Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 2 глава

“Эту летучку , в конце концов, мы успеваем провести вовремя", сказала Нива и положила на стол перед Цадиком лист бумаги со списком тем в вечернем выпуске новостей. “Посмотрите их", продолжила удивленно, положила такой же лист перед Эрезом, редактором новостей, сидевшем рядом с Цадиком; другой лист она также положила перед пустым стулом возле них, "смотри, что это—я обалдеваю, все уже здесь, в жизни не видела это место таким заполненным как сейчас”.

Цадик сидел во главе длинного прямоугольного стола. Слабый свет проникал в комнату через большое стеклянное окно, исчерченное высохшими каплями дождя, освещал его серые короткие вихры, видны были также следы прошедшей ночи по его покрасневшими глазам, мутным и прикрытым веками, придававшим его лицу выражение изнуренного беспутного кутилы. Он вглядывался в привычные лица, строго и озабочено смотревшие на него и поглядывал на часы, висевшие на стене напротив, за двумя мониторами, которые транслировали передачи первого и второго каналов. Он собрался ответить Ниве, секретарше отдела новостей, старожилу, известной своим острым языком, что-то резкое, но его личная секретарша, Авива, опередила его.Та, как обычно, сидела позади него в обитом тканью кресле и выглядела так, словно не слышала ничего — она бережно обследовала темную линию, окаймлявшую ее полные губы, положила губной карандаш и круглое зеркало в маленький футляр, засунула его в сумочку, размашисто потянула молнию, поставила сумочку под кресло и сказала: "Только жаль, что кто-то должен умереть здесь, чтобы люди пришли вовремя на утреннее заседание", затем вытянула в сторону длинную ногу— "и сейчас уже восемь часов двадцать минут, – даже сейчас -- тоже есть опоздавшие", -- и не торопясь оглядела бедро и тонкую лодыжку.

Цадик с силой разгладил край листа, прошелся по строчкам таблицы ручкой, той самой, которой прежде стучал по столу, требуя тишины, подчеркнул цифры, означавшие время, отведенное каждому корреспонденту, затем перенес ручку на перечень тем, которые следует осветить в новостях и добавил два восклицательных знака возле слов 'напряжение возрастает', напечатанные рядом с заголовком 'сегодня забастовка'. Краем глаза заметил на розоватом черепе Нивы, проступавшем из-под красных вихров, редкие волосы. Несколько дней назад она внезапно появилась с такой красной стрижкой вместо прежних, серых растрепанных локонов на голове. Она наклонилась к ноге Авивы, ощупала блестящий красный туфель и спросила шепотом: "Новые?"

"Представь себе — сто двадцать шекелей, кожа, итальянские, и посмотри как он красит ногу", Авива улыбнулась и демонстративно одернув край тонкого синего свитера, сплела руки и выпрямила спину так, что бы подчеркнуть грудь. На мгновение он взглянул на двух этих женщин, как, все-таки, они отличаются друг от друга; про Ниву он не раз думал как о той, что 'перестала надеяться' —понятие, которому научился у Рубина и объяснявшего, что она совершенно не прилагает усилий лелеять свою женственность. Рубин был тем, кто объяснил ему однажды, во время совместной поездки заграницу, что женщины, прекращающие красить свои волосы и помнить о своих фигурах, такие, что закрывают свои тела фланелевыми блузами в клетку и грубыми шерстяными носками, могут говорить тысячу раз, что они за 'естественность', и что они устали выглядеть как куклы, и что они борцы за освобождение женщин от всех глупостей, которыми мужчины обусловили их, но правда в том, что женщины эти отчаялись, отказались от возможности нравиться мужчинам, и больше того: отказались от потребности выглядеть как те, кто верит, что есть еще шанс что кто-нибудь полюбит их, и даже от потребности притворяться, будто они надеются, что найдется кто-нибудь такой. Можно было ожидать, что Нива станет ревновать к Авиве или презирать ее, потому, что внешностью была Авива полной ее противоположностью; красавица блондинка, которой, согласно его предположения, должно уже быть больше сорока лет, но, все-таки, не давали ей больше тридцати пяти, что веки ее трепещут и ресницы длинные- предлинные, и смех ее звенит всюду и она улыбается каждому мужчине полными губами и касается красным длинным ногтем края губ, как обещание что… -- если бы не знал ее, все-таки, много лет, можно было подумать… но лучше не думать об этом…только проблемы будут из-за этого. Вместо этого, стоит начать летучку. Каждое утро он должен разъяснять им как важно чтобы все присутствовали на утреннем заседании и сосредоточились, и как важно вовремя подвести итоги и начать обсуждение минувшей ночи, затем быстро перейти к разговору о начальном списке выпуска будущего дня. Приходилось многое менять, но ничего не помогало; три года он вынужден приглашать их аплодисментами, окриками и призывами; и вдруг—случилась беда, и, по меньшей мере, уже – они сидят вокруг стола, все, или почти все. "Жаль, что нужно, чтобы случилось несчастье", сказал и снял очки, "чтобы все были здесь в восемь двадцать утра", снова постучал по столу и сказал "господа, господа, я прошу тишины!"

"Что Вы просите тишину", спросила Нива и поставила рядом с листом также чашку кофе, "ведь все здесь молчат как на кладбище»" и тут же отпрянула, взглянула на него покаянно, "простите", и потупилась.

Авива взмахнула рукой и тоже сказала во весь голос "тихо!", отодвинула кресло в сторону, чтобы Хефец, руководитель отдела новостей, смог протиснуться и сесть между Эрезом, редактором, и Цадиком. Цадик откашлялся и, именно в этот момент, когда все глаза были устремлены на него, услышал в тишине комнаты звук дрели и удары тяжелого молотка из той категории, что предназначены разрушить стену. Сквозь стеклянное окно он увидел профиль человека из технической обслуги во внутренней комнате загранкорреспондентов, большую дрель в его руке, с повязкой, закрывающей рот от пыли.

"Я не верю", пробормотал Цадик, "именно сейчас?! Это, в самом деле, абсурд, как…словно какое-то… словно в каком-то фильме братьев Маркс".

"Прекратите сейчас же", закричала Нива, "пусть будет тихо", подбежала к стеклянному окну и стукнула по нему кулаком. Техник отпрянул, рокот дрели прервался. Большой молот ударил еще пару раз, потом послышался звук разваливающейся стены, и затем все стихло.

"Друзья", сказал Цадик низким и охрипшим голосом и почиркал линии на листе перед ним, "прежде чем заняться делами, я хочу сказать несколько слов о беде, постигшей нас. У нас случилось несчастье", он вздохнул, поднял голову и наткнулся на взгляд Дани Бенизри, журналиста, занимающегося вопросами труда и благосостояния, сидевшего на другом конце стола, ближе к углу, подперев рукой подбородок. "Беда -- нет для этого другого слова, мы потеряли нашу Тирцу. Тот, кто работал с нею, знает какая это трагедия. Эта женщина…что сказать…сказано Тирца Рубин —сказано все. Не так?"

Настойчивый звонок телефона снял напряжение. Нива поспешила поднять трубку. Он в пол-уха услышал ее тревожный шепот: "Что значит 'Ушла к тебе двойная нарезка?!"и глянул в узкое, темное и длинное лицо Дани Бенизри, который выпрямился, потер тонкий розоватый шрам, протянувшийся от правой брови к уху, и кивнул, соглашаясь.

"Можно сказать даже, что есть символичность в том, как она.. …" продолжил Цадик — он не намеревался позволить ни телефону, ни Ниве, никому другому помешать ему высказать сейчас то, что готовил и учил с шести утра ради этой минуты— "рядом с кулисой, рядом с комнатой декораций. Ужасный несчастный случай, но…" он уже услышал бормотание вокруг себя. Обрывки фраз звенели в ушах ("она умерла одна?", спросила шепотом Авиву Мири, корректор; "нет-нет, она не страдала," вмешалась Керен, диктор новостей).

Цадик с силой прижал палец к виску. Он всю ночь не спал. Только в четыре утра, после того, что сидел с офицером полиции и отвечал на все его вопросы, он сообщил Рубину. Цадик сидел с ним более часа, и Рубин, оглохший и дрожащий, качая головой, охватив лицо, выпрямился, утер лоб и сказал сердито: "Как ты позволил Бени увидеть ее такой? Почему не позвали меня? Я был в редакторской комнате, даже не пытались искать меня… кто нашел ее? Я должен идти к Бени, я должен увидеть Бени".

Хоть убейте его, Цадика, если он понимает как это такой человек как Арье Рубин так скорбит по женщине, оставившей его столько лет назад, и как он остался очень близким другом Бени Миюхаса, мужчины, к которому она ушла. Никто, также, не понимал , почему она оставила Рубина. Все знали, как он любил Тирцу, хотя она не была роскошной красавицей, и даже то, что у него все время были дела с другими женщинами. Говорят, что женщины сходят по нему с ума. Он, вообще-то, Цадик, видел его похождения не раз, в основном, в их совместных поездках повышения квалификации в Англию больше десяти лет назад; никогда в жизни он не забудет, как глядела на Рубина молодая помощница руководителя архива B.B.C. –бесподобна она была со своими платиновыми волосами, точно как Джейн Мансфилд—кто вообще знает сегодня Джейн Мансфилд—и фигура, фигура как у манекенщицы из фильмов—и как они исчезли еще в тот вечер на сутки; до сих пор, если что-то нужно от B.B.C., он просит Рубина использовать его связи. Та девушка, как слышал, между тем, получила там назначение на центральную должность, и уже была дважды замужем, но ради Рубина она бросает все и встречает его каждый раз, пользуясь случаем, даже таким, как пересадка в Лондоне, которую использовал Рубин, по дороге в Америку. И не то, чтобы Рубин рассказал ему, а была там одна, которая видела — кажется, это Мати Коэн рассказал ему об этом, но он не уверен. Только Тирца - это что-то другое — все знают, что она оставила Рубина, а не он ее, но не знают почему. Если из-за других женщин – они всегда у него были, что тут нового? Возможно, она, в самом деле, не знала о других женщинах и вдруг услышала от кого-то в первый раз. Может быть, рассказали ей. Он смотрел украдкой на Ниву и разглядывал ее профиль. Как она постарела за последний год, подбородок стал дряблым, жировая складка эта, что она вырастила, -- все это выдает возраст; и не помогает ей, что подстриглась коротко как парень и цвет вихров этих слишком красный, словно вдруг испугалась затянувшейся запущенности и решила постараться еще раз. Однако ничего не поможет — даже диета. Если б можно было спросить сейчас, как она себя чувствует, когда нет Тирцы, как она себя чувствует на самом деле с тех пор. Зачем спрашивать, понятно, что сейчас освободили ей путь и, возможно, возобновится ее связь с Рубиным, с ребенком и все такое. Странно думать, что Тирца ушла к такому человеку, как Бени Миюхас. Никогда не понимал этот уход. С другой стороны, все эти годы все знали, что Бени влюблен в Тирцу. И все знали, что из-за нее он никогда не женился. Ирония в том, что Тирца была здесь самой небрежной. Цадику пришлось объяснить офицеру полиции Эли Бахару, что она, в сущности, всегда была упрямой, и особенно, когда речь шла о фильме ее мужа и, в том, что касалось дорогих декораций; оставляла их там, где стоят и, как в этом случае, даже не согласилась убирать их в столярку до окончания съемок фильма. Если говорить о министерской ответственности, можно было, понятно, также обвинить самого Бени Миюхаса в халатности, и Агар, правую руку Миюхаса и продюсера; и тот офицер также просил вызвать их, особенно после того, как Цадик рассказал ему о нескольких случаях в работе Тирцы, как она сама, лично, говорила рабочим из столярки, где поставить декорации и даже мраморный столб. Мрамор! Каждый раз, когда он думал о мраморе, он выходил из себя– что они себе думают здесь, что? Что у него денег куры не клюют? И все эти выдумки Бени Миюхаса, что артисту легче войти в образ, если он прислоняется к мраморному столбу, а не куску фанеры —глупости! Если бы не эти его идеи – никогда столб не раздавил бы Тирце голову. Он, Цадик, ведь говорил им все время, что сумасшедшие траты эти - причина всех грехов. И, если уже думать о деньгах, где вообще крутится Мати Коэн, который обещал закрыть это производство – через три четверти часа у него в кабинете должно быть совещание руководителей отделов и Мати Коэн тоже должен быть там, но со вчерашнего дня никто не видел его. Должны прекратиться эти глупые съемки, которые и так стоили уже больше двух миллионов –весь бюджет драмы закрыли – но теперь они говорят, что это не вовремя; не стоит закрывать съемки Бени Миюхаса, ведь он потерял подругу жизни. Ему, Цадику, безразлично, была Тирца женой через раббанут или нет, он уверен – он человек без предрассудков, Бени Миюхас представлял ее как свою жену –значит, она его жена. Если бы только кто-нибудь объяснил ему как эти люди, Рубин и Бени Миюхас, остались друзьями!

У женщин такое случиться не может, сказал он Хефецу утром перед заседанием в комнате новостей, когда говорили о расследовании полиции, женщины будут ненавидеть друг друга всю жизнь. Вечно. Только мужчины, только у них возможно, чтобы сохранилась такая дружба. "Но я тоже, как мужчина, не знаю, смог ли бы", покаялся он Хефецу, "я не знаю как бы я смог остаться близким другом с парнем, который живет с женщиной, которая была моей женой, и еще больше я не знаю что бы я сделал, если бы любил ее".

"Что дружба, это больше чем дружба", сказал Хефец, "это… как…они как…как братья, они с детства вместе…это уже внутри семьи. Это не внутрисемейное? Ведь они были семьей, я сам слышал, как Рубин говорит о Бени 'друг мне как брат', тогда что б ты делал на его месте? Порвать с братом? Что бы делал? Ведь они были семья, не как семья?"

"Еще хуже" возразил Цадик, "еще тяжелей понять это, я бы не смог."

"Никто и никогда не знает, что он может и чего не может", отозвался Хефец, "кто знает, что он может? Кто-нибудь знает, что он может? Никто не знает. Можно это знать? Нет! Лично я…" начал он говорить, воодушевляясь и вдруг замолчал. Цадик проследил за его взглядом и увидел Наташу, стоявшую у входа в комнату новостей, с растрепанными волосами, одетой как обычно – в цветную куртку и джинсы, и потрепанный красный шарф вокруг шеи, стоит, смотрит вокруг, словно ищет кого-то и, наконец, упирается в него взглядом больших голубых глаз. Мгновение смотрит на них обоих, затем, поворачивается и возвращается в коридор. Лицо Хефеца помрачнело.

Убейте его, Цадика, если он понимает сложные отношения между этими людьми. Ладно, он тоже, в сущности, не был идеальным … но с девушкой двадцати пяти лет, на год больше старшей дочери Хефеца? Есть же предел. И еще на работе – путаться с девушкой, которая работает с тобой – этого он никогда не делал. Во всяком случае, не здесь, может быть, за границей, там, где никто не сможет…он снова услышал звук дрели, и облако пыли выползло из соседней комнаты, через открытую дверь, разнеслось по комнате новостей.

"Вели им прекратить", указал он Авиве, она передернула плечами и возразила – "Как я могу? Месяц я их ждала, Вы хотели ремонт, Вы сказали, что нужно отремонтировать комнату загран. корреспондентов, говорили или не говорили? Месяц я их ждала, для ремонта – и именно сегодня он начался. Я не говорила им прийти сейчас. Если Вы хотите – скажите им сами, позвоните в техподдержку."

"Прекратить немедленно" закричал Цадик, "пусть сделают перерыв—пойдут попить кофе, придут через час" – два ремонтника стояли в открытой двери комнаты загран.корреспондентов и смотрели на него. Цадик попытался смягчить впечатление от крика – "вы не слышали что случилось?" Рабочий, который держал дрель, смотрел на него и молчал. "Не слышали, что наша старшая сотрудница была убита ночью?" Второй рабочий покачал головой и пробормотал что-то первому. Они вышли из внутренней комнаты, постояли у входа в комнату новостей и украдкой посмотрели на людей, что сидели вокруг большого стола. Авива поторопила их — "возвращайтесь через часок-другой", сказала им вслед, потом повернулась к Цадику и посмотрела на него укоризненно: "как только я их заполучила", выговорила, "как только подошла наша очередь, Вы все отменяете?"

"Нужно уже начинать летучку, есть всякие проблемы и изменения в вечерних темах", сказал Хефец и Цадик кивнул, соглашаясь. Эрез демонстративно расправил лист. "Только еще пару слов" попросил Цадик и снова прокашлялся,"я должен сказать им еще что-то". Эрез вздохнул, а Хефец прикрыл большими ладонями список.

"Все знают", начал Цадик прерывающимся голосом, "как Тирца относилась к своей работе, как была ей предана, и всякий, кто работал с ней, знает, что нет для нее ни дня, ни ночи . И сейчас можно сказать, что она, буквально, отдала жизнь, чтобы… как говорят, на алтарь своего дела. Мне не нужно вам рассказывать", Цадик взглянул на ярко-рыжие кудри Давида Шалита, корреспондента полицейской хроники, который сидел недалеко от него, и отмечал что-то в своем карманном ежедневнике, "что Тирца была высококлассным специалистом и перфекционисткой, а также, цельным человеком . Я не хочу рассказывать вам о ней это -- тридцать лет мы вместе работали в этом здании, с тех пор, когда здесь еще ничего не было, она и я, и Рубин, и Бени Миюхас, также ты, Хефец, с самого начала мы вместе. И никогда я не слышал от нее худого слово о других. Все знают… Тирца… Тирца была человеком" – он замолчал и посмотрел вокруг – никогда не было так тихо в комнате новостей, и никогда не было, чтобы кто-то произнес предложение целиком и никто не сделал бы замечание, что-то умничающее -- "но, тем не менее", сказал медленно, подбирая каждое слово, "мы не можем все остановить. В новостях нет времени на траур, нет у нас такой роскоши для соблюдения траура, особенно если мы - государственное телевидение". Взглядом, затуманенном слезами, он смотрел перед сидящими, склонившими головы. "Новости невозможно остановить", сказал торжественно, и затем замолчал, опустил голову и сжал ее руками.

"Нет выбора", сдержанно поддержал его Хефец своим глубоким басом, провел ладонью по гладко выбритой голове и погладил свою бородку. "Есть у нас выбор? Нет, нет у нас выбора! Кто- нибудь другой может сделать вместо нас работу? Нет. Никто другой вместо нас не сделает работу. Это то, что я называю – нет выбора". Сколько времени, спросил самого себя Цадик рассеянно, можно относится терпимо, видеть как этот Хефец неустанно копает под него, мечтая сесть в его кресло, и как нет у него совести! Ведь каждый может заметить, как Хефец подражает ему словно попугай и повторяет за ним как испорченная пластинка все, что слышит из его уст, и, по его обыкновению, повторяет каждое слово раз семь… тошнит… неожиданно Хефец запнулся и посмотрел на дверь комнаты новостей. Цадик проследил за его взглядом – Арье Рубин стоял в дверях и рядом с ним Наташа, держась за его куртку. Наташа эта слишком худая, смотрится достаточно грязной, и шарф этот вязанный, без которого она с места не сдвинется, которым она укутывает шею и скрывает подбородок, что делает ее похожей на сироту, только глаза ее... синие… и как она приклеена к Рубину. Не может быть, что у Рубина есть с ней что-то! Прежде всего, она ведь, вообще-то, с Хефецем, и Рубин не мог… Рубин в жизни не… у Рубина есть принцип, он никогда не позволял себе путаться с… кажется Цадику, что тишина сгустилась, все смотрят молча на Рубина, пока Нива быстро подходит к Рубину и кладет ладонь ему на руку, смотрит ему в лицо, словно они одни вдвоем здесь в комнате новостей – как в каком-то американском фильме она стоит там – и говорит тихонько, но так, что все могут слышать: "страшное несчастье, мы беспокоились за тебя, Арье. Ты как себя чувствуешь, Арье?" и Рубин качает головой и, вообще, не обращает на нее внимания, только деликатно убирает ее ладонь, смотрит на Цадика, быстро подходит к нему, наклоняется и шепчет в ухо: "Я должен поговорить с тобой, Цадик, как можно скорее".

"Не сейчас", испугался Цадик, "после утреннего заседания у меня совещание руководителей отделов, только после этого я… после десяти".

"Никаких потом" прошептал Рубин, "перед совещанием. Сразу после окончания летучки, это срочно".

"Окей, Окей", сдался Цадик, "но сейчас посиди".

Хефец поспешно сдвинул стул, подтолкнул его поближе к Эрезу, и Рубин уселся в углу стола. Авива, стоявшая сзади, поторопилась положить мягкую ладонь на плечо Рубина и нежно сжала его, Давид Шалит перехватил его взгляд и пожал плечами. Это, в самом деле, ситуация нестерпимая. Люди не знают, что говорить и что думать. Арье Рубин поднял список и посмотрел в него, Хефец не отрывал взгляда от Наташи, а она, взглянув на Рубина вопрошающе, швырнула свою холщовую сумку на угловую софу рядом с минибаром и осталась стоять в дверях.

"Нет выбора" повторил Хефец снова и оторвал взгляд от Наташи, которая облокотилась на стену возле софы и играла концом красного вязаного шарфа, "как говорят -- нет у нас роскоши держать траур. Есть у нас такая роскошь? Нет, нет у нас. Мы должны обсудить порядок выпуска".

"Так что есть у нас сегодня?" вздохнул Цадик, "я представляю так – забастовка переходит на следующий уровень, водители такси и вся система здравоохранения бастуют до бесконечности, вот-вот все выйдут на улицу и что мы из всего этого с ними выводим в новости?"

"Аэропорт и мусор", ввернул Эрез, "прежде репортаж о мусоре Тель -Авива – есть фотографии на заставку. И есть также много заметок, рассказов, историй из аэропорта".

"Я вчера еще говорил– в связи с аэропортом, вы принесите интересный ракус, новый, приведите иностранных рабочих, арабов", пожаловался Хефец. "Я говорил – приведите чужих, не говорил? Говорил. И, также, наверное, стоит сделать телефоны с людьми, застрявшими заграницей, не стоит? Стоит".

"Что заграница, что, здесь всеобщая забастовка и паралич всего транспорта, масса пострадавших", вмешался Давид Шалит, и, как всегда, когда говорил о том, что его касалось, от волнения покраснел лоб и румянец залил лицо до подбородка, исчезли веснушки на щеках, "один восемь восемь, бесплатный телефон для вылетающих, застрявших в Тель Авиве, без еды..."

"Вчера слышала, что много солдат на остановках в автобусах", добавила Нива с другого конца стола заседаний, она распутывала телефонный провод, весь перекрученный, свисавший с красной телефонной трубки.

"Коллеги," Эрез повысил голос и поправил очки, "есть дело Моссада, Зоар просмотрит это, у него есть материал отличный".

"Где он, Зоар? Не в Турции на маневрах турецкой армии?"

"Скажите вы мне", сказала Мири, корректор, и сняла очки для чтения, "вы не думаете, что пришло время сделать что-то с объявлениями этими, 'лгун', которые печатаются каждый день в 'Гаарец'?(Ультралевая газета) Вы не думаете, что интересно узнать, кто все это оплачивает – ведь это огромные суммы – и выяснить о ком это?" Она посмотрела с интересом на Хефеца.

"Нет", ответил Хефец Эрезу, "он уже вернулся, звонил и предупредил, что опоздает, он даже ничего не знает о Тирце, о том, что случилось. Есть какое-то дело, не понял где, он вышел с группой – он скоро позвонит…"

"Все знают, о ком эти объявления", сказала Авива и выпятила нижнюю губу, " кто не знает, что лгун это Биби?" (Биньямин Нетаниягу, премьер-министр)

"Ты уверена?" спросила Мири, поправляя цилиндрические стекла в очках для чтения и склоняясь над листом перед ней, "иногда именно то, что видно само собой разумеется…"

"Сто процентов, нет никого, кто бы не знал", подтвердила Авива.

"И Бецалель", продолжил Эрез, "который возвращается через два часа вместе с премьер- министром. Есть специальное заседание с актуальной темой, и вечером специальное заседание партии Авода -- "

"Ну, в самом деле", усмехнулась Нива и подключила к красному телефону аккуратно свернутый провод.

"Ты удивишься", возразил ей Хефец, "есть еще и это- партия Авода", и спросил Эреза: "Что? Нет партии Авода? Есть. Есть партия Авода. Вы хотите похоронить партию Авода? Что, партия Авода это мама ваша, которую вы можете похоронить? Нет. Она не мама ваша. Вы даже не поставили ничего о Голде (Голда Меир) в список, годовщину смерти Голды. И я сказал вчера, что хочу фотографии с церемонии, и если нет фотографий с церемонии, тогда, по меньшей мере, помянуть ее."

"И что это за пункт о Басьюни?" спросил Цадик, "написано здесь только 'посол Египта и скандал', есть что-нибудь новое? Или что, нужно ждать , что Бецалель вернется из Вашингтона через час-другой вместе с премьером?"

"Послушайте" позвала Нива и помахала телефонной трубкой, "нет у нас студии в Тель-Авиве, слышали?". Она посмотрела на Хефеца, и тот кивнул, соглашаясь. "Так что сделаем?" спросила Нива, и, зная уже по опыту, не ждала ответа– она следила за Хефецом, который посмотрел сначала на Давида Шалита и затем осторожно скосил глаза в дальний угол, где возле минибара сидела Наташа – "хотите интервью в прямом эфире с Амиром Перецем из Тель-Авива о забастовке?" напомнила, но никто не отозвался и она резко опустила руку и посмотрела на свои ногти, зеленые и фосфорицирующие цвета – после стольких лет, когда не пользовалась косметикой, она вдруг красит ногти, да еще зеленым! Иди пойми людей, сказал себе Цадик и содрогнулся, зелень эта тут не уместна, не после того, что случилось этой ночью – потянула ступню из тяжелого деревянного сабо и положила ногу в толстом шерстяном носке на стул возле себя.

"Послушайте, на минутку", сказал Давид Шалит, оттянул воротник черного свитера и почесал осторожно вокруг небольшого воспаления, которое ярко краснело над тонким воротником, "это в связи с Басьюни, я слышал сообщение по радио о Басьюни и они назвали имя того доктора, которого эта женщина обвиняет и требует, не что-нибудь, -- она может потребовать миллион шекелей и измазать всех, ославить и Басьюни, и врача, проверявшего ее, и только она выйдет чистенькой? Так давайте не не сообщать имя врача".

"Почему? Что? Тебе что с этого?" спросил Хефец, "что тебе до врача? Важен тебе врач? Он дал тебе что-то? Ты брал у него что-то? Ты не брал у него ничего. Ты не должен ему ничего".

"Что мне с того?! Что значит 'что мне с этого будет'? О чем
говорим?", вскочил журналист, "есть женщина, которая заявляет, что она несчастна, то есть жертва, и, в то же время пачкает всех – и только она выходит чистой? Давайте нарушим приказ или не станем публиковать имя врача, после этого каждого мужика можно будет обвинить."

"Подожди, подожди, я хочу понять правильно", Цадик наклонился, посмотрел на Давида Шалита , который сжал пальцами корни красноватых кудрей, сдерживая себя, лицо его покраснело, он расслабил пальцы и убрал их, снова оттянул воротник гольф , почесал вокруг красного пятна, которое открылось еще больше, и откинулся назад в кресле "о чем мы здесь говорим?!"

"Она взыскивает с них двоих – Басьюни и врача", сказал Давид Шалит и стукнул рукой по столу, "их двоих она требует! И нет никакого запрета публиковать их имена. Их жизнь можно разрушить? Возможно? И она что? Остается чистой? Завтра придет кто-то и скажет, что я – что Вы -- ".

"Прежде всего, суд дал это распоряжение, ты отвечаешь за это? Нет. Ты не ответственен. Ты распорядился? Нет. Ты не давал никаких распоряжений, судья дал", сказал Хефец и снова взглянул на Наташу.

"Так он дал !" крикнул Давид Шалит и лицо его покраснело еще сильнее, "так давайте один раз наплюем на это. Разобьем мне член из-за всех клещей этих, которые совокупляются как кролики, а потом кричат изнасилование, изнасилование. Каждая может сказать сегодня, что ее изнасиловали и разрушить чью-то жизнь, даже если она такая, что -- "....

"Ничего не поделаешь", оборвал его Цадик "как я сказал, нет запрета, уже назвали имя врача и имя Басьюни, а мы государственное телевидение, я уже говорил – мы последние, кто может нарушить распоряжение -- ".

"Да, но они установили, что нет базы доказательств, и теперь она приходит и говорит, что они испачкали ее имя. Не просто так, она подала иск в суде -- ".

Дверь комнаты журналистов открылась и Ципи, одна из помощниц выпуска спросила оттуда: "Кто переводит материал, который должен поступить? Тут у меня есть еще перевод турецкого министра обороны".

Давид Шалит встал и уселся позади стола заседаний, возле машинистки. "Оставайся здесь, мы не закончили", распорядился Хефец и потер лицо большими ладонями, "видите, как здесь жарко? Почините отопление".

"Что я скажу технической службе?" снаивничала Нива и вернула ступню в сабо, "вдруг Вы не знаете, что нет у нас управы на отопление?!"

"Я слышу отсюда каждое слово," отозвался Давид Шалит, "и разговаривать… нет смысла говорить мне что-нибудь – никто не слышит ни слова и не я решаю."

"Что это 'армейские документы', что написано здесь?" удивился Цадик, "кто объяснит про армейские документы?"

Хефец наклонился вперед и погладил затылок, "я говорил с тобой об этом", сказал устало, "говорил тебе – нашли в мусоре сверхсекретные армейские документы, скопировали, но еще нет текста – ты видишь, что я дал на это восемь секунд, два слова на секунду".

Снова открылась дверь комнаты журналистов и Ципи, тяжело ступая, подошла к Хефецу, с усилием застегивая на ходу клетчатую фланелевую рубашку, с трудом закрывавшую ее торчащий живот. "Жарко - просто жуть, температура здесь не для беременных", посетовала, и сообщила, что имеется у нее почта от военного корреспондента из Турции, написанная по-турецки, а перевода нет.

Снова зазвонил телефон. "Хефец, Бецалель на линии", позвала Нива, "о чем Вы хотели его спросить, с Вами говорю, нет? Ответьте мне уже", она требовала с нетерпением маленькой девочки и тонкие ее губы сложились в демонстративно недовольную гримасу. "Минуту", крикнул Хефец, "я должен закончить расчет, минутку, нет? Что он привез? Спроси его, может, есть у него известие, сообщение для выпуска. После того как он скажет окончательно, выпустим уточненный список , спроси его точно, нет, дай мне его".

На мгновение все затуманилось в сознании Цадика – как сквозь толщу воды он слышал разговоры вокруг, словно из-за стеклянной перегородки видел режиссера новостей, тянущего в сторонку Керен и слышал помощницу производства, звонившую в Турцию из комнаты заграничных корреспондентов, Эреза, проверявшего данные опроса в Пополитике и Керен, вопрошающую громким голосом: "Что это, почему написано 'Клинтон'? Что Клинтон?"

"А бес его знает " отвечает ей Эрез и отворачивается.

"Друзья" он сказал он внушительно, так как они ожидали, что он скажет что-то компетентное, неважно что "сегодня не скачем по темам , прошу выдерживать расписание , никаких затягиваний времени, Пополитика сегодня будет дольше чем обычно."

"Список в порядке? Вы не сказали ничего", посетовал Эрез.

"Кроме Моше Леона, остальное все в мусор" ответил ему Цадик.

"Это душераздирающие человеческие истории!" попросил умоляюще Эрез.

"Что тут душераздирающего, что, много хлама, это то, что есть - "

Вдруг они услышали голоса из двух телевизоров, подвешенных напротив стола заседаний. "Приглушите звук" приказал Цадик Авиве, "с чего вдруг там картинка со звуком? Они должны сейчас молчать".

"Почему всегда я", проворчала Авива, «"пульт, вообще, не у меня, Эрез его взял, он хотел посмотреть что-то на втором канале. Уберите звук на мониторах," сказала и взглянула на Эреза.

"Когда ты зажег первую свечу?" спросил кто-то из комнаты графиков, "до наступления темноты или после?"

"Что с тобой, до, конечно до, каждый год до наступления", крикнула в ответ Нива и протянула отпечатанный на компьютере лист. "Вот уточненный список выпуска", провозгласила и оторвала дырчатый край бумаги.

Дани Бенизри встал с со стула, потянулся – Цадик видел его, стоящего боком к нему, его плоский живот. Так он сам выглядел, когда был в возрасте Бенизри; двадцать лет назад он мог заправить рубашку в брюки и не свисало снаружи ничего; конечно, не как теперь, не эта гора, которая возвышается перед ним сейчас из-под рубашки и жакета – и одернул подол черной рубашки. "Что с уволенными из 'Холит'? Почему ты поставил это двадцать седьмым пунктом?" возмутился Бенизри, "я к тебе обращаюсь, Эрез, не делай вид, что не слышишь". Бенизри бросил сердитый взгляд на Эреза, и после того, как тот повел худыми плечами и кивнул в сторону Хейфеца, повернулся журналист, занимающийся вопросами труда и благосостояния и посмотрел в упор на Хефеца. "Скажите,Хефец, видели Вы это?" спросил требовательно.

"Это -- " пояснил Эрез, "это, вообще, уходит из новостей, нет сегодня уволенных с 'Холит', и так есть достаточно тех, кто зависит от забастовки".

"И что с убийством в Петах Тикве?" спросил Давид Шалит, "я принес вам вчера ночью свидетельства соседей и все, это даже не упомянуто в списке".

"Убийство в Петах Тикве ушло", ответил равнодушно Эрез и потрогал застежку синего свитера.

"Ушло?!" поразился Давид Шалит, "Как ты мог вывести эту историю из новостей– кто-то воткнул нож в кого-то только за то, что он пожаловался на шум от гудка машины? Это тебе кажется обычным? Каждодневным? Ведь это должно быть в начале выпуска!"

"Ничего не поделаешь", сказал успокаивающе Эрез , "есть Моше Леон вместо всего.. Скажите, кто-нибудь закрыл отопление или что-то другое? Здесь страшно холодно!"

"Нива!" крикнула Цвия, одна из помощников выпуска, "нет у нас студии в Тель-Авиве, ты слышишь меня?"
Давид Шалит уселся возле радиатора. "Не знаешь как начать?" позвал он Эреза, "так напиши себе начало".

"Ну, скажи мне сейчас, и я запишу" сказал Эрез.

"Сейчас я не хочу с тобой разговаривать " резко оборвал Давид Шалит и отвернулся. Его маленькие голубые глаза, толстые линзы очков уменьшали их еще больше, часто замигали, он поймал взгляд Элиягу Лотафи, корреспондента, занимающегося проблемами экологии, ветерана журналистики,
чья неуверенная манера говорить придавала ему беспомощный вид и Цадик всегда чувствовал себя неудобно рядом с ним, что-то вроде вины за то, что не продвигал его все эти годы. "Тебе что-нибудь нужно от меня, Элиягу?" спросил Давид Шалит.

"Нет, ничего, только если… если ты не даешь ему сейчас начало, если свободен минутку, тогда пойдем посмотришь мою заметку о мусоре на тель-авивском пляже" попросил Элиягу Лотафи, "мне нужна какая-то обратная связь".

Нива подняла телефонную трубку. "Это Лиат на линии, у нее какой-то прокол со спутником, мне не удается…"

"Смрад этот, он какой-то нечеловеческий" сказал Эрез громко. "Это из текста заметки о мусоре" объяснил он Цадику.

Цадик внимательно читал новый лист, который Нива положила перед ним. "Мири", спросил он, не отрываясь от чтения, "ты уже смотрела это? Здесь и намека нет, что ты смотрела".

Корректор медленно и тяжело поднялась с места и подошла к Цадику.

"По тому, что здесь написано, это даже более провокационно чем то, что сказали вчера ночью о будущем", проговорил ошеломленно, "вы не можете говорить так о конференции Всемирного Ликуда". Но она не услышала конец фразы из-за того, что в это время зазвонил вдруг телефон, стоявший рядом и Бенизри, который располагался возле второго аппарата, закатив глаза к потолку демонстративно изображая отчаяние, кричал в трубку, будто разговаривал с глухим или с тем, у кого проблемы с пониманием: "Я тебе не подмигивал, я только поправил галстук…" и продолжение фразы перекрыл голос Нивы, крикнувшей: "минуту, минуту, что идет здесь? Посмотрите -- " что-то в ее голосе заставило всех замолчать; все посмотрели на мониторы, висящие напротив стола заседаний. Двери боковых комнат открылись и в дверях встали Ципи, Цвия и Лиат, помощники производства, и Ирит, стажер иностранного бюро. В дверях комнаты графиков стояла Тамри, график и рассказывала: "На втором канале говорят, что на тоннельном шоссе какие-то террористы или что-то вроде".

"Я слышала по радио, что схватили кого-то" выпалила Яэль, репортер по культуре, которая влетела, задыхаясь, в это время в комнату новостей.

Все поглядели на монитор; и не на тот, первого канала, в котором видели студию, ведущего и двоих дискутирующих ---пожилого мужчину и молодую женщинау – а, именно, на второй канал; там увидели репортера, одетого в теплую армейскую куртку, с микрофоном в руке, интервьюирующего полицейского.

Хефец демонстративно хлопнул себя по ляжке. "Опять второй канал обскакал нас в эфире", посетовал он вслух.

Никто не поддержал этот крик души. Под картинкой была видна подпись 'Суперинтендант Молхо'. "Где это? Что это?" нервно спросила Нива.

"Ты не видишь? Посмотри, это тоннельное шоссе, смотри" резко отозвался Давид Шалит.

"Ну и что там?" спросила Авива.

"Помолчите немного и дайте уже послушать" сказал кто-то. Снова поднялась надпись и было написано 'Вход в тоннель на объездном шоссе к югу от Иерусалима.'

На минуту в комнате стало тихо. Только очень сильный звонок телефона нарушал тишину

"Телефон звонит, вы оглохли?" сказала Нива, "это красный телефон, обязаны ответить, кто ответит? Авива! Ответь, это красный!" И, не отрывая глаз от экрана, подняла трубку телефона возле себя, который тоже звонил – "Я не понимаю", сказала в трубку, "говори ясно -- они из Хамаса или что?"
И тут же послышались первые ноты сороковой симфонии Моцарта во всей их мощи – звонок мобильника -- и Нива поспешно наклонилась к большой черной кожаной сумке, покопалась и наконец вытянула серебряный мобильник, посмотрела на дисплей, скривила губы и сказала: "Да, мама, что?"

Цадик стоял напротив висящего экрана и глядел на спокойного ведущего и двоих участников, которые беззвучно двигали губами.

"Что ты делаешь в супермаркете Агрона?" кричала Нива в мобильник, "ой, мама, ведь мы условились, что ты не выходишь из дома до моего возвращения!"

"Алло?" сказала Авива в трубку красного телефона, "алло, да, он здесь, минуту", протянула трубку Цадику и сказала "Это Вас".

Цадик послушал с минуту, поднял голову и громко сказал: "Пусть будет тихо, вы можете успокоиться – это не террористы".

Только сейчас кто-то повернул регулятор громкости монитора и стало слышно военного журналиста второго канала, подводящего итоги событий. "Итак", произнес он взволнованно, открыто и прямо глядя в камеру, "уже есть официально подтвержденная информация – это не теракт; итак, если подвести итог случившемуся на данный момент, нам известно, что в шесть часов сорок пять минут утра был заблокирован тоннель на объездном шоссе, ведущем из поселений Гуш Эциона в Иерусалим; тоннель перекрыт четырьмя грузовиками, внутри него, насколько нам известно, находится машина министра труда и благосостояния -- "

"Уменьшите громкость!" крикнул Хефец, "я не понимаю, почему Зоар не в эфире! Почему их военный корреспондент может быть там, а наш нет?"

"Прямо сейчас Вам, как раз, не нужен военный репортер", сказала Авива ядовито и вынула из ручной сумочки маленький пакетик 'нартика', "Вы не слышали его? Это не армейская операция, это просто забастовщики, да еще удерживающие эту, уважаемого министра Бен-Цви"

"Да", согласился Хефец, "но мы этого не знали раньше, Зоар был по дороге туда, теперь я понимаю, куда он торопился тогда, и он должен быть там именно в качестве их военного корреспондента, но неважно. Бенизри, спускайся в студию, сотворим перехват трансляции. – спускайся уже, ну!"

"Вот, вот он!" воскликнула Авива и все посмотрели на монитор первого канала, увидели там Зоара, микрофон в руке, толстый серый вязаный шарф обернут вокруг шеи и он говорит в камеру, но голос его не слышен; и сразу исчезла картинка, а вместо нее появилась надпись "извините, обрыв связи"

"Ну, однако, что", ухмыльнулась Ципи, стоя в открытой двери комнаты загранкорреспондентов, "для чего непрерывная трансляция, случилось что-то?"
"Только скажите мне как так можно работать и, при этом, попасть в рейтинг", проворчал Давид Шалит.

"Чего я не понимаю»" произнес Хефец хрипло и с отчаянным выражением , не отрывая глаз от монитора, "почему такое случается всегда именно в это время, иногда… в самом деле...само так получается, иногда я думаю, что это намеренно".

"Я, вообще, ничего не понимаю" отозвался Дани Бенизри , "я не понимаю – что там делает военный корреспондент. Слышите, если там и в самом деле уволенные, я должен быть там с ними, нет?"

"Ты умница", прервал его Хефец, "где твой пиджак? Ты сейчас спускаешься в студию, мы прерываем передачу, ты понял меня?"

"Я", встрепенулся Бенизри, "мне нечего сейчас делать в студии, я сказал Вам – я должен быть…"

"Ты должен делать то, что тебе говорят", произнес назидательно Хефец, "и также, да – Нива, ты слышишь? Принеси мне документальный фильм о рабочих с 'Холит', это то, что Бенизри показывал в программе Рубина приблизительно год назад? Срочно принеси его".

Нива постучала по клавишам внутреннего телефона – "фильмотека занята", объяснила она шепотом, и Цадик мог бы поклясться, что услышал в ее голосе довольные нотки и не понимал причину, "это может быть занято часами" пообещала и продолжила смотреть на мониторы – снова показался Зоар с микрофоном в руке у входа в тоннель, и за ним величественно возносились клубы дыма, и тут же исчез, а вместо него появилась надпись на весь экран 'скоро вернемся в передачу'. На втором мониторе тоже появился репортер, одетый в армейскую куртку – "это Сиван Гиброн , новое приобретение группы новостей –военный корреспондент второго канала", пояснил Хефец и демонстративно потянулся к его носу. "Смотри какой фарт пошел ему в первый же день", посетовал, но в тот же миг картинка вернулась , и появился Зоар, и, также, услышали голос. Все застыли и слушали его придушенный от волнения голос про то, что "все было организовано как армейская операция; и рабочие с фабрики 'Холит' захватили машину министра труда – водитель министра, это тот, кто обратился за помощью к полиции -- ".

"Такого у нас еще не было" подытожил Хефец и похлопал по плечу Цадика. Можно было, наверное, объяснить это похлопывание как выражение волнения и озабоченности, но желтоватый блеск в карих глазах Хефеца указывал на другое волнение, на увлеченность, что, хотя не было совсем чуждо тоже и Цадику , но не до этого было все утро, после несчастья, и Цадик собирался напомнить Хефецу, что только несколько часов назад они потеряли Тирцу, но потом он увидел в дверях комнаты новостей, недалеко от Наташи, прислонившейся к дверному проему с таким видом, словно нет у нее никакого интереса к случившемуся на тоннельном шоссе, офицера Эли Бахара, который смотрел на него и подавал ему сигналы рукой. Цадик протиснулся между журналистами, помощницами производства, двумя рабочими из отдела техобслуживания, стоявшими в дверях комнаты загранкорреспондентов, корректорами, графиками и всеми теми, кто слышал, что что-то случилось и поспешил прийти, чтобы убедиться; и, встав рядом с Эли Бахаром, со странным злорадством над тем, что обстоятельства не позволяют уделить ему все внимание, спросил: "Ну, Вы видите как это?", и офицер кивнул, соглашаясь: "Слышал, уже по дороге мне рассказали, это катастрофа".

"Так дайте нам какое-то время", попросил Цадик, "я еще не успел подготовить людей". Он поднял глаза к монитору и увидел на экране стоящего возле Зоара полицейского, слушающего его. "Ваш человек, Вы знакомы с ним?" спросил Эли Бахара, тот сощурился – у него были длинные и темные ресницы, как у девушки, и узкие зеленые глаза, и лоб высокий, только подбородок слишком маленький для такого лица – и ответил неохотно. "Да, это офицер Шломо Молхо , хороший парень", проговорил на фоне голоса Зоара, который завладел сейчас, после того, как увеличили звук до максимума, всей комнатой новостей.

"Итак", проговорил 'в нос' Зоар, стоя у входа в тоннель, "у полиции есть основание полагать, что уволенные оснащены взрывчатым материалом… неизвестно насколько они зайдут слишком далеко… еще нет продвижения в переговорах между уволенными и полицией. Между тем", произнес в микрофон и посмотрел в сторону , "от нас потребовали сообщить общественности, что тоннельное шоссе закрыто для движения и водителей просят воспользоваться альтернативными маршрутами."

"Бенизри" крикнул Хефец через стеклянную перегородку комнаты графиков, "что ты здесь делаешь? Я не сказал тебе спуститься в студию прекратить трансляцию? Нехамия уже там и Нива пошла сама лично принести из фильмотеки кассету с фильмом, который ты сделал об уволенных из «Холит» полгода назад. Почему ты тут? Не говорил тебе спуститься? Все слышали – говорил!"

Дани Бенизри, находившийся в комнате графиков, ответил не сразу. Цадик видел его, склонившегося к экрану компьютера и что-то объясняющего Тамри, сам поспешно заскочил в комнату и увидел на экране компьютера уже готовый эскиз, шоссе и тоннель, и два грузовика в одном конце тоннеля, и два других у второго входа. Так, все-таки, есть здесь места, где работают как надо, собрался Цадик сказать кому-то, когда вернулся на свое место, но как только отвел глаза от экрана, увидел Арье Рубина, стоящего возле него, смотрящего на него выжидательно.

"Мне нужно только две минуты" попросил Арье Рубин, "возможно, три". Цадик пожал плечами и беспомощно развел руки.

Офицер Эли Бахар, стоявший у входа в комнату, отпрянул, давая дорогу Бенизри, который выскочил из комнаты побежал по направлению к студии, располагавшейся на нижнем этаже.

"Только две минуты?" настаивал Рубин. Цадик заметил Наташу, смотревшую на них из угла комнаты заседаний.

"Секунду, Рубин, в самом деле", отозвался Цадик и взглянул на монитор. Снова изображение стало размытым, и Зоар исчез, и вместо него показались бегущие полицейские, без всяких пояснений. "Я ничего не понимаю", занервничал Цадик, "куда им сейчас бежать, что они снимают? Смотри, где стоит камера второго канала и где…"

"Цадик, успокойся, Цадик", сказал внезапно появившийся возле него Хефец и посмотрел на монитор и потом на офицера Эли Бахара, стоявшего, прислонившись к стене возле доски объявлений и, из-за белой рубашки, в которую был одет, и серой короткой куртки казалось, что никто не знает , что он делает в комнате новостей.

"Тебе известно, что Зоар не освободил полицейскую частоту?" спросил Хефец, "он всегда прибывает первым, а журналист еще не был там, когда он добрался, и что мы получили с этого? Вышло для нас что-то с этого? Не получилось. Кто здесь распоряжается? Мы? Не мы. Кто руководит? Техники. И не говори мне потом, что это позор, что второй канал обогнал нас, нет у них комитета технарей".

Цадик понадеялся , что из-за воцарившейся суматохи – шумы, что издавали два монитора, непрерывно звенящие телефоны и непрекращающиеся разговоры – никто не услышал эти слова, но из комнаты загранкорреспондентов выглянуло незнакомое лицо, и мужчина крупного телосложения в синем комбинезоне произнес: "Может прекратите обвинять техников по всякому поводу ?" и в этот момент Давид Шалит подошел к офицеру Бахару, хлопнул его по плечу и произнес полунасмешливо, с доверительной интонацией: "Уважаемый офицер полиции Эли Бахар, сам, собственной персоной, чем обязаны?" Эли Бахар смущенно улыбнулся, поморгал, ничего не отвечая, но указующе протянул руку и кивнул в сторону директора телевидения.

"Что это, наш большой босс пригласил тебя?" спросил скептически Давид Шалит, "для чего, что делает здесь полиция? И, если уж полиция, где твой начальник Охайон? Я слышал – он в отпуске, ты его подменяешь?"

"Может, пришли поискать, кто разглашает их секреты?" съязвила Авива, но тут же подошла и встала позади Рубина, как бы ожидая очереди около Цадика – "Эта полиция! Только после того, как уже не нужны, именно тогда они заявляются…"

"Я на Вашем месте", парировал Эли Бахар, "не был бы, все-таки, таким веселым утром, после того, как Ваша подруга по работе была убита, я не смог бы делать так … смешки" резюмировал, подчеркнув первый слог в последнем слове.

Хефец повернулся к Цадику: "Ты договорился с ним?" недоумевая, "почему именно сейчас пришла полиция?"

"Господа", обратился Цадик с места, где стоял, от двери комнаты новостей, "прошу внимания" -- как ни странно, но замолчали все – "господин, что стоит рядом со мной, это офицер Эли Бахар из полиции округа Иерусалима, он пришел по поводу Тирцы; полиция расследует небрежность, это…вкратце, он поговорит с людьми здесь, он решает с кем, я прошу от каждого сотрудничать с офицером Эли Бахаром и с каждым представителем полиции, так как мы все хотим, чтобы расследование закончилось быстро".

Наташа стояла позади Рубина, дергая его за рукав, и Рубин, успокаивая ее, положил руку на плечо.

"Цадик…" позвал Рубин.

"Минуту, Рубин, еще минуту, ты не видишь, что я -- ", Наташа отступила назад.

"Я не понимаю", взволновано начал Хефец, "что им здесь расследовать, что? Есть что расследовать? Кто-то сделал что-то плохое? Она была раздавлена под кулисой и мраморным столбом, нет?"

"Что с Вами?" прошептала Нива, "Вдруг Вы не знаете процедуру в случае неестественной смерти?"

"Что это? Что это?" спросил рабочий техподдержки, который, на выходе из комнаты загранкорреспондентов, с большим пластмассовым ведром в одной руке и металлическим шпателем, покрытым белыми пятнами, в другой, столкнулся с Эльмалиахом, оператором, вошедшим в комнату новостей с огромным бутербродом в руке.

"Смотри куда идешь", кинул Эльмалиах рабочему , "чуть не вышиб мне сэндвич. Вы не знаете", обратился он Хефецу, "что если человек умер так, не в кровати, не от болезни, не в больнице со справкой врача, должна прийти полиция, чтобы расследовать эту смерть и установить, кто отвечает за нее?"

"Иногда нужно установить ответственность инженера в суде, если это на стройке, о преступной халатности", вмешался Давид Шалит и поставил пустой пенопластовый стакан на край стола, "это может быть уголовная ответственность.

Эли Бахар шепнул что-то Цадику, тот огляделся и спросил: "Кто-нибудь видел Макса?"

"Макс Левин?" удивилась Авива, "Почему его и … а-а", кивнула, понимая, "он ее нашел…, но он наверняка в 'Хутиме', в своей конторе".

"Знаем, что его там нет", объяснил Цадик, "найди мне его, Авива, он нам срочно нужен, и, также, Ави Лахмана, осветителя, который был с Максом, что…" и обернулся к офицеру: "Идите с ней, с Авивой, она достанет Вам каждого, кто понадобится, да и в комнате моей потише, и, тем временем, Вы сможете…".

Авива нежно улыбнулась Эли Бахару, поправила пальцами волосы цвета блонд-платина, обернула локон вокруг пальца, и офицер послушно пошел за ней.

"Нива", позвал Хефец, "ты принесла V.T.R. из фильмотеки в студию?"

"Принесла, принесла", откликнулась ворчливо Нива, "я бежала как угорелая, зашла в фильмотеку, только для того, чтобы Эхези этот из фильмотеки…я убью его, если еще раз -- в следующий раз я не иду в фильмотеку ни с каким вашим поручением, какой тип неприятный".

"Почему, что он сделал?", поинтересовался Давид Шалит с простоватым выражением на лице.

"Смотрите, они восстановили передачу" обрадовался Цадик, самодовольно глядя на ведущего Нехемию, Дани Бенизри и генерального директора министерства финансов, которые виднелись на мониторе первого канала. "Молодец, Хефец, ты привел гендиректора минфина", добавил, "молодец".

"В самом деле -- " небрежно бросил Хефец, "министр труда и благосостояния, она их заложница, здесь шуточками не отделаешься, они готовы взорваться себя и ее, что он мне скажет? Что у него нет времени прийти в студию? Посмотрите на него, Сиван …что?"

Снова они увидели только картинки без голоса на мониторе второго канала. Военный корреспондент стоял там, закутанный в куртку, дрожал от холода, и утирал капли дождя, которые капали с его лба; микрофон прижат ко рту и губы беззвучно двигаются.

Хефец прибавил звук на мониторе первого канала. "Господин", начал Дани Бенизри, обращаясь к генеральному директору министерства финансов, который сжав полные губы, светлоголубым отутюженным носовым платком вытирает сверкающие залысины спереди, "у Вас нет повода для беспокойства, я только хочу понять что сделали с теми суммами, которые правительство обещало выделить в качестве поддержки фабрике 'Холит' в июне прошлого года, еще в предыдущем кризисе".

"Прежде всего", словно провоцируя его, гендиректор медленно подтянул край рукава своей голубой твидовой куртки поверх манжеты рубашки и отодвинул в сторону кресло, " я осуждаю любую формулировку, которая, в моих глазах, не только создает излишние трудности, но также и делает их заранее очень, очень опасными -- ".

Голубые глаза Дани Бенизри сверкнули. Он повернулся к ведущему, который сделал ему знак ладонью подождать немного, но Дани Бенизри отказался ждать, его возмутили слова собеседника: "Вы не ответили на мой вопрос -- " возразил он.

"Надо понять", парировал гендиректор, "что такое насилие -- это не то, с чем можно согласиться".

"Пока еще не было никакого насилия» возразил Бенизри и его палец взлетел к верхней пуговице голубой рубашки, которую он переодел за минуту до того, как поднялся на телепередачу.

"Пережимает, сильно пережимает", констатировала Нива в комнате новостей, "а что это?" Она указала на монитор второго канала, там виднелись клубы дыма у входа в тоннель, "это что, не насилие?"

Она уставилась на Арье Рубина, стоявшего возле Цадика и глядевшего на монитор, и тот, в конце концов, ответил ей легким кивком головы, как бы соглашаясь.

"Хефец" повернулась к нему Нива, "скажите Далит, пусть передаст Нехемии, чтобы остановил Бенизри, он не может утверждать что это не насилие…"

Хефец поманил пальцем Ципи. "Иди сюда", сказал ей, "спустись вниз, проверь как там с V. T. R. , которую Нива принесла из фильмотеки, посмотри, возможно, они уже приготовили ее. Спроси Далит." и вновь повернулся к монитору .

На мониторе трое собеседников находились в процессе спонтанной беседы: генеральный директор министерства финансов, Дани Бенизри, корреспондент по делам труда и благосостояния, и ведущий Нехемия, ветеран новостей, известный своей порядочностью, формальными манерами и определенным унынием, идущим на аудиторию. Видно было, что Нехемия потерял на время управление беседой, а Дани Бенизри уставился на собеседника сверкающими глазами.

"Убедительно прощу меня извинить -- " сказал гендиректор и потрогал край своего галстука, "еще раз прошу прощения…"

Согласно движения руки ведущего –тот дотронулся до мочки уха, за ухом крепился переговорник, с помощью которого он получал указания из диспетчерской – было видно, что его действительно просят сдерживать корреспондента по делам труда и благосостояния. "Дани, Дани", успокаивал Нехемия Бенизри, "я прошу , в самом деле, только…"

Но Дани Бенизри совершенно не обращал внимания на Нехемию, он наклонился к гендиректору и спросил шепотом: "Господин, скажите мне, пожалуйста, какой еще выбор у них есть?"

Светлые спутанные брови гендиректора поднялись до половины его темени и придали его округлому лицу выражение потрясенного удивления: "Господин Бенизри", произнес он, демонстрируя сдержанность, "Вы слышите себя, что Вы говорите? Какой еще выбор? Ведь мы говорим о людях, которые годами зарабатывали огромные суммы на посменной работе и есть среди них такие, что живут в виллах – "

"Господа!" воззвал ведущий, но эти двое не обратили на него внимания. "Что?!" поразился Бенизри, "Что Вы сказали?! Может они, вообще, миллионеры?"

Нехемия снова дотронулся до уха и сдвинул брови так, что образовалась глубокая складка между ними. «"А-а – я прошу – Дани", сказал и махнул рукой в сторону, примерно в направлении пульта управления, располагавшегося за стеклянной перегородкой студии, в диспетчерской, невидимой на мониторе. Там находились режиссер и продюсер, и остальные сотрудники студии. Он взглянул с мольбой в их сторону, но никто из них не мог помочь ему. Это была прямая трансляция, незапланированная, и ему не удавалось вести собеседников, которые спорили, как бы не замечая его вообще.

"Я только могу говорить о фактах", сказал гендиректор и углубился в листы бумаги, разложенные перед ним на столе.

Нехемия наклонился над листами и посмотрел их, потому, что участнику дискуссии, а, тем более, ведущему, нельзя было не показать свою заинтересованность. Но было что-то, пробуждающее жалость в его наклоне этом над листами в момент, когда на заднем плане слышался голос Бенизри, требующий ответа: "Какие виллы?"

Гендиректор положил ладонь на бумаги и сказал: "Есть среди рабочих такие, что зарабатывали более тридцати тысяч шекелей в месяц в часы, когда работали посменно -- "

"Вы намеренно вводите в заблуждение общественность…" отозвался Дани Бенизри и уставился обличающим взглядом в Нехемию. "Он вводит в заблуждение общественность, никто из них не богат", подчеркнул, "и ни один из них не зарабатывает столько, как он сказал; был только один такой случай, Барух Хасон , так зовут рабочего, и длилось один месяц три с половиной года тому назад, когда получили большой заказ для Греции -- "

В диспетчерской очнулись от оцепенения, все задвигались, продюсер замахала руками, призывая Нехемию к руководству дискуссией. Нехемия прочистил горло, поерзал в своем кресле, потрогал в ухе подтверждение своих полномочий , переговорник, и, отзываясь на сказанное гендиректором, подытожил: "Эти тяжелые происшествия напоминают нам ужасный случай с Ханой Коен -- ", затем повернулся к Дани Бенизри, "что касается твоих слов, мы можем скатиться к тому, что похожая ситуация еще раз повторится?"

Бенизри тоже взглянул на мгновение по направлению к сидящим за пультом. "Раз уж ты спрашиваешь меня", медленно, выговаривая каждый слог, ответил, "если полиция действует неверно, это может стать последней каплей и привести к трагедии-- "

Гендиректор поерзал в кресле и изобразил что-то ладонью.
"Прошу прощения, прошу меня извинить", заупрямился он, "но когда горстка людей берет закон в свои руки, у полиции нет выбора".

"У них тоже нет выбора!" воскликнул Дани Бенизри.

В комнате новостей смотрели на спорящих на экране монитора. "Что это? Он сошел с ума, Бенизри?" возмутился Эльмалиах, оператор, стоявший с набитым ртом, положил остаток сэндвича на край стола заседаний, "зачем он так спорит?"

На мониторе видно было лицо гендиректора министерства финансов, выражавшее отвращение. "При всем моем уважении» сердито произнес он, обращаясь к Бенизри, "со всем уважением… Вы корреспондент по делам благосостояния или вожак рабочих? Мне кажется, что Вы должны быть беспристрастным, нет?"

Дани Бенизри собрался было ответить что-то, но Нехемия, потрогав прибор связи за ухом и получив оттуда подкрепление, положил руку на плечо репортера. "Минутку, с Вашего разрешения, господин гендиректор", позвал, "Дани, Дани, я прошу, Дани – давайте посмотрим небольшой отрывок из документального фильма, который сняли о фабрике 'Холит' год назад, к программе Арье Рубина 'Справедливость подвоха' ".

Однако гендиректор не соглашался замолчать, он водил предупреждающе указательным пальцем перед Дани Бенизри и кричал "это просто наглость – что Вы говорите здесь!"

Спасение пришло из диспетчерской, там режиссер прервала обсуждение и дала указание начать показ кассеты, рассказывающей о событиях, случившихся на заводе переработки бутылок 'Холит' год назад. Прежде чем Нехемия успел объяснить или напомнить о переходе к кассете, вдруг показалась на экране женщина, стоявшая на крыше и кричавшая что-то. Только тот, кто был в курсе событий, мог знать о чем говориться на старой кассете.

Тихо стало в комнате новостей, до тех пор, когда Хефец подошел к телефону, набрал номер и сказал шепотом в микрофон: "Дай мне Далит". Спустя мгновение все услышали его крик: "Почему нет адреса внизу пленки, названия, бирки? Они подумали, что это сегодняшнее -- я хочу чтобы сказали еще раз что это отрывок из журналистского архива – организуй это, слышишь?" и тут же повернулся к Ниве с лицом красным от гнева: "Вот тебе" закричал на нее, "ты хотела, чтобы женщина была редактором новостей? Пролет за пролетом! Это мой промах? Нет! Ты видела, кто сотворил эту глупость? Видела кто здесь облажался? Видела или нет?!"

Но Нива не испугалась, только улыбнулась ему кроткой улыбкой и сказала: "Что с Вами? Мужчина делал бы это лучше?"

Тем временем, стала видна на мониторе женщина, Ханна Коэн на крыше завода и внизу появился штамп 'архивная документация', заполненный словами 'Ханна Коэн' и 'Завод Холит на юге страны', и тогда услышали голоса с экрана – "Полгода каждое утро, как собака, я прихожу к нему, я говорю ему -- заплати нам зарплату – это не милостыня -- это за нашу работу – и он – приходи завтра – нет больше завтра! Нет завтра! Они сидят в «Вольво» и в виллах, а у нас нет денег на еду детям! Нет завтра! Чем кормить детей?" Видно было, что рядом со зданием, на земле, стоят люди и смотрят на крышу. А потом увидели полицейских, колотивших в дверь на крышу и угрожавших сломать ее, и манифестантов, пытающихся загородить ее своими телами, до тех пор, пока полицейские не прорвались внутрь, манифестанты, толкущиеся сзади – на экране виднелись некоторые из них, которые кричали "не приближайтесь сюда" и "мы сожжем завод" -- и в воцарившейся суматохе увидели Ханну Коэн, протискивающуюся вместе с демонстрантами, пытающуюся сохранить равновесие, и двое полицейских, бегущих к ней, чтобы спустить ее с крыши – и тогда увидели как Ханна Коэн падает с крыши.

"Господин гендиректор, Вы могли бы прокомментировать то, что мы здесь видели?" спросил Нехемия гендиректора министерства финансов, который стоял, опустив глаза.

В комнате новостей какое-то время было тихо, пока Эльмалиах, оператор, стоявший возле кипятильника с кипящей водой и размешивавший сахар в пластиковом стакане, сказал: "Сейчас самое время показывать такие вещи? Вечно ищем сенсации!"

"Что ты хочешь", сказала Нива, "очень хорошо, что именно сейчас показывают это!" и тут же взглянула испугано на большие часы, засунула руку в черную кожаную сумку, порылась внутри не глядя, достала мобильный телефон и нажала одну из клавиш. "Мам"» сказала ворчливо спустя мгновение, "почему ты не звонишь мне? Когда ты пришла домой?"

"Можно подумать, что это затронет кого-то", пробормотала Ципи со своего места в дверях комнаты загранкорреспондентов, "это не изменит ничего ни для кого".

"Так не выходи больше", сказала Нива повышая голос, "ты слышишь меня? Мама, -- я прошу – не выходи из дома". Она убрала телефон в сумку, вздохнула, посмотрела вокруг, как бы изучающее, чтобы проверить, были ли свидетели разговора, покачала головой и подняла глаза к монитору.

"Минутку, одну минутку, посмотрите, что там идет" крикнул Эрез и показал на монитор второго канала. Полицейский, стоявший у входа в тоннель, вещал в мегафон: " Шимши, я один захожу, только я захожу, посмотри на меня". На заднем плане возникла голова пожилого бородатого мужчины, высунувшаяся из-за грузовика у входа в тоннель и посоветовавшая: "Элиас, двигай отсюда, ты хочешь здесь еще одну Ханну Коэн?" Затем послышался голос корреспондента второго канала, который шепотом рассказал как люди проводят время за игрой в футбол, так как прежде уже объяснили бастующие полицейским, что им больше нечего терять, и, если те войдут, бастующие взорвут себя и министра труда и благосостояния вместе с машиной. "Если цитировать точно", сообщал взволнованно журналист, " лидер бастующих Моше Шимши заявил, что в случае, если полиция проникнет в тоннель, 'здесь будут только трупы' и … минутку" -- мужской голос – "посмотри, есть какая-то подвижка, смотри, здесь что-то меняется»" -- и тогда это произошло, случилось что-то с монитором первого канала: дискуссия в студии оборвалась и Зоар, в армейской куртке и с шерстяным шарфом вокруг шеи, дрожащий от холода, встал у входа в тоннель, на фоне поднимающихся клубов черного дыма и сказал в микрофон: "в соответствии с тем, что вы видите – у входа в тоннель жгут покрышки…бастующие рабочие требуют присутствия корреспондента первого канала Дани Бенизри, как своего представителя на переговорах, … покрышки горят и угроза взрыва остается, жизнь министра труда и благосостояния по-прежнему в опасности."

"Что это? Что это? Что он сказал?" поразился Хефец, "что они хотят?"

"То, что слышали – они хотят Дани Бенизри, который был их представителем на переговорах с правительством", ответил Эрез.

"Я иду в студию", бросил Хефец и выскочил бегом из комнаты новостей. Цадик открыл было рот, но, в конце концов, ничего не сказал, а поспешил за Хефецем.

Хефец стоял позади стола диспетчерской и смотрел в студию через большое стеклянное окно. Цадик остановился подле него, и он тоже увидел ужас потрясения на лице Нехемии -- трое глядели на Зоара и слушали его сообщение. "Ты слышал, что он сказал?" произнес Нехемия в сторону стеклянного окна, и в тот же момент поднялся Дани Бенизри, быстрым движением отсоединил микрофон от ворота рубашки и встал у дверей студии.

"Дани", испугался Нехемия, "куда ты идешь?" Бенизри не ответил ему , но взял жакет, висевший на плечиках на двери студии.
"Дани" вскрикнул Нехемия, "ты не можешь уйти в середине трансляции!" На экране виднелся полицейский, говорящий в мегафон: "Шимши, Шимши, не исчезай! Если привезут сюда Бенизри, ты позволишь ему зайти внутрь?"

Дани Бенизри вышел из студии и прошел в диспетчерскую.

"С чего ты решил, что ты идешь?" спросил Хефец, но Цадик кивнул незаметно для Хефеца, тем самым, разрешая, и Далит, редактор, встала с места и побежала за монитором и юпитером.
"Ты не пойдешь никуда!" решительно повторил Хефец, но Дани Бенизри уже бежал по дороге к выходу и тут зазвонил телефон на редакторском коммутаторе и попросили Цадика подняться наверх, потому, что руководители отделов уже ждут его в кабинете. У входа в его кабинет на него смотрел обвиняющим взглядом Рубин; Наташа стояла в коридоре возле двери, словно она - тень Рубина. "Не о чем сейчас говорить, нет у меня сейчас времени, ты видишь, что происходит", сказал сердито Цадик. "Мати", обратился он к Мати Коэну, который зашел в кабинет секретарши, глянул удрученно на Авиву и пожаловался: "Я только сейчас услышал про Тирцу, когда зашел и увидел объявление, не знал ничего. Цадик, я должен поговорить с тобой -- ".

"Еще один", вздохнул Цадик, "что с вами сегодня, ведь у нас сегодня за…"

"Цадик», произнес Мати Коэн, тяжело дыша из-за своего веса, и вытер рукой красные потные щеки, "я уложусь в минуту". Он огляделся вокруг подозрительно, притянул рукой Цадика к себе и прошептал: "или с кем-нибудь из полиции, это касается того… я… вчера ночью…" Цадик тоже осмотрелся вокруг – начальники отделов уже стояли в дверях, начальник производственной группы был уже внутри, наливал себе кофе, Макс Левин и офицер Эли Бахар уже были по дороге в комнату, которую Авива, его секретарша, выделила им. "О.К.", сказал, соглашаясь, Мати Коэну, "но только минуту, а потом заходим на заседание, выйдем отсюда".

Они встали в коридоре. Мати Коэн взглянул в сторону лестницы и также в другой конец коридора, чтобы убедиться, что ни один человек их не услышит. "Послушай", сказал он Цадику озабоченно, "вчера вечером я приходил в 'Хутим', шел по дороге на крышу, шел прекратить эти съемки Бени Миюхаса, и, в конце концов, не добрался до места, потому, что мой ребенок… младший, ты знаешь. Я рассказывал тебе, с астматическим бронхитом, жена не знала что де…, я должен был отвезти его в больницу… поэтому не слышал про Тирцу. Только когда приехал утром, увидел объявление, и вдруг…"

Цадик посмотрел на него укоризненно. "Но как это связано с Тирцей?" спросил требовательно, "и почему ты хочешь говорить с полицией?"

"Ну, потому, что я …» Мати Коэн колебался, провел рукой по большому животу. Какое-то время были слышны только голоса, проникающие из студий звукозаписи ( убежищ телестудии), проникающие во все комнаты, обрывки предложений, в которых переплеталось название фабрики 'Холит' и имя Дани Бенизри, доносились до слуха Цадика на фоне звука шумного короткого дыхания начальника производственного отдела, шептавшего: "Я видел там Тирцу, возле кулис, шел наверх, ты знаешь, по коридору, открытому для выхода на крышу, схватился за перила, и посмотрел – увидел ее с кем-то, я почти уверен, что это была она, но не на сто процентов, и был с ней кто-то, я только услышал, как она говорит 'Нет, нет, нет' ".

"В каком часу это было?" спросил Цадик.

"Я могу сказать тебе точно, так как говорил тебе, что у ребенка была проблема… жена точно… минуту спустя она позвонила и это было без десяти двенадцать ночи, сначала она сказала мне что я ненормальный выходить в такую погоду посреди ночи, чтобы схватить их во время съемок, словно что…"

Цадик внезапно почувствовал слабость. Он прислонился к стене и спросил дрогнувшим голосом:"Без десяти двенадцать? Ты уверен?"

"Уверен, сказал тебе, что жена именно…"

«Но они говорят, что она, по-видимому, умерла, где-то около двенадцати», сказал Цадик задумчиво, «ты понимаешь, что, как бы… что выходит…но ты не уверен, что это была Тирца?»

"Не уверен", отозвался Мати Коэн, " время...да, уверен, но не знаю кто был..."

"Тогда оставим это пока", предложил Цадик, "потом, после совещания поговорим об этом, возможно нужно… но тогда полиция начнет слоняться здесь и … давай подождем некоторое время".

"Цадик", окликнула Авива демонстративно ворчливо со своего места возле стола в проходной комнате, выходящей в коридор перед его кабинетом, "все уже на месте, что им сказать?"

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/359762

Переводчики: Kler