еще у нас есть сам Мирек, которого на полном серьезе прочат в соискатели Нобелевской премии по литературе. Так что получается?

Я пожал плечами.

- А теперь Касия Гадомская, Анжей Клебовский и... как там себя называет их дочка?

- Туту, - подсказал я.

- Туту, - повторил он с досадой. - чей единственный талант, кажется, - тусоваться и напиваться.

- У нее было ток-шоу, - напомнил я.

- Ага, "Говорит Туту". Возможно, наихудшее из виденных на европейском телевиденьи, - и оно является самым отвратительным во многих номинациях. Как могло получиться, что двое людей без видимых способностей произвели на свет сына, создающего романы утонченной красоты, в то время, как дочь пары величайших актеров страны вообще не обладает никакими талантами в искусстве?

Я пожал плечами. - Понятия не имею.

Он сказал, - Это генетическое, - и вдруг, в одно мгновение, без всяких предупреждений, с окружающего мира упала пелена. Марчин, должно быть, увидел это на моем лице, потому что он вздохнул и спросил, - Что?

Я посмотрел на часы. - Я думал, что у меня есть еще полчаса, - сказал я тихим обиженным голосом.

- О, ради Христа, - сказал он. - Это же нейрохимия, Ярек, а не проектирование ракет, а?

Я оглядел ресторан. Все было приглушенное. Вид, звук, вкус, запах, прикосновение. Все. Как слушать концерт, будучи в берушах. Я вздохнул.

Марчин поднялся и бросил свою салфетку на стол. - Замечательно, - сказал он, - Мы не голодны, - сказал он официанту, приближавшемуся с нашими блюдами, и направился к выходу.

- Небольшая компенсация, - сказал я официанту, бросил несколько евро на стол, и последовал наверх за Марчином.

Снаружи все разочаровывало. Все было обычным. Я поравнялся с Марчином в костеле и произнес, - Генетика.

Он раздосадованно качнул головой. - Неважно, Ярек. Тебе это неинтересно, и вообще ты оказался имунным. Так что, ничего особенного. Забей.

- Таблетка от похмелья.

- Это не

- таблетка от похмелья, знаю-знаю. Но непонятно, когда вы даете их крысам...

Он вздохнул. - Да?

- Откуда вы знаете, что они действуют?

Марчин задумался на минуту. - Крысы улыбаются. - Он поднял взгляд на великую кирпичную громадину Костела. - Ты когда-нибудь видел, как крыса улыбается?

- Насколько я могу судить, нет.

Он расплылся в улыбке. И было в этой улыбке что-то потустороннее. - Это прекрасно, - сказал он. - Самое прекрасное из всего, что ты когда-либо видел.

***

Все выходные я шатался по квартире, смотрел телевизор, сидел на балконе и смотрел на реку, лодки и туристов, собирающихся в старом городе. Все было тусклым, плоским, скучным. Скучающим. Пару раз звонил Марчин , чтобы справиться, как я себя чувствую, и в воскресенье вечером я мог сообщить, что у меня чудовищная головная боль и боль в горле.

-- Если у меня грипп от твоей сраной таблетки, я тебя убью, --сказал ему я.

- Хм - сказал он, - наверняка, ничего страшного. Прими парацетамол и пей много жидкости. -- И он повесил трубку.

Утро понедельника. Я смутно чувствовал cлабость и жар, но у нас была серьезная комиссия из американского банка, поэтому я пришел в офис и сидел там, чувствуя себя отвратно.

Во вторник было все то же самое с добавлением озноба и заложенности носа. Я пытался дозвониться Марчину в отель, где он остановился на время своего приезда, но мне сказали, что он выехал.

Я еле выжил в офисе в среду. У меня была телефонная конференция с человеком из Чикаго и человеком из Нью Джерси, и когда она окончилась, я не представлял, о чем мы поговорили. Я взмок, мне казалось, будто по моим глазам слегка прошлись наждачкой. Томек, - один из партнеров, - помог мне добраться домой после обеда, сказал мне, что ему по-настоящему в удовольствие работа со мной, но он не сможет помочь мне раздеться и улечься в постель, и оставил меня на диване.

А оставшаяся неделя просто... прошла.

***

Только в следующий вторник я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться на работу, но все еще не горел заняться делом, не считая, конечно, увольнения Томека за его отказ прийти на помощь боссу в трудный час. Казалось, ни у кого не было настроения заняться работой. Томек и его жена Ганя сидели на одном из наших больших чертежных столов и рисовали скетчи. Агнешка занималась каким-то рукоделием. Дела покинули офис.

Вскоре Агнешка принесла мне кофе, а потом подняла лоскут, над которым она работала. Я посмотрел на него. Тогда посмотрел на нее.

- Что? - спросил я.

- Что вы об этом думаете? - спросила она.

Это была вышитая картина, воспроизводившая какую-то сценку из деревенской жизни. - Очень красиво, - сказал я ей. Я повысил тон. - Все, внимание!

Остальные работники подняли головы от того, чем они занимались. Бартек Ковальски мастерил какую-то скульптуру из куска пенопласта из пенопластовой коробки.

- По домам, - сказал я им. - Так мы не сделаем ничего полезного. Убирайтесь и уберите все лишнее с рабочих мест. А завтра приходите с мыслями о работе, пожалуйста. Ладно? Теперь идите.

Все стали подниматься, собирать вещи и надевать свои пальто. Агнешка так и стояла всё там же. - Вы действительно хотите сказать именно это? - спросила она.

- Да, - сказал я, - Идите домой. Выспитесь и все такое.

- Нет, - сказала она, приподнимая лоскут с вышивкой. - Вам это действительно нравится?

- Это восхитительно, - заверил я ее. - А теперь идите. Убирайтесь отсюда. Я закрою.

***

Когда все ушли, я немного посидел в офисе, закинул ноги на стол, а голову опустил на спинку кресла. Немецкие эргономисты, которые, если верить продавцу, разработали эту модель, не одобрили бы такого обращения со своей мебелью, это было более, чем слегка неудобно, и я через какое-то время снял ноги со стола, встал и начал блуждать по офису. Как-то я понял, что еще не оправился от угнетения, вызванного утратой остроты чувств, испытанной после похмельной таблетки Марчина, - когнитивный усилитель или как там его. Это было довольно тревожно. Моя история применения рекреационных наркотиков никогда не была слишком яркой или, - если не учитывать случайные маленькие подарочки Марчина, - увлекательной. Прежде она никогда не воздействовала на меня так. Я чувствовал смутную подавленность.

Я закрыл офис, пошел в кино и пересмотрел "Катынь" Вайды. Это соответствовало моему настроению. После фильма я наткнулся в фойе на пару знакомых дизайнеров, и мы пошли в ресторан, где я пытался выработать энтузиазм в отношении еды, а потом мы зашли на пати. Не бей-и-беги, а цивилизованную вечеринку с дорогими напитками, ответственными работниками, канапе, дарквейвом, сочащимся из банг-и-олуфсенов деликатно, без неудобств для соседей. Хозяин и хозяйка, с которыми я был знаком мельком, показывали гостям напыщенно-плохие акварели своего авторства, а когда меня спросили, что я думаю о картинах, я улыбнулся, кивнул и сказал, - Очень красиво.

Хозяйка критически осмотрела меня. - Ты выглядишь не вполне счастливым, Ярек, - сказала она.

Со мной порядок, Ивона, - сказал я ей, - Я после гриппа.

- О, - сказала она, - тебе нужно обязательно попробовать это, - она достала из кармана подозрительно знакомого вида пластиковый конвертик и вручила мне.

- Где ты это взяла? - спросил я.

-- В университете, - сказала она, - их раздает один тип с кафедры социологии. Он говорил о каком-то эксперименте. Знаешь, это как принять таблеточку от незнакомца. Он не совсем уж такой незнакомец, которому не следовало бы доверять, конечно, - рассмеялась она, - так что я взяла несколько. Он сказал, что это всего лишь витаминка.

Я открыл конверт и вытряхнул содержимое в ладонь. Это была круглая гибкая таблетка, - точно такая же, как та, которую дал мне Марчин, но на этой был напечатан часовой циферблат. Стрелки часов указывали на без пяти полночь.

Я улыбнулся Ивоне и положил таблетку обратно в конверт. - Я уже попробовал, спасибо, - сказал я.

На следующее утро, когда я пришел в офис, на моем столе сидел пенопластовый кот.

***

Проходили недели недели, мы перекатились в октябрь, а затем в ноябрь. Шли дожди. В Балтику прилетели бури, а потом покинули ее. Пошел снег. Офисному персоналу и партнерам удалось обуздать творческие устремления, мы спустились и занялись серьезной работой над своими выдающимися проектами. Мне удалось уйти в работу настолько, что я и не думал о похмельной таблетке Марчина.

Забыть гибкую таблетку оказалось несколько сложнее, хотя бы потому, что она попала в новости. Люди называли их, небезосновательно, учитывая, что на них было напечатано, "часы", и, казалось, они были повсюду. Ни у кого, вроде бы, не было ни малейшей идеи, откуда они появились, но они объявлялись по всей Польше и Германии, и в Нижних Землях, и даже в Лондоне. Власти, - те самые, которые так и не заполучили для анализов ни одной из предварительного выпуска, - предупреждали людей не принимать их. Поползли слухи о людях, устраивавших часовые вечеринки. Один авторитетный журнал рискнул выдвинуть чрезвычайно подкупающую теорию, что часы совершенно безвредны и являются частью большого социологического эксперимента, призванного выявить способы распространения новых наркотиков в обществе. Говорилось о мягком эйфорическом эффекте после их приема, но это, возможно, следствие латентной суггестии, характерной для человеческой психики. Это по-настоящему интриговало, - в достаточной мере для того, чтобы быть принятым на веру.

Мне казалось, между тем, что я обрел в узких кругах репутацию какого-то критика, потому что сестра Томека, отец Ханны и еще с полдюжины членов семейств и друзей моих сотрудников и партнеров предприняли визиты в наш офис, оставив картины, стихи, компакты с музыкой и керамику странной формы для моей оценки, это было непонятно, но при этом немного приятно. Проходили недели, и прибывало все больше этих поделок, вместе с их покаянными авторами, пока однажды утром где-то в начале ноября я не сострил в беседе с Томеком, что и не подозревал, что у наших коллег так много родственников, а он ответил, что прошло уже несколько недель с тех пор, как он или кто-либо другой из офисных сотрудников были способны узнать кого-либо из художников.

- Мы все думали, вы их знаете, - сказал он.

Это случилось, когда я позвонил на работу Марчину, желая выяснить, где он. Мне сказали, что он взял отпуск, но спустя несколько дней меня посетил очень вежливый молодой человек, который сказал, что работает на Министерство Общественного Здоровья и его интересуют люди, с которыми общался Марчин во время пребывания в Польше. Мы говорили очень долго ни о чем - не казался ли Марчин нездоровым? Был ли с ним кто-то еще? Мог ли Марчин, находясь рядом со мной, применять какие-то препараты?

Я отвечал вежливому молодому человеку правдиво, как мог, опустив упоминание похмельной таблетки и часов. Возможно, Марчин что-то говорил о своей работе? Конечно же, говорил. Может быть, Марчин выражал какие-то фанатичные религиозные взгляды?

В этом месте я встал и сказал вежливому молодому человеку, что не вижу, что общего между религиозными взглядами Марчина и Министерством Общественного Здоровья, и вежливый молодой человек согласился, что ничего и приступил к процедуре моего ареста.

***

Это сейчас я оброс связями. Я могу взять телефон и запросто набрать начальника генштаба или с полдюжины европейских премьер-министров и президентов (включая президента ЕС и его жену) и немедленно связаться с ними. За исключением президента Албании, который лично получил мой отзыв о своем последнем романе как об "инфантильном". Но он еще вернется. Они всегда возвращаются.

А всего несколько лет назад у меня не было никаких связей. Но я знал кое-кого, кто знал кое-кого еще, и была задействована целая сеть услуг, оказанных в ответ на оказанные услуги, и я не представляю, как это сработало и сколько людей оказалось поключено, но в итоге я сидел в белой комнате в тюрьме под Антверпеном, где Марчин только начинал отбывать сорокалетний срок по обвинению в пособничестве терроризму посредством промышленного шпионажа.

- Мой адвокат собирается проехаться по ним на долбаном грузовике, - сказал он мне, - они переврали антитеррорестическое законодательство, как только могли."

- Кто был мог подумать, что эти бельгийцы станут так мстить тебе за кражу своих патентов и раздачу своих препаратов на улице? - заметил я.

Марчин сверкнул глазами. Он сидел за столом напротив меня, одетый в ярко-оранжевый комбинезон из тех, какими печально известны заключенные Гуантанамо. Еще на него была надета сложная система аксессуаров, состоявшая из цепей с браслетами, что означало, что ему приходится ходить сгорбившись и шаркая ногами, а руки не поднимаются выше пояса. Мне кажется, с цепями был перебор, но, видимо, бельгийцы еще не пришли к этому выводу.

- Генетика, - сказал я.

- О, теперь ты хочешь об этом поговорить, да? - ответил он. Он посмотрел на огромного охранника, который привел его в комнату и принял бесстрастную позу в углу. - А теперь можешь валить, - сказал он охраннику. Охранник его проигнорировал. Марчин пробовал потереть глаза, но цепи не пускали. - Черт, - сказал он.

- Генетика, - сказал я снова. - Марчин, я серьезно. Что ты натворил?

Он смотрел на меня. Его волосы были длиннее, чем мне помнилось, и с одной стороны взъерошены, будто он спал, когда к нему пришли, чтобы отвести в белую комнату, и ему не дали времени причесаться. У него были красные зрачки и текло из носу.

- Мирек Серпински, - сказал я. - Туту.

Он вздохнул и, мне показалось, немного съежился в своем комбинезоне. - Откуда берется творческая жилка? - спросил он

- Не знаю, - сказал я.

- Хорошо. - сказал он. Он снова вздохнул. - Наука - вещь сложная.

- Не надо этой снисходительности, - предупредил я.

Он пожал плечами. - Существует генетическая мутация, которая, по сути, является кодом творчества. Несколько лет назад считалось, что ее носителями являются около пятидесяти процентов людей, но, оказывается, этот показатель несказанно выше. Где-то девяносто девять целых, девятьсот девяносто девять тысячных процента. В каждом есть эта мутация. Практически.

Он замолчал, и я слегка нагнулся к нему. - Марчин, - сказал я снова, - что ты сделал?

- Ладно. - Он снова попробовал потереть глаза, и снова был одернут коротким поводком цепи, покачал головой. Он посмотрел на меня. - Итак, у каждого есть эта творческая мутация, но мир, тем не менее, не набит художниками. Почему же так получается? Почему родители Туту не передали ей мутацию? Так вот, храни их господь, они передали. Но у Туту есть еще одна генетическая мутация, которая... Он посмотрел на меня. - Дальше будет немного запутанно.

- Лучше, чем ничего, - сказал я.

Он поразмыслил над этим какое-то время. - Это мутация другого гена, которая отвечает за желание человека что-то создать. - Он уловил выражение моего лица. - Я знаю, на первый взгляд кажется, нет никакой разницы, не так ли? А разница весьма существенная. Туту, раз уж мы избрали ее своей моделью, обладает мутацией, которая делает ее такой же творческой, как почти каждый из нас, но ей недостает мутации, которая заставила бы ее с этим что-то сделать.

- У нее были стихи, - сказал я, - их печатали.

Он поднял бровь. - Что-то стоящее?

- Что-то худшее из всего, что я когда-либо читал.

Он посмотрел на меня загадочно и, подумалось мне, довольно лукаво. - Так, идем дальше, - сказал он. - Талант остается вещью непостижимой, полной загадок. Никто еще не нашел его мутацию. Но импульс уже у нас в руках. Я готов биться об заклад... о, на большие деньги, что она уже не так активно посещает эти вечеринки. У тебя есть бумага?

- Прости?

- Бумага. А, забудь. - Он посмотрел на охранника. - Можно попросить бумагу, пожалуйста?

Охранник подошел к шкафчику в углу комнаты, открыл дверцу и взял отрывной блокнот, с которым вернулся к столу. Цепи Марчина как раз позволяли ему дотянуться до столешницы и вырвать лист из блокнота.

- Что ты мне дал? - спросил я.

Он сложил лист по диагонали и принялся заглаживать сгиб ногтем большого пальца.
- А? А, действующим веществом является МДМА.

- Ты дал мне экстази?

- Щадящую дозу. Очень маленькую. - Он разогнул бумагу, сложил по другой диагонали и загладил сгиб. - Совсем незначительную дозу. Никто не стал бы принимать это, если бы оно не улучшало настроения. Но заряд,- штука, которая сообщает часам волшебную силу,- это вирус.

Это меня ничуть не застало врасплох. После того, как вежливый молодой человек арестовал меня, я был доставлен в довольно мрачное здание за городом недалеко от аэропорта, где мне сказали сидеть в комнате, не слишком отличающейся от этой, и меня допрашивали почти пятьдесят часов, поодиночке и группами в пять и намного более человек, которые были совсем не вежливыми. Никто из них не вышел и прямо не сказал этого, но сопоставив то, как они выдвигали отдельные вопросы и обвинения, я решил, что они полагают Марчина виновным в выозе какого-то биологического оружия, и сейчас оно в пущено в ход.

В конце концов, - я подозреваю, они нашли и арестовали Марчина, поскольку мы даже не начинали скрести по поверхности места, где, как я думал, он мог бы скрываться, - меня из комнаты по коридору провели из здания прямо в ожидавшее такси, которое увезло меня домой. Никто не сказал ни до свидания, ни спасибо, ни "даже не думай обращаться в прессу", из чего я заключил, что они были либо слишком возбуждены, либо слишком обеспокоены, - теперь у них был Марчин.

Когда такси привезло меня к дому, там уже толпилась небольшая группа художников и писателей, ожидая на входе.

- Вирус переписывает твой геном, - продолжал он, - Он вставляет мутацию, которая предрасполагает человека к желанию творить.

- Ты конченный ублюдок, - сказал я. - Как ты смел так поступить?

Он оторвался от листка бумаги, который уже перестал быть прямоугольником и теперь преобразовался в крайне сложный ландшафт складок и изгибов. - Я думал, стоит попытаться, - сказал он.

- Ты думал, "стоит попытаться"? - выкрикнул я с такой силой, что охранник переступил с ноги на ногу.

Марчин вернулся к листку бумаги. - Ты знаешь, в чем проблема современного общества?

- Слишком много долбанных ученых, - громко сказал я.

Он шмыгнул носом и покачал головой. - Слишком много времени в нашем распоряжении. Человечество в целом - неплохое. - Он посмотрел на меня. - Мы хорошие, Ярек, - добрые люди. Мухи не обидим. Большинство из нас. Но существует ничтожный процент людей, которые недобры. Мир не полон задниц, но задницы правят миром. Им нужно заняться чем-то другим. - Он загнул уголок штуковины, над которой трудился, в кармашек, образованный двумя складками, и пригладил. - вот я и подбросил им, чем еще заняться.

- Гитлер был художником, - сказал я.

- Гитлер был маньяком. У него не было второй мутации. Он не настолько сильно хотел рисовать, чтобы перестать быть маньяком.

Я уставился на него. Я продолжал смотреть на него, пока он не заметил и не поднял взгляд от того, что изготавливал из листа бумаги.

- У меня был грипп, - сказал я.

- Это был ненастоящий грипп. Это были попытки твоего иммунитета разместить вирус, - сказал он. - Твои симптомы проявились только на четвертый-пятый день активного заражения.

- Ублюдок, - сказал я.

Он лучезарно улыбнулся. - Расслабься, - сказал он мне. - Опасность тебе не грозила. Ты оказался очень необычным, с такой-то реакцией. Большинство людей даже бы не почувствовали, что они заражены, пока не начали бы творить.

- Меня не потянуло на творчество, - сказал я.

Его пальцы приостановили манипуляцию с тем, что, как мне помнилось, когда-то напоминало простой лист бумаги. - Это, Ярек, от того, что ты имунный, - сказал он. - Ты входишь с тот исчезающе-малый процент популяции, который не обладает изначальной творческой мутацией. - Он улыбнулся мне, - Знаю, знаю. У тебя хорошая работа. Хорошая творческая работа. Но ты выполнял ее вопреки тому, что совершенно непредрасположен к творчеству. Ты делал ее хорошо за счет своих выдающихся организаторских качеств. Сейчас подумай и постарайся припомнить, сколько идей этой работы в сущности исходило от тебя, а сколько было почерпнуто у других людей.

Ни о чем таком я не думал. Я смотрел на него и думал об убийстве.

Спорю, - сказал он, - если ты зайдешь в своих воспоминаниях достаточно далеко, ты вспомнишь, что люди всегда приходили к тебе со своими стихами, рисунками и фотографиями и спрашивали, что ты о них думаешь. Потому что люди с мутациями подсознательно распознают людей без них и думают, что те должны давать объективную оценку. Я не знаю, как это происходит. Может, феромоны. Или язык тела. Трудно понять, как это могло сработать, но вот тебе итог, чудесный мир природы, а?

- Это лечение?

Он покачал головой, а потом остановился. - Ну, да, теоретически. Генная терапия должна восстанавливать введенные вирусом мутации, но она с сюрпризами, и не стоит пускать ее в народ, пока не знаешь, как она ведет себя в дикой природе.

- Как сделал ты.

- Я был уверен, насколько вообще можно быть уверенным, - он закончил то, что делал с листком бумаги и держал это между указательным и большим пальцем - спрессованная маленькая таблетка из бумаги размером с горошину в форме рисового зерна. - Разработка корректной генной терапии могла бы занять годы, а через шесть месяцев никто бы и не вспомнил. Мир может наполниться художниками, Ярек. - Он усмехнулся мне и стал ослаблять свои большой и указательный пальцы, и таблетка из бумаги, пружиня, стала плавно раскрываться по мере того, как ее фибры высвобождались, и расцветать в фигурку рыцаря в доспехах верхом на лошади, состоящего сплошь из искусно сформированных складочек. Дивный новый мир. - Что ты об этом думаешь?

- А что же будет с людьми, которые не поддадутся вирусу? - спросил я.

Он посмотрел слегка раздраженно. - Вы всегда можете стать критиками, - сказал он, жестикулируя оригами-рыцарем.

***

Судебный процесс над Марчином протекал в камере и подробности никогда не были разглашены. Все, что я выяснил позже, добывалось годами терпеливой работы, оказанными услугами и задействованными связями, сотнями рукописей, прочитанных и пьес, просмотренных, и арий, прослушанных в уплату за обрывки информации.

Изначальное назначение вируса было сугубо терапевтическим, - он разрабатывался для жертв несчастных случаев и уцелевших после серьезных травм, чтобы вызвать у них желание участвовать в восстановительной арт-терапии. Художественный препарат. Препарат, вызывающий желание рисовать.

Но работа с вирусами капризна, ты не можешь все время заставлять их делать то, что тебе от них надо, и однажды Марчин и его коллеги отступили на шаг, посмотрели на то, что создали, и поняли, что оно чрезвычайно вирулентно-коммуникабельно. Врач, заражает им травмированного пациента и воздушным путем заражается сам, затем заражаются медсестры и другие медсестры, и другие врачи, и другие пациенты, и их семьи, и люди в общественном транспорте, и так далее.

Команда Марчина решила, что это средство слишком контагиозно, чтобы налаживать его выпуск, так что они задвинули его подальше и пошли думать, чем теперь заняться. Но Марчин - и я не могу этого знать наверняка, но воображение рисует мне только такой путь развития событий, - Марчин не пошел с ними. Он стоял и смотрел на колбу или ампулу, или коробок, или в чем там, черт бы их побрал, они держали этот вирус, и он склонил голову набок, и он видел возможности.

Лаборатория, где работал Марчин, была очень хорошо оснащена. И практически невозможно было кому-либо заразиться - по неосторожности ли, намеренно ли,- не подняв тревогу, но будь у вас лучшая система безопасности в мире, она, все же, создана людьми, а ничто, когда-либо созданное людьми, не идеально.

Он вынес вирус из лаборатории, инфицировав себя, потом взял выходной. В Генте, в запертом гараже, который он предварительно укомплектовал оборудованием, закупавшимся им в разных магазинах медицинских и научных товаров по всей Европе, он выделил вирус из своей крови. Тогда, будучи еще заразным, он предпринял пятидневный тур по главным аэропортам Европы.

Он пожимал множества рук, покупал множество кофе в аэропортах, расплачиваясь монетами и купюрами, щедро сдобренными испариной с его ладоней. Он чихнул над множеством бутылочек с духами и алкоголем в дьюти-фри, и на множество этих мягких пушистых игрушек, которые вы всегда берете в магазинах подарков в аэропортах, примерил множество сувенирных футболок, чтобы убедиться, подходят ли они ему по размеру. Я видел его на записях с камер слежения в Хитроу, Схипхоле и Орли, а если смотреть это все одновременно, выходит довольно комично, пока ты не запоминаешь, что он делал.

Он был очень хитер; он знал, что какой-то процент зараженных людей будет проявлять симптомы гриппа, поэтому он подобрал время своего пятидневного тура так, чтобы оно совпало и затерялось в волне обычного сезонного гриппа. В Южном Гемпшире, отстоявшем от сезона гриппа, на короткое время забили тревогу, но ничего более.

Наконец, не будучи более инфицированным, он вернулся в Гент, где начал изготовлять часы как альтернативный путь распространения вируса. Член Бельгийской Секретной Службы сказал, что они понятия не имели, сколько часов в итоге он мог создать, но, судя по информации от поставщиков, которые продали ему сырьевые материалы, количество может исчисляться десятками тысяч. На момент, когда его, наконец, взяли в Биаррице, было уже поздно.

И в одном Марчин оказался абсолютно прав. Ко времени, когда я разобрался в этой истории, все об этом уже забыли. Практически каждый на Земле был подвергнут вирусу.

И к тому временя я уже ступил на путь. Ручеек людей, которые хотели моего мнения по поводу своих работ, будь то слово изо рта или феромоны из тела, или бог еще знает что, - превратился в поток. Меня осаждали дома. Я получал письма и имейлы, и телефонные звонки со всей Европы, где мне обещали дьявольские богатства, если я только приду взглянуть на их игру или прочту книгу, или посижу на их оперетте.

Единственный способ не сойти с ума, подумал я, - идти к ним.

***

Иногда мы сталкиваемся друг с другом. В Эйндховене или Алансоне, в Колони или Мадриде, а может в одном из маленьких городков на периферии периферии. Вы будете сидеть в ресторане очередного бесплатного отеля, есть очередной бесплатный обед, поднимите голову, и там, через комнату, будет кто-то с уставшими беспокойными от многочасового наблюдения за разворачивающейся дорогой глазами, слишком много часов выдачи своего авторитетного мнения о картинах маслом и акварелях, и скульптурах, и хеппенингах, и фильмах в слишком многих жанрах, чтобы перечислить их здесь. И они тоже поднимут свои головы, и ваши взгляды встретятся, и вы кивнете друг другу.

Часто с удивлением, что это произошло так далеко. Вы кивнете друг другу, а затем вернетесь к своим трапезам, там в столовой со стенами, увешанными отвратительными картинами, созданными менеджером или официанткой, и потом вы вернетесь в свои номера, а утром выскажете официантке или менеджеру, что вы думаете о картинах. А потом вы уедете, по отдельности, не обменявшись ни словом.

Впрочем, иногда мы разговариваем. В Базеле я встретил английскую девушку по имени Кэролайн, которая раньше была бонд-трейдером в Лондоне, как-то друзья стали приносить ей в офис свои рисунки и спрашивать, что она о них думает.

Мы с Кэролайн какое-то время путешествовали вместе. Мы съездили в Италию, посетили Флоренцию, где она рассказала мне о синдроме Стендаля, - состоянии, которое, видимо, поражает гостей города,- грандиозная красота этого места просто накатывает на них, заставляя испытывать головокружение. Ничего такого мы не ощутили, и я решил, что это пустые разговоры.

В Турине у нас вышел спор об относительных достоинствах огромного пейзажного сада на землях виллы, принадлежащей человеку, который, поговаривали, был Capo di tutti capi. Он, видимо, бросил свою деятельность, чтобы всецело сосредоточиться на своем саде. Я находил результат чрезвычайно комичным, - губительное нагромождение стилей от Древнего Рима до Умелого Брауна. Кэролайн же была поражена. Позже, в отеле мы ожесточенно спорили, а на следующее утро Кэролайн укатила в свежевыпущенном мерсе, предоставленном сомнительным Capo. Я нашел диллера Пежо, сочинявшего громадные помпезные рок-оперы. Я сказал ему, что его последний и главный опус изумителен и отбыл на новой машине. Иногда я заглядываю в блог Кэролайн, где она наслаждается, распрыскивая яд и враньё обо мне.

Сколько нас таких, фатально не обладающих мутацией? Больше, чем думал Марчин, но меньше, чем могли бы ожидать вы. В Европе где-то пара тысяч. Достаточно, чтобы населить деревню. По миру где-то пара миллионов. Многие из нас ведут блоги, хотя я - нет.

Не так уж он плох, этот мир часов. Здесь, и правда, много искусства, которое поражает. Кое-что даже захватывает дыхание. Генералы, пишущие романы, которые до часов, вошли бы в историю литературы. Продавщицы создают искусство, бросающие вызов Леонардо, Тициану и Хёрсту. В Кане я сидел на оратории десятилетнего школьника, и по моим щекам катились слезы.

Как говорил Марчин, - все эти работы уже были, в смысле, в умах своих создателей. Часы не делают кого-то большим художником; все, что они делают - высвобождают импульс, преодолевают блок писателя, придают энтузиазм. Они переписали наш геном таким образом, что мы захотели быть художниками.

Мы - мне стоило бы говорить "они" - не хотим быть художниками до такой степени, чтобы исключить все остальное. Это был бы мир кошмаров. Каждый заботится о своей нормальной жизни и работе; просто они хотят проводить свое свободное время, создавая искусство.

Это принесло интересные побочные эффекты. В целом, люди нашли для своего свободного времени применение получше, чем строить козни друг другу или заниматься геополитикой, и военное дело по всей земле было сведено практически на нет. Я говорю "в целом" и "практически на нет", потому что сейчас идет небольшая гражданская война в Чехии между двумя группами дадаистов из-за едва заметного, тоньше волоса, расхождения в направлениях движения и вообще непонятные волнения в Британии, которые разгорелись, кажется, вокруг определения научной фантастики. Они, наверное, уже угасают. Некоторые из нас постили в сети призывы бойкотировать Британию, пока всё не уляжется, и в каком-то смысле, покой стал восстанавливаться. Во всяком случае, уже несколько недель без жертв.

Бывают моменты, когда на автобанах, мотодорогах, автострадах и в первоклассных салонах авиалайнеров я задумываюсь о Марчине и его дивном новом мире. Он говорил, что думает, что человечество в целом не так уж плохо, что просто это какой-то случайный мудак принес нам дурную славу, и теперь, когда я не слушаю чью-то симфонию, не пишу обзор романа и не пытаюсь понять, не повешена ли галюциногенно-тернеровская акварель вверх ногами, меня мучает вопрос, - не был ли он решительно прав. И если был, то выходит, что мы, критики, - самые опасные люди на Земле, потому что мы не отвлечены творческим императивом. Если бы мы захотели, мы бы правили миром. А потом для меня обычно выясняется, что мы и так правим миром. И да, это очень любезно, спасибо.

Этот мир все еще не совершенен. Но он, при любом усилии воображения, прекрасен. А теперь, с вашего позволения, мне надо немного поспать. Завтра я должен поехать в Барселону и сказать сюрреалистскому скульптору, что я думаю о его новой работе, которая, судя по фотографии, сделана сплошь из обрезков человеческих ногтей.

КОНЕЦ

Впервые опубликовано в Daybreak, 23 янв 2010

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/67106/344982

Переводчики: Aut