Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 3 глава

"Тот, кто не поднимает головы от завалов мусора его, не может знать, что творится в конце улицы, даже если он такой же умный как Шимши; не поможет ему -- если он в дерьме, он не видит ничего", сказала Рахель Шимши, и рукой, обнимавшей Сарит, потянула ту сесть рядом с собой, в уголке дивана. С пяти часов утра женщины сидели в ее салоне напротив телевизора и теперь молча смотрели на черные облака дыма, что окружали Дани Бенизри, стоявшего у входа в тоннель. Рахель Шимши особенно беспокоилась за Сарит; не только из-за беременности, с которой столько проблем было, и уже думали, что все, вообще, закончится плохо, но благодаря ее обещанию Адели. В последние дни Адели, когда она уже с трудом могла говорить, обещала ей Рахель приглядеть за ее дочкой. Что, если она замужем и беременная, она уже не дочка? С тех пор, как Адель ушла, не с кем уже ей поговорить и кому рассказать, и осталось только сторожить, беречь Сарит. Внезапно Сарит стряхнула пальцы Рахель Шимши, встала, указывая на телевизор и закричала: "Оставьте меня, посмотри что идет здесь".

"Мы не слепые, все видят, что тут происходит", ответила ей Рахель Шимши и посмотрела на черный дым, валивший клубами из тоннеля и скрывший сейчас Дани Бенизри, который уже несколько лет бывал у них в доме и ел с ними; поэтому Шимши думает, что он хорошо к ним относится и специально просил именно его. Когда она проснулась в два часа ночи и обнаружила Шимши, одевающимся в потемках, словно любовник, она попыталась остановить его. Сказала ему, что это бессмысленно. До сих пор не может успокоиться, все думает как это он пытался выйти из дома , чтобы она не услышала. Как взял свою одежду на кухню и одевался там, даже ботинки поставил в коридоре, и думал, что уйдет из дома, чтобы она не почувствовала. Не хотел проблем. Но женщина, даже рожавшая один раз -- меняется. И, если вырастила шестерых детей – не о чем говорить, оставляет одно ухо слушать, слышать все их плачи. С тех пор, как они рождались – каждый шум она слышит. Шум? Даже если нет шума, достаточно, если кто-нибудь заворочается ночью. На цыпочках, босиком, шел Шимши на кухню. Даже кофе не попил и свет не включал. И сколько раз она говорила ему, что воевать бессмысленно, что хозяева завода победят в конце концов, как всегда – богатые богатеют ото всего и только бедняки остаются в проигрыше; что жалко жизни, которую, так или иначе, уже всю проиграли, лучше , чтобы получили компенсацию и посмотрели что будет. Но Шимши – он не может уступить, и, особенно, он, руководитель комитета, должен показывать пример. И зачем нужно было брать с собой Авраама, когда Сарит уже такая с беременностью этой, она принимает все близко к сердцу. …и не только Авраам. Еще четыре грузовика заводских взял.

С тех пор, как ушел ночью из дома – по физиономии, которая была у него, когда застала его, если б не знала его, подумала бы, что он пошел к какой-нибудь другой женщине – крутится, вертится в голове фильм, что смотрела не так давно по телевизору. Снова и снова видит она эту картинку из фильма с Клином Иствудом, она не помнит, как его звали, о человеке, который пошел на смерть не думая о цене. Пошел своей дорогой, даже если он погибнет, против подлости. Что, они не подлые? Она знает, что они по-настоящему подлые, все эти в правительстве, и министерша эта, видим очень хорошо, что она не двинет и пальцем ни ради кого-то. Она сказала ему "через мой труп?" и попробовала улечься перед дверью, и, если он попытается воевать с нею, ясно, что она сможет остановить его. Но Шимши не глупый. Слишком хорошо ее знает. Он не станет воевать. Вместо этого он встал возле нее, рядом с дверью, опустился на колени и шепотом, шепотом сказал ей: "Рахель, давай по-хорошему, у меня нет выбора, если ничего не делать – даже гордости мне не останется, они играют с нами, насмешку делают из нас, это дело чести, пойми, это самое главное, больше, чем просто деньги. И она не смогла остановить его. И вся программа его, и что именно они намереваются сделать – он не хотел говорить, а она думала, что они пойдут только закрыться на фабрике. Но сейчас, то, что она видит по телевизору – она даже не представляла, что они говорят о динамите и готовы взорвать тоннель и захватить министершу. Даже не догадывалась. И что они захотят именно Дани Бенизри. Но Шимши посмотрел на нее так, и уже не хватило у нее сердца спорить, и также поняла, что это не поможет.

Надо только опорожнить пепельницу и приготовить еще чай. Рахель Шимши сощурилась, по телевизору тянули время и все женщины здесь ожидают, словно она тоже их вожак. Не достаточно, что муж- руководитель комитета. Фани дергает концы своих соломенных волос, прижимает младенца и стучит его по спинке, хотя он уже молчит: и все время курит. И так же Сарит с животом, даже после того, как забеременела, не рассталась с сигаретой. И Рози, с ее опухшими из-за сахара ногами. Если ты смотришь на них, ты видишь – несчастные. Не о чем говорить, несчастные. И дети, что будет с детьми? Лучше молчать, чтобы не сказать ничего из того, о чем она думает, чтобы не застонать из-за того, что будет с ними. Она уже точно знает что будет – Бенизри или не Бенизри, в конце они закончат тюрьмой. Все. Ее Шимши и также Жерар Фанин, и Меир Симин, и также Авраам, муж Сарит. Оставить так женщину с первой беременностью после всех осложнений, что были у них и пойти посреди ночи со всеми этими стариками, которым уже нечего терять, что она , в сущности, сказала Шимши, когда поймала его, пытающимся выйти из дома в два часа ночи так, чтобы она не заметила: собственно, он думал, что она из старух таких, что не слышит ничего. Ты старик, сказала она ему, у тебя уже нет сил для этих войн. Именно, ответил он, потому, что я старый, мне нечего терять. И не то, чтобы она не поняла его, еще как поняла. Но, когда такой человек, как он, с его мозгами, единственный, кто думает о детях и внуках своих и также, о маленьком Дуди, малыше, которому только месяц до бар-мицвы (13 лет, религиозное совершенолетие), как может быть, что он все организовал… огонь и дым… и захватили министершу – не сказать ей ни слова. Только самоубийца захватит министра труда и благосостояния и выставит ультиматум о взрыве себя и всех. И женщины кричат здесь. Чего кричать, чего, только Всевышний поможет сейчас и только он знает что будет.

На заднем сидении передвижной телестудии, летевшей к тоннельному шоссе, сменил Дани Бенизри синюю рубашку на черный свитер-гольф, что был у него в сумке и подумал, что есть у него двадцать минут перед тем, чтобы встать снова перед камерой; двадцать минут до того, что произойдет у входа на тоннельное шоссе. Двадцать минут, чтобы сказать что-то Тикве и успокоить маму. Ему нельзя выглядеть нарядным или слишком довольным, это может получиться чересчур зло на экране, когда он, передавая сообщения с места события, еще и заходит внутрь тоннеля со взрывчаткой. Так удачно, что у него есть эта ветровка, хаки, так хорошо получается -- словно во время чрезвычайного положения, словно не успел переодеться. Прежде чем он успел засунуть руку в рукав, зазвонил мобильник и он уже знал кто звонит. "Что? Тиква, что случилось?", беспечно, потому, что, возможно, она еще не слышала новости и не знает что произошло. Какое-то время слышалось "Дани – я – что – это – боюсь", с трудом расслышанное сквозь рыдания, и тогда он сказал ей: "Тиква, успокойся, прежде всего, успокойся. Вот-вот малышка начнет плакать. Вот, она уже плачет. Видишь, что сделала? Тебе нечего бояться, ты знакома с Шимши и всей его семьей, они ничего мне не сделают, ни мне, ни кому другому".

Наконец Тиква перестала плакать, но напомнила, что сказал Шимши по телевизору, как угрожал взорвать себя и всех.

"Ну, сказали!" небрежно ответил Дани Бенизри, "что с того, что сказали – о чем это говорит, еще не научилась? Это все для того, чтобы привлечь к ним внимание , и маме моей скажи – успокой ее, скажи ей, что все только…скажи ей так, чтобы она… чтобы не звонила мне сейчас…" и сразу, чтобы не осталось у нее время подумать или снова начать плакать, перевел разговор на прививки, на посещение 'Типат халав' (отделение для грудничков в поликлинике), на капли с соленой водой, которые Тиква начала закапывать маленькой в нос по совету детского врача, она его обожала, а Дани не терпел. И после этого посмотрел через окно на улицы, залитые дождем, по которым неслась телепередвижка. Кто мог себе представить, во что выльется это утро, которое началось с разговоров о погибшей Тирце и завершилось в машине передвижной телестудии, уже подъезжающей к входу в тоннель. Но это неверно, что закончилось. Ведь ничего не закончилось потому, что у входа в тоннель, недалеко от припаркованных патрульных машин, поднимается черный дым и внутри его стоит Моше Шимши, в серой шапочке носком и в синей рабочей одежде, ждет его.

Зоар скривил рот. "Он не дал мне войти, маньяк", зашептал он Дани Бенизри, "знал, что я с телевидения и не дал. Ждут тебя и только тебя -- как Спасителя".

Дани Бенизри развел руками, как бы говоря, что он тут не при чем и подозрительно посмотрел на Зоара, хлопнул его по плечу и сказал примиряюще: "Ты молодец, Зоар, все сделал как надо". Если ничего не сделаешь и не обратишь внимание , ты можешь разбудить зависть в ком-нибудь, кто работает с тобой и потом вдруг у тебя объявляется еще один враг только потому, что просили именно тебя. А что он может сделать? Ведь не собирался ни у кого ничего отбирать – это не на его ответственность, но, с другой стороны – пропускать такую возможность, это просто глупо. "Послушай", сказал и прокашлялся, "я не…", но Зоар уже отвернулся и собирал свои вещи.

"Иди уже, ну, иди, заходи" поторопил Зоар и залез в операторскую машину. "Машину я оставляю тебе" ухмыльнулся и положил руку на плечо Ижо, оператора, "и скажи спасибо, послали нас не готовыми, нет звукооператора и нет ничего. Ижо это вся твоя группа".

"Они дадут ему войти?" спросил Дани и посмотрел на полицейского, вооруженного мегафоном,стоявшего возле Шимши.

Полицейский повернулся к Шимши, указал пальцем на оператора Ижо и спросил: "Ты согласен, чтобы он тоже вошел?"

"Только Бенизри", ответил Шимши, наклонив голову, "только он и никто другой".

"Если хочешь, я подожду здесь", предложил оператор Ижо. Он протянул Бенизри видеокамеру и, также, монитор, который вытащил из телепередвижки. Дани Бенизри подошел к Шимши, опасаясь его протеста из-за видеокамеры или монитора, но Шимши молча смотрел на него долгим взглядом и, наконец, произнес: "Видишь, не пришел к нам домой – так встретились здесь".

Бенизри натянуто улыбнулся. Годы он был знаком с Шимши, с тех пор, когда начинал работать следователем, а Шимши уже состоял в профсоюзе. Смешно опасаться его, и все-таки, он побаивается. Может быть, из-за его быстрого дыхания и шумливости Шимши, которую он сам не скрывал, словно все время чего-то опасался. Известно, что очень сильно напуганные люди, если их припереть к стенке, могут стать опасными.

"Послушай", прошептал Шимши и потянул его внутрь тоннеля, "у нас проблема".

Бенизри почувствовал, как ладонь увлажнилась и ручка сумки, в которой был монитор, стала липкой. Шимши побежал внутрь, в тоннель и он побежал следом. Монитор и видеокамера замедляли его шаги. Издалека он увидел два грузовика, которые перегораживали проход, не позволяя видеть , что находилось за ними. Компания парней, стоявшая там в синих рабочих одеждах и вязаных шапочках, подвинулась и освободила ему дорогу. За грузовиками стояла серая вольво, и уже издали он узнал Азриэля, водителя Тимны Бен-Цви, министра труда и благосостояния; локтями тот уперся в крышу машины, голову обхватил ладонями. Шимши резко остановился перед машиной. Азриэль выпрямился. Он демонстративно не заметил Шимши, но уставился светлыми большими глазами на Дани Бенизри и потер тяжелый подбородок дрожащей рукой.

"Где министр?" спросил Бенизри.

Азриэль мотнул головой в сторону заднего окна вольво. "Она плохо себя чувствует" прошептал, "я не знаю что делать".

Шимши прокашлялся. "Вот, что я говорил тебе", объяснил он Бенизри, "у нас проблема, она не очень… как сказать… она не очень хорошо себя чувствует, и лучше, чтобы закончить со всем этим быстро". Он снял армейскую шапочку-носок и запустил пальцы в серые растрепанные волосы, прилипшие к голове.

"Что с ней?", испугался Бенизри. Глубоко вздохнул и закашлялся. Клубы черного и удушливого дыма наполняли тоннель.

"Плохо себя чувствует", ответил Шимши, Бенизри положил монитор к ногам Азриэля и поспешно открыл дверцу.

Министр труда и благосостояния лежала , скорчившись, на последнем сидении. Кто-то подложил ей под голову большой портфель. Глаза ее были закрыты. Бенизри протиснулся в машину и, уже внутри, спросил в сознании ли она.

"Она в обмороке!" отозвался Шимши.

"Какой обморок", крикнул один из двоих парней, стоявших поблизости к машине, "притворяется она. Артистка, все – представление".

Бенизри положил пальцы на пульс. Удар был слабый и бессильный. Он посмотрел в ее посеревшее лицо и послушал тяжелое прерывистое дыхание. Потом он огляделся по сторонам и разом, резко посадил ее, снял черный шерстяной жакет и оборвал пуговицы синей блузки.

"Эй", испугался водитель Азриэль, "что ты делаешь ?"

"Не беспокойся, я был на фельдшерских армейских курсах, я – военный санитар", сказал Дани Бенизри, и тут же, рывком посадил ее, и, держа за руки, расстегнул крючки бюстгальтера и потянул чашечки наверх, оголяя маленькие белые груди, поднявшиеся и твердые; вид их застал его врасплох и сам факт, что он их видит привел его в замешательство: он смутился и быстро оглянулся не смотрит ли кто еще. Дани похлопал ее по щекам. Она едва не выпала из его рук, но он сильно прижал ее к спинке сидения и ногой толкнул дверь вольво, чтобы не закрылась; "Шимши", крикнул, "это опасно, что они делают".

"Ничего", отозвался тот, что помоложе, из парней, стоявших возле Шимши, "все это спектакль, она из Рамат Авив Гимель, она обучена".

"Шимши", предостерег Бенизри, "говорю тебе, а я был военным санитаром… видел вещи… это опасно. Ты не знаешь, возможно, у нее проблема со здоровьем, ты не можешь так рисковать, может быть у нее астма или аллергия или даже диабет…"

"Астма, у нее приступ астмы", подтвердил поспешно Азриэль и выпрямился в полный рост, "говорил им, но они не слушают ничего".

Дани Бенизри накрыл ее шерстяным жакетом, вышел из машины и подошел поближе к Шимши. "Послушай, что я тебе говорю", прошептал ему, "это может плохо кончиться, это может… она может задохнуться… и тогда вы, в самом деле, уничтожены. Поверь мне, я знаю, о чем говорю, выведи ее отсюда, срочно. Если с ней что-то случится – полиция войдет сюда силой, взрывчатка или нет… отсюда понесут тела, говорю тебе – будет беда".

Шимши глянул на своих товарищей,удалявшихся по направлению к грузовикам, и смял в пальцах свою шапочку- носок.

"Дай ей уйти сейчас", сказал Дани Бенизри, "выведи ее прежде, чем здесь случится беда, и я…выведи ее и оставь меня вместо нее. Я буду вашим заложником".

"Я здесь не один" прошептал Шимши и сложил шапочку – носок, "я не могу решать эти дела по своему усмотрению, я должен посоветоваться со своими товарищами".

"Так советуйся скорее", поторопил Дани Бенизри и посмотрел на монитор.

Гендиректор министерства смотрел, часто моргая, на социальную работницу, сидевшую сейчас напротив него в студии, на месте, где прежде сидел Дани Бенизри.

Шимши отошел от машины и встал рядом со своими товарищами.
Дани Бенизри вернулся в 'Вольво', пролез на заднее сиденье машины, сел и положил голову министерши на колени.

"Есть у тебя вода или что-нибудь?", спросил он Азриэля, и тот заспешил, открыл дверцу водителя, и вытащил оттуда маленькую бутылку с минеральной водой. "Я всегда… есть у меня на случай…".

"Ты не знаешь, есть у нее ингалятор?" спросил Бенизри и одновременно с вопросом потянул портфель, лежавший у нее под головой и открыл его, "у нее есть вентулин или что-нибудь еще?"

"Что ты делаешь?" всполошился Азриэль, "зачем ты берешь…это личный портфель министерши, ты не можешь…"

Дани Бенизри покопался в портфеле, нашел ингалятор, зажал ей нос, открыл рот и брызнул внутрь.

Азриэль выпрямился во весь рост; со своего места мог видеть Бенизри локти водителя, который щелкал костяшками пальцев и бормотал "Господи сохрани, Господи сохрани".

Шимши подошел к машине и медленно покачал головой, не соглашаясь. "Она не выйдет", пояснил, "нет согласия на ее выход. Только после после подписания соглашения".

"Шимши", уговаривал его Бенизри, "ты объяснил им во что вы ввязались ? Это серьезно, сказал им? Здесь будут покойники, я говорю тебе -- "

"Иначе никак", объяснил Шимши тихо, "она не выйдет, пока нет соглашения. Если она выйдет раньше – никто не будет говорить с нами, слова не скажут с нами".

"И как ты собираешься получить соглашение?" возразил Дани Бенизри и посмотрел на монитор, "как ты собираешься организовать соглашение в таком положении?"

"Ты это устроишь", сказал Шимши, "для этого ты здесь, мы объясним тебе и ты устроишь. Сейчас все зависит от тебя".

Эли Бахар стоял в комнатке перед кабинетом директора телевидения и наблюдал за людьми, что намеревались зайти в кабинет Цадика, но остановились и столпились в комнате секретарши перед монитором. Стол Авивы с телефонным коммутатором и компьютером располагался перед окном, в центре проходной комнаты, между дверью, ведущей в кабинет директора телевидения и дверью слева от стола, дверью в комнатку, прозванную "маленькой комнатой", с письменным столом и несколькими стульями, а также креслом, обтянутым оранжевым пластиком, пустым самоваром, а рядом с ним были выставлены керамические чашки и коробка с сукразитом. Место это выглядело как комната для назначенных личных встреч руководства телевидения или собраний руководителей служб. По аккуратно составленным чашкам и слою пыли, осевшей на них, можно было понять, что ими давно не пользовались. Цадик открыл перед Эли дверь и дал указание Авиве привести в комнату Макса Левина, сотрудника техслужб, и осветителя Ави, однако они оба задержались возле монитора в комнате секретарши; он сам тоже стоял в дверях и смотрел происходящее на мониторе.

Было интересно наблюдать как продвигаются и решаются дела в коридоре перед комнатой секретарши и перед кабинетом директора телевидения. Эли Бахар взглянул внимательно на Арье Рубина, человека, ответственного в скандале с историей о взятках, потрясшей полицию, и из-за которой устроили внутреннее расследование нескольким старшими офицерам, а также начальнику северного округа; и с тех пор он стал ненавидим от всей души каждому офицеру округов и, что более важно, -- из-за него смотрят иногда офицеры полиции подозрительно один на другого, так как до сегодняшнего дня не нашли кто же разгласил секрет журналисту Арье Рубину. Это то, что расшатало отношения руководства телевидения и командующего округом и также…вот, Арье Рубин этот зашел сейчас молча в кабинет Цадика и закрыл за собой дверь. Именно эту беседу хотелось бы услышать Эли Бахару. Вот уже четыре человека ожидают в тесной комнате перед дверью кабинета Цадика, но секретарша не предлагает им войти, пока не откроется дверь и Цадик не позовет их. Облокотившись на дверь, расположилась там эта девушка в вязанном шарфе и грызет ногти.

Уже видел ее раньше Эли Бахар, стоящей в коридоре, и сейчас она бросает взгляды на часы и на дверь, словно жизнь ее зависит от того, кто выйдет оттуда. Она некрасива, эта девушка, есть что-то голодное в размытых чертах лица, то, что определил бы Михаэль Охайон, если бы взглянул на нее; ведь именно он учил Эли Бахара так вглядываться в лица. Трудно сказать, как отозвался бы Михаэль об этой Авиве, этой "бомбе" -секретарше, которая, не прекращая возиться со своими светлыми кудряшками, не спускает с него глаз даже когда разговаривает шепотом по непрерывно звонящему телефону. Он затрудняется в определении этого ее взгляда, взгляда подозрительного, как будто проверяющего, однако есть в нем блеск этакий… словно она строит ему глазки.

И все смотрят в маленький телевизор, висящий там наверху, и со всех комнат слышны голоса Дани Бенизри, ведущего прямой эфир из тоннеля, и гендиректора министерства финансов, сидящего в студии рядом с полной женщиной; видно, что прежде она была красивой – внизу экрана дрожит надпись "Сарит Хармони, социальный работник" -- и с Нехамией, ведущим. Передача ведется отсюда туда, и все молчат, только Авива шепчет в трубку, чтобы не мешать столпившимся вокруг слушать разговор. Все ведут себя здесь как в военкомате после начала войны, несмотря на то, что здесь ничего не происходит, а все вершится только там, на экране. Возле стола Авивы сидит Мати Коэн, коего Цадик порекомендовал Эли Бахару, чтобы поговорить с ним после того, как закончится совещание, так как тот был там вчера ночью, и, даже есть шанс, что Мати Коэн этот видел покойницу. ("Жаль, что не вспомнили о Спасителе", пошутила Авива гнусаво, "вот Мати Коэн, искали его раньше, где Вы были?" И Мати Коэн подошел к ней и объяснил "В приемном покое я был, в приемном покое больницы 'Шаарей Цедек' с моим ребенком, вот где", тяжело сел и добавил: "умираю, хочу кофе, всю ночь не спал, даже переодеться не успел, остался в костюме со вчерашнего дня. Смотри", и показал на пятно на кончике галстука. "По крайней мере, Вы можете снять галстук", предложила ему Авива, "чего вдруг Вы так вырядились? У Вас что, торжественный прием? Встреча с министром?" "Говорю же тебе, со вчерашнего дня. А вчера было заседание руководства СМИ с министром, я не смог…), тотчас же он взглянул на монитор и обхватил руками свой большой живот. Эли пригляделся к нему внимательнее; ему трудно было понять как люди позволяют себе дойти до того, что дышат так, словно задыхаются от избытка жира и Мати Коэн этот – даже не выглядит пожилым, не старше сорока, сорока с небольшим.

"Дайте нам пару минут разобраться что там происходит", попросил Цадик, прежде чем оставил его в маленькой комнате. Но Эли Бахар, он не какой-нибудь ребенок и не такой простодушный, и он не остался один в закрытой комнате, но стоит сейчас в дверях и слышит это "они совсем сошли с ума", то, что сказал Мати Коэн, не отрывая глаз от монитора, "где вы видели такое?!"

"Они вовсе не сумашедшие", ответила ему Нива, секретарша новостей, которая облокотилась на стол Авивы, вытянула ногу в шерстяном носке из большого сабо и оперлась на голень второй ноги, словно аист, "они не сошли с ума, потому, что, на самом деле, невозможно ничего достичь без насилия".

"Но они ничего не добьются !" кричит ей в ответ Хефец, начальник отдела новостей, которого Эли Бахар видел прежде, пытающего заговорить с девушкой, той, что стоит в проходе и грызет ногти и, не отрываясь, смотрит на дверь Цадика. Видно, что она единственная, кого не интересует происходящее в тоннеле, но только дверь кабинета Цадика важна ей, словно должно прийти к ней оттуда какое-то избавление. "Чего они добьются? Они получат что-то? Ничего они не добьются!"

Телефон звонит, но Авива не обращает внимания, а, подняв глаза к экрану, окончательно застывает.

"Слушайте", шепчет ему вдруг Мати Коэн , " я хочу рассказать Вам нечто, когда это закончится…" он кивает головой в сторону монитора, "Цадик говорил мне, что Вы , вроде,…выясняете что случилось этой ночью и я"…он огляделся с подозрением, махнул рукой, словно бы раскаиваясь, что открылся и говорил вообще, "потом я скажу Вам, когда это закончится…", повторился, вытер заблестевший лоб и распустил узел галстука.

Случается иногда, что масмедия способна конкретно влиять на реальную жизнь, быстро и открыто решая действительно существующие проблемы, как это случилось в мгновение, превратившее Дани Бенизри из журналиста, передающего сообщения о происходящем – по сути, посредника между лагерями – в активную побудительную силу для достижения соглашения между рабочими и министерством финансов. И, таким образом, Эли Бахар, бросив взгляд на монитор, увидел как в живом эфире изменяется ситуация благодаря трансляции, ведущейся из телевизионной студии в тоннель к Дани Бенизри, выступающим от имени рабочих. "Ты стоишь там", рассказывал он потом Михаэлю, и вдруг ты видишь, как гендиректор министерства финансов загнан в угол прямой телепередачей в прямом эфире! Я не верил что все это реально! Нет у него никакой возможности отвертеться и потянуть время! И, тут же, ты видишь также Шимши, диктующего Бенизри, в это же время… экран разделен на две части и ты видишь …что я скажу тебе, я почувствовал себя словно… это было нереально, говорю тебе – мы стояли там и смотрели, каждый кто был в комнате, и никто не дышал!"

Не только в комнате Авивы, в коридорах, в буфете, в производственных комнатах, в широком вестибюле телестудии, всюду в здании – и похоже, что всюду по стране – замерли все и смотрели на изображения и слушали голоса. Шимши, прокуренным хриплым голосом диктовал Дани Бенизри текст соглашения, которое требовалось подписать гендиректору минфина, и Дани Бенизри, поворачивающимся между ними от одного к другому. Полная тишина установилась в комнате секретарши директора телевидения, когда из монитора услышали: "Нехамия", предложил Дани Бенизри, стоящий возле автомобиля министра труда и благосостояния, "может быть господин гендиректор возьмет лист бумаги и запишет --"

"Дани", прервал его ведущий – потому что сейчас камера перешла в студию и гендиректор министерства финансов что-то шептал ведущему и тот понимающе кивнул и сказал в камеру – "ты слышишь нас?" и тут гендиректор минфина торопливо произнес: "Нет никакого способа сделать это."

Можно было предвидеть какое-нибудь саркастическое замечание кого-либо из спорящих в комнате Авивы в ответ на сказанное гендиректором Минфина, но все молчали и смотрели на картинку, сменившуюся на экране: снова вернулся и возвышался там Дани Бенизри внутри тоннеля.

"У Вас нет выбора, сударь", возразил Дани Бенизри, съежившийся от холода, в микрофон и склонил голову в сторону серого вольво, "госпожа Бен-Цви должна выйти отсюда как можно быстрее, ее состояние…"; на фоне говорившего вернулась и показалась студия, кто-то вошел во-время живого эфира и положил перед гендиректором ручку и бумагу.

"Я не верю", прошептал Мати Коэн, не отводя глаз от монитора, и снова вытер лицо ладонью.

Снова показался на мониторе тоннель, Бенизри и Шимши возле грузовиков. И все четко увидели лицо Шимши в тот момент, когда он произнес предостерегающе: "Я надеюсь, что он записывает, так как я не намерен повторять это еще раз." Затем повернулся к группе парней, стоявших сзади и призвал: "Тихо, пусть будет тихо!" А Бенизри он поторопил: "Начинай, ну, скажи ему, чтобы начинал".

Несмотря на все ожидания, спорившие в комнате секретарши изумились, услышав голос журналиста телевидения, произносящего в темпе диктовки: " Гендиректор министерства финансов обязуется в этом --" и повернулся к Шимши, как бы ожидая его согласия.

"Лично", добавил Шимши.

"Лично", повторил Дани Бенизри и его побледневшее лицо на мгновение заполнило весь экран, и затем на мониторе появилась студия новостей и тут же потрясенное лицо гендиректора министерства финансов.

"Смотрите, что это?" пробормотала Нива, все еще опирающаяся на секретарский стол, "он в самом деле записывает, гендиректор".

И тогда все снова посмотрели на монитор с изображением Бенизри и Шимши: "и довести в течение двадцати четырех часов до полного исполнения соглашения о зарплате и компенсациях уволенным, собственноручно подписанное гендиректором семь месяцев назад – и не выполненное", диктовал Дани Бенизри и смотрел прямо в камеру.
Позади него виднелся Шимши затем услышали его голос, произнесший: "Я хочу это видеть".

"Как ему это покажут?" испугалась Авива и взглянула на монитор, там стоял Бенизри, который распорядился: "Покажите нам студию".

Эли Бахар слышал тяжелое дыхание Мати Коэна, который в волнении тер шею. "Как сделано",пробормотал он, когда экран опять разделили надвое – с правой стороны виднелась студия, и в ней камера, нацеленная на гендиректора, который склонился над листом бумаги перед ним и расписался; с левой стороны экрана виднелись группы мужчин, столпившихся вокруг Дани Бенизри, смотревшие на маленький экран перед ним.

"Окей, Дани", произнес Нехамия, ведущий передачу из студии и демонстрируя бумагу в камеру, "гендиректор подписал и сейчас очередь за вашей стороной".

В левой половине экрана показалась рука Шимши, зависшая над листом бумаги, словно бы колеблющаяся и ,в конце концов, подписывающая – на спине одного из парней, использованной вместо стола – и тогда Бенизри взял лист из-под его руки и показал его камере.

Все, кто был в комнате секретарши -- кроме Авивы, поспешно копавшейся в своей большой сумке, словно она только дожидалась момента, чтобы освободить ее таким образом – зааплодировали; в это момент открылась дверь кабинета Цадика, он встал на пороге с просветленным лицом и обратился к стоящим: "Не говорите, что мы всегда проигрываем – видели, кто сотворил этот результат?", а Хефец, стоявший неподалеку, сказал, криво усмехаясь, и его маленькие глазки сверкнули из под тяжелой оправы очков: "Молодцы, друзья, молодцы. Великий день сегодня в команде новостей".

"Ну, что вы прыгаете?", проворчала Авива, отбрасывая свою большую сумку, "ничего хорошего из этого не выйдет, вы еще увидите – вспомните, что я вам говорила – а я напомню, Нива, ты слышишь?"
"Почему ты всегда должна все испортить?" обиделась Нива и засунула ногу обратно в тяжелый сабо, "тебе всегда нужно погасить радость, словно…что…"

"Я не виновата" буркнула Авива,"это жизнь, а не я".

И тут открылась дверь, вышел Рубин и подошел к девушке; Эли Бахару слышно только: «все будет хорошо», он видит руку на ее плече, она улыбается, и Хефец тоже смотрит на них. На мгновение было показалось ему, Эли Бахару, что темное лицо Хефеца побледнело, когда девушка обняла Рубина.

"Как ее зовут?", спросил Эли Бахар Авиву шепотом, она рассеянно, словно вывели ее из задумчивости, взглянула в указанном направлении, потом на него и спросила: "Кто? Наташа? Это Наташа". Затем громко объявила : "Хефец, Мати, Якоби, все- руководители отделов -- ", она хлопает в ладоши как воспитательница в детском саду –"вы можете заходить, начинаем заседание, и так уже сильно опаздываем".

Хефец задержался на мгновение, бросил взгляд на монитор, увидел как Бенизри разглядывает министерскую вольво и машины полиции, стоящие перед ней с включенной сиреной, покачал головой, пробормотав: "Ну-ну, что еще здесь будет!»", зашел в кабинет Цадика, оттуда еще донеслось сказанное им: "И не утверждайте потом что я не говорил вам, говорил я вам или не говорил? Ничего хорошего из этого не выйдет, может выйти из этого что-то хорошее? Нет. Из этого ничего хорошего не выйдет".

"Вы тоже", напомнила Авива Рубину и Мати Коэну, "Макс сейчас подойдет, как только закончит с полицейским", она прошла к открытой двери кабинета Цадика. Эли Бахар остался на месте, наблюдая за входящими. У двери в кабинет Рубин остановил Мати Коэна и тихо его спросил – но Эли Бахар напрягается и слышит вопрос – "Ты был там вчера ночью?", видит как Мати Коэн согласно кивает; Мати отводит взгляд в сторону, чтобы не встретиться с взглядом Рубина, но вместо этого натыкается на взгляд Эли Бахара и быстро опускает глаза на коричневый ковер, покрывающий пол комнаты от стены до стены.

"Ты хотел остановить съемки?", спрашивает Рубин угрожающе , "прекратить съемки 'Идо и Эйнав' сейчас?". Мати убрал руки с огромного живота, и, тяжело вздохнув, развел руками, как бы говоря что у него не было выбора.

"На этом этапе? После того, как почти все уже отснято!?"

Мати Коэн снова развел руки, выразительно поморщился, словно повторяя, что не было у него выбора.
"Поговорим об этом после заседания", подытожил Рубин.

"После совещания я должен разговаривать с полицией", уточнил Мати Коэн и посмотрел в сторону Эли Бахара.

"Почему ты должен говорить с полицией?"

Мати Коэн пожал плечами и огляделся по сторонам. "Так они хотят из-за того, что…". Он стоял, покачиваясь, переминаясь с ноги на ногу, "ну, Тирца".

"Тогда после", согласился Рубин.

"Где они? Да что с вами?" окликнул Цадик остановившихся у входа, "Почему они не заходят? Ждем только вас". Мати Коэн посмотрел на Цадика с надеждой, "так разговаривать сейчас с ним, или нет?" спросил и кивнул в сторону Эли Бахара.

"Сейчас, сначала поговорите со мной" вмешался Эли Бахар, стоя в дверях маленькой комнаты и отодвинувшись в сторону, дал пройти Мати Коэну.

"Одну минуту", попросил Мати Коэн, "я должен принести оттуда кофе, из кабинета Цадика, я всю ночь не спал, я… я только принесу кофе".

Сначала они сидели вдвоем и молчали. Каждый раз, когда монитор в комнате Авивы замолкал или между телефонными звонками в комнате слышались шумное глотание Мати Коэна и его тяжелое дыхание. Это припухшее красное лицо, тяжелое и хриплое дыхание, вызывало опасение у Эли Бахара. Он выглядел так, словно того и гляди может задохнуться. Михаэль Охайон учил его молчать и ждать. Но время поджимало, да и Мати Коэна ни в чем не подозревали; очень скоро Эли потребуется разговаривать с Максом Левиным и с осветителем, и, ведь, все уже переговорено о случившемся и нет смысла устраивать переполох. (Это также то, что сказал ему ночью Михаэль Охайон, когда Эли позвонил ему. "Мне незачем приходить", сказал он ему "эти разговоры о случившемся, это рутина, что с тобой? На тебя давят?". И Эли, не зная, как по-точнее выразится, сказал грустно: "Тоскливо мне без тебя". Михаэль рассмеялся и ответил ему: "Тебе осталось несколько часов. Сейчас больше часа ночи, еще семь- восемь часов продержись".) "Я понимаю, что Вы были там ночью по необходимости", произнес Эли Бахар наконец, и с досадой отметил про себя, что заговорил он именно в тот момент, когда Мати Коэн намеревался сказать что-то. Мати Коэн раскрыл и закрыл рот, как рыба на берегу. "Там? Где т… , а-а, Вы намекаете на то место, где Тирца…?"

Эли Бахар кивнул. "Вы были там ночью, когда она еще была жива? Видели ее там?"

Мати Коэн объяснил, что как раз перед полночью проходил по коридору над помещениями реквизита, и что Тирца стояла внизу возле склада декораций.

"Она Вас видела?" уточнил Эли Бахар.

"Не знаю, не думаю" размышляя Мати Коэн вслух, "я шел на крышу, туда, где снимали фильм Бени Меюхаза, я не задержался. Она тоже не… это то что… она не была одна".

"Не была одна?" Эли Бахар тщательно скрыл свое удивление и повторил вопрос чтобы выиграть время. Этому он тоже научился у Михаэля в прежние годы – не показывай свою реакцию, ибо тогда научится подозреваемый осторожности в формулировках, они уже не будут спонтанными и не услышишь все, что можно услышать.
"Значит, она была с кем-то?"

"Да, с ней был кто-то и они разговаривали, но я не знаю кто это, потому, что было достаточно темно внизу и ее закрывала кулиса. Я с трудом мог видеть ее, только сапоги ее и голос, который узнал".

"Она разговаривала?" поинтересовался Эли Бахар .

"Не совсем так… она не то, чтобы разговаривала, она только сказала…словно…мне показалось, что она сказала: 'нет, нет' или что-то вроде этого".

"С кем она разговаривала?", спросил Эли Бахар и не скрыл волнения; пульс зачастил, так как вдруг ему увиделась совершенно иная картина, "Кто был с ней?

"Вот этого", Мати Коэн вытянул рукава синей куртки, в которую был одет и покрутил в пальцах позолоченную пуговицу "я не знаю".

"Мужчина или женщина?" небрежно уточнил Эли Бахар, словно не было никакой срочности в ответе.

Мати Коэн недоуменно скривился – "Убейте меня, я не могу сказать, было темно и второй человек молчал".

"Что именно Вы видели?" спросил Эли Бахар, "представьте, как будто я…словно я журналист в новостях, который спрашивает Вас что именно случилось".

"Это было так: мне позвонили и сообщили, что Бени Миюхас снимает ночью…"

"Кто Вам позвонил?", спросил Эли Бахар и чиркнул что-то в желтый блокнот, лежащий открытым на колене.

"Что это меняет - кто? Позвонили", отозвался Мати Коэн неохотно, "была такая договоренность, что он должен прекратить съемки, потому, что бюджет закончился…неважно, это дело…так или иначе, я пришел как бы остановить его во время съемок, и знал, что они на крыше 'Дома проводов'.

Рука Эли Бахара замерла над листом. "Что? Где это?"

"Ну, на крыше 'Хутим' повторил Мати Коэн нетерпеливо, "второе здание, там, где изготовляют декорации, там, где…ну, в 'Хутим '. Вы не были во втором здании? Не были там, где нашли Тирцу…?"

"Я был, там. Это 'Хутим'"?

"Так это называется оттого, что раньше там размещалась фабрика по производству проводов" пояснил Мати Коэн. "Я не знаю, обратили ли Вы внимание, там есть такие короткие лестницы, которые ведут на второй этаж, словно бы пол-этажа, и есть узкий коридор, открытый такой, с перилами, над мастерскими по производству декораций или столяркой, над…неважно. Вы можете идти по этому коридору и видеть свободно что делается внизу, с другой стороны, это не закрытое помещение; тогда я держался за перила, быстро шел и был страшно уставший и достаточно удрученный, потому что знал, что…это неприятно прекращать съемки в середине…тем более у такого, как Бени Миюхас, который…". Мати Коэн замолчал, тяжело приподнялся в кресле, вытащил из кармана брюк мятый клетчатый носовой платок и вытер лицо. "Вам тоже жарко или это только мне? Здесь жутко жарко", пожаловался.

"Не особенно", отозвался Эли Бахар, "однако каждый реагирует по-своему, здесь центральное отопление". Он коснулся батареи и провел пальцами по толстому слою шелушащейся желтоватой краски. "Нет, эта совсем холодная", удивился, "отопление не работает".

"Экономим", сказал Мати Коэн удовлетворенно, "начинаем греть с 4-5, зависит от температуры. На чем мы остановились?" Он нетерпеливо поглядел на часы.

"Вам было неприятно прекращать съемки Бени Миюхаса", напомнил Эли Бахар, "Вы шли по коридору на втором этаже и поглядывали сверху вниз".

"Да, но я не останавливался, не смотрел по сторонам, потому, что шел сказать Бени Миюхасу…", он вздохнул, "в завершении, я не закрыл съемки".

"Как это?"

"Потому, что вообще не дошел туда; жена позвонила на полпути, нужно было везти маленького в больницу, у него был приступ, он страдает спазматическим бронхитом, я не мог…, невозможно было ждать, нужно срочно в больницу, потому что во время приступа он задыхается. Однажды уже привезли его синим, машина была у меня. Жена не водит, у нее не было выбора, она тоже …она со второй беременностью и не …мы уже потеряли…неважно", он сморщился, словно брезговал своей докучливостью, своим личным, своим разглагольствованием. "Я должен был срочно вернуться".

"Вы возвращались той же дорогой, что и пришли?" уточнил Эли Бахар.

"Да, конечно, нет другого пу…есть другая дорога, сзади, более короткая, к стоянке машин, и есть…и также есть проход изнутри, из главного здания …но я оставил машину на маленькой стоянке…."

"Значит, Вы вернулись этим коридором?"

"Да. Ну," Мати Коэн взглянул на него недоуменно

"Она еще была там?"

"Кто? Тирца?"

"Тирца и кто-то, что был с ней"?

"Не обратил внимания", сказал Мати Коэн пораженно, словно осознал абсурдность, "я не смотрел вниз, я был в напряжени из-за …"

"Спешили", подсказал ему Эли Бахар.

"Именно, спешил, из-за малыша, потому, что жена сказала, что он уже…" , Мати бессильно развел руками.

"Ее обнаружили возле декораций, рядом со столбом. Мраморный белый столб?"

"Мне кажется, что я помню что-то такое, с шаром наверху? Я видел его как-то".

"Этот шар раздавил ей лицо и голову", заметил Эли Бахар и не отвел взгляда от лица Мати Коэна, внезапно побледневшего.

"Что Вы говорите», пробормотал Мати Коэн и провел языком по мгновенно высохшим губам. "Есть здесь … есть здесь вода?" и, продолжая разговор, встал с места, пошатываясь, приблизился к минибару, заглянул в него, нацедил теплой воды в разовый стакан и выпил одним глотком.

"Я очень извиняюсь", сказал он, усевшись, "я не смотрел вниз, возвращаясь, я не знаю, была ли она еще там, но когда я шел туда, она стояла там с кем-то и разговаривала с ним, это значит…", он замолчал. Эли Бахар, уловивший сомнение в его голосе, скрестил руки и подождал. Он надеялся, что если терпеливо подождет, то услышит конец предложения, люди – так учил его Михаэль – не могут выносить молчания. Но Мати Коэн продолжал молчать. Припухшее лицо его сморщилось от напряжения, которому Эли Бахар затруднялся подобрать подходящее определение, глаза сузились, словно он пытался разглядеть детали картины, которую он видел внутри себя.

"Это не был просто разговор", догадался Эли Бахар и Мати Коэн уставился на него испуганно.

"Что значит 'не просто разговор', я не знаю наверняка", и Эли Бахар подумал, что стоит подождать, так как услышал в его голосе интонацию обиды или отчаяния; "я не могу сказать Вам что… так как я, в самом деле, не могу знать с кем она разговаривала…, даже не представляю…"

"Даже не представляете, кто это был – мужчина или женщина?", переспросил Эли Бахар.

"Даже это. Ничего. Было так, полумрак, я даже… если бы Тирца не говорила, я бы не знал, что она… даже сейчас я не совсем уверен, что…"

Эли Бахар услышал неуверенность в его голосе. "Именно страшно важно, чтобы Вы были уверены, что это Тирца и что именно она говорила, Вы не представляете как это важно".

Мати Коэн посмотрел на него смущенно, и наконец, лицо его прояснилось. "Почему? Из-за страховки?"

"Да", согласился Эли Бахар, который не намеревался останавливать его мысли на этой стадии, "из-за условий - совсем другой разговор, если это авария..."

"Но я говорю Вам все что знаю", произнес просительно Мати Коэн, "я, действительно, стараюсь, однако что я могу сделать – по дороге туда я думал о Бени Миюхасе, а возвращаясь уже ни о чем не думал, и вся эта ситуация – может быть, важная, по дороге туда или обратно – ведь говорится только о нескольких минутах – до тех пор, пока приближался к крыше и когда повернул обратно после того, как жена позвонила и …"

"Те, что были там на крыше, с фильмом, не слышали звонка?"

"Кто? Что? Мобильника? Кто не слышал?"

"Люди, которые были на крыше" уточнил Эли Бахар, "или даже Тирца, если она была внизу, она могла бы услышать звонок и среагировать? Обратила бы внимание, что Вы там? Позвала Вас или что-то еще?"

"Нет", Мати Коэн отрицательно покачал головой, словно, чтобы усилить сказанное, "я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что я…это…никто не знал, что я намереваюсь прийти туда в процессе съемок, поставил аппарат на вибрацию, никто не слышал. Я только почувствовал через карман. И я находился ближе к двери, когда увидел, что это жена звонит, по номеру. Спросил только 'что', она рассказала мне, я ответил шепотом 'я иду' и все. Никто не мог услышать. Точно, что ни те, на крыше, там было совсем открыто и невозможно…но и не внизу, никто не…"

"И Вы сразу побежали обратно?"

"Говорил Вас, я испугался что ребенок…"

"Никто не знал, что Вы проходили там?", снова спросил Эли Бахар.

"Нет, это был мой секрет, как бы…я хотел…я хотел застать их на горячем, потому, что уже было решение прекратить".

"Как это?", изумился Эли Бахар, "решено прекратить съемки на телевидении, а они продолжают несмотря ни на что? Как это возможно технически?"

"Прежде всего", Мати Коэн опустил голову и педантично обследовал свои пальцы, "решение это было принято негласно, не хотели, чтобы…об этом еще никто не знал, только сам Бени Миюхас, помощник режиссера его, Агар, и, возможно, также я сказал Максу Левину, не помню точно, если….не хотели поднимать переполох, но я уверен, что Агар, рассказала еще кому-нибудь. Она так предана Бени Миюхасу, что…уже много лет, как она…".

"Теперь понимаю", пробормотал Эли Бахар. Он вытащил из кармана рубашки сложенную записку, развернул листок и неразборчиво прочел имена, которые сообщили ему, "поэтому Вас нет в списке".

"Какой список?" испугался Мати Коэн.

"Список тех, кто присутствовал в здании вчера ночью, где произошло событие. Вы не представлены там потому, что никто не знал, что… но Цадик знал, он сказал мне, что…"

"Цадик знал", подтвердил Мати Коэн, "конечно он знал, он…ведь не я один решал этот вопрос …но он не знал, что именно вчера я соберусь идти туда, этого никто не знал".

"Но вахтер? Человек из охраны? Он не видел Вас входящим?"

Мати Коэн смешал воду в бумажный стакан, утвердительно кивнул головой и сделал большой глоток. "Нет, он не видел меня", пояснил, "он не мог видеть меня, потому, что я пришел сзади, с задней автостоянки".

Эли Бахар посмотрел на него растеряно, "Что за задняя автостоянка?"

"За зданием 'Хутим' есть небольшая площадка для стоянки машин, старожилы знают ее, оттуда имеется вход прямо в здание, поднимаемся сзади по лестницам и там дверь, она заперта, но есть люди… начальство, у которых есть ключ, и тогда Вы можете поставить машину на стоянку сзади и войти в дверь так, чтобы никто…"

"Что означает 'начальство'? Кто эти начальники?" требовательно спросил Эли Бахар.

"Ну, скажем, руководители отделов, они могут…у них есть ключи, но также разные… рабочие столярки, декораторы, а также эти из постоянных программ, что создаются в 'Хутим'… я знаю…Пополитика или что-то такое же…внизу есть большая студия, для пятничных вечерних программ и похожих вещей… тогда для их людей, для постоянных, также имеются … ты даже не знаешь у кого есть ключ, а у кого нет".

"О чем я Вас хочу попросить", сказал Эли Коэн и скосил глаза на часы, "это то, что после того, как пойдете на свое совещание и закончите там, поехали со мной на Русское подворье, есть у меня одна мысль о…"

"Но я не могу" отозвался Мати Коэн, демонстрируя несогласие, "я должен поговорить с Рубинным после этого, и посмотреть что будет со съемками 'Идо и Эйнав', и потом после обеда есть… я не могу не быть на похоронах, хватит того, что я не знал, что…"

"Вы вернетесь вовремя к похоронам", заверил его Эли Бахар, "я лично привезу Вас".

"Но что…для чего Вам нужно, чтобы…"

"Прежде всего, мне необходимо официальное заявление, Вами подписанное", объяснил Эли Бахар, "и, кроме того, есть… была у меня какая-то зацепка в памяти. Некоторое время тому назад разговаривал я с… Вы увидите, положитесь на меня".

"Но, прежде чем я пойду на собрание", предупредил Мати Коэн, "у меня есть несколько безотлагательных дел".

"Я подожду здесь", пообещал Эли Бахар, "или в этой комнате или возле Авивы".

"Вы хотите, чтобы я послал к Вам Макса Левина?", предложил Мати Коэн.

"Замечательная идея", сказал Эли Бахар и проводил его до двери, там остановился и смотрел как Мати Коэн заходит в кабинет Цадик, видел Авиву, говорившую по телефону, развернув свое кресло и обратившись к окну, понизив голос до шепота.

Когда дверь в кабинет Цадика закрылась, Эли Бахар сделал знак Максу Левину зайти в маленькую комнату.

"Я убит", произнес Макс Левин и уселся в одно из оббитых кресел, стоявших возле стены, "у меня нет уже крови в венах, только кофе, я просто убит. Убит окончательно". Он устало посмотрел на Эли Бахара. "Я уже сказал им все вчера ночью – мне нечего Вам добавить". Эли Бахар разглядывал его маленькое лицо, высохшее и сморщенное временем, его потертые красноватые веки. "Тридцать лет, с начала, все эти годы ты работаешь вместе с человеком, жизнь одного внутри другого, и вдруг, в мгновение… нет…".

"Я только хочу вернуть Вас к тому, о чем Вы рассказали вчера нам и к заявлению, Вами подписанному", объяснил ему Эли Бахар, и затем прочитал вслух подробности, которые Макс сообщил о моменте, когда увидел тело Тирцы под мраморным столбом, и как случайно оказался там, когда искал синюю лошадь для Бени Миюхаса, как охранник не позволил осветителю Ави, пришедшему с «сан-ганом», войти. и как завел его Макс Левин внутрь. "Так это было?" спросил, закончив, и Макс Левин согласно кивнул, и добавил: " Все ее лицо было раздавлено…кровь…это было…" замолчал.

"Так нет у Вас ключа, чтобы заходить напрямую в ' Хутим'?" поинтересовался Эли Бахар, как бы, к слову.

"Вы будете смеяться", вздохнул Макс Левин, "вообще-то, я тот, кто нашел этот задний вход, и всегда я заходил оттуда потому, что основную мою работу я выполняю в 'Хутим', там и контора моя…, но я оставил ключи в кармане пиджака и пришел ночью в ветровке, а ключи… из-за того, что Бени Миюхас позвал меня…".

"Скажите мне, это нормально?", спросил Эли Бахар, "привычно вам, что работаете, все-таки, поздно ночью?"

"Просто Бени Миюхас срочно вызвал меня, и из-за того…", он помолчал минуту и пробормотал : "я работаю с Бени Миюхасом уже больше чем…почти тридцать лет, с тех пор у меня к нему особое отношение… он может попросить меня также и ночью… и он зовет меня только если есть что-то срочное", пояснил Макс Левин, потрогал морщинистые щеки, покрытые небольшой серой щетиной и постучал ногтем по крупным белым зубам, которые были слишком красивыми, чтобы быть натуральными.

"Что было здесь таким срочным?", спросил Эли Бахар, "там было много людей – артисты, осветитель, Тирца, ты – почему ночью?"

"Это ночные съемки, вчера уже объяснял", сказал Макс Левин, "съемки 'Идо и Эйнав,' это большой проект, Бени Миюхас работает над ним годы. Годы писали сценарий и уже три месяца снимают, и сейчас — уже конец"

"Но почему ночью?", упорствовал Эли Бахар, "сейчас декабрь, темнеет в пять вечера, почему нужно посреди ночи?"

"Нет, Вы не понимаете», сказал Макс Левин и наклонился к пыльному стеклу, что покрывало письменный стол, оперся на него локтем, "нужна была Луна! Это съемки Гемулы, героини рассказа; она ходит по крышам ночами, она лунатик. Так по рассказу Агнона", объяснил он, и Эли Бахару показалось, что он слышит гордость в последнем предложении, как будто Макс Левин хорошо знает, что он, Эли Бахар, не читал рассказ Агнона, что было истинно верно, но он не собирался признаваться в этом.

"Я знаю", отозвался Эли Бахар уверенно, "что Мати Коэн был там ночью, что он делал там?"

"Только утром я услышал, что он был там", сказал Макс Левин осторожно и посмотрел на Эли Бахара подозрительно, "он руководитель производственного отдела, ответственный за бюджеты, не спрашивали его? Он ведь сидел с Вами сейчас, вчера ночью он пришел … но как это связано?"

"Нет", объяснил Эли Бахар, "это только то, что я понял, что он приходил остановить съемки, он прекратил их?"

"Никто его там не видел; если он приходил, он тоже шел, зная, что почти все отснято", заключил Макс Левин пренебрежительно, "эти съемки никто не прикроет при таком положении вещей, даже если будет перерасход бюджета…это не…этот проект принадлежит слишком многим людям…очень важен…"

"Тогда как это", спросил Эли Бахар, "если так много людей замешаны и так много денег, и все приходят даже посреди ночи…как возможна такая небрежность?"

Теперь Макс Левин рассказывал ему подробно о способах управления и работы Тирцы, и как она не позволяла приближаться никому к вещам, которыми она занималась, и как, даже ему, Максу Левину, который проработал с ней тридцать лет и больше – "и поверьте мне, она знала, что я ответственный человек, она знала очень хорошо, и, все-таки, не соглашалась, чтобы я -- "; он сжал пальцы мозолистой руки так, что черные края больших ногтей вонзились в ладонь. "Никто другой не мог прикасаться к этому", сказал Макс Левин, "никто другой не мог отвечать за это, только она, и это только…я не хочу обидеть …но это обвиняет только ее… и она бы сказала Вам это сама". И тут же продолжил рассказывать о перфекционизме Тирцы и ее принципиальности, с которой она упорствовала в различных вопросах, в частности,о часах работы, когда работали вместе - он как начальник технического отдела и она, как начальник отдела декораций, и о том, что, несмотря на ее педантизм, любили ее все, и как организовывались помогать ей – "все, рабочие, портнихи, в-с-е" -- особенно в этом проекте, в 'Идо и Эйнав', не настолько из-за признательности к Бени Миюхасу – "не то, чтобы не признавали его, уважали очень, он признанный режиссер, даже если уже годы не дают ему делать, что он хочет, но он…он человек, который держит дистанцию, не подпускает близко, нет, на самом деле… он закрытый человек …, -- но ради нее, потому, что Бени был ее муж – "как бы муж", поспешил уточнить, "так как они вместе шесть-семь лет, с тех пор, как она разошлась с Рубинным; но Рубин тоже друг Бени Миюхаса, до сего дня, даже пусть его жена..."; он вытер глаза, замешкался на мгновение и надолго замолчал.

"Не важны все эти подробности, это страшная трагедия", подвел он итог в конце, "но никто другой не виноват в этом. Страшно сказать, но только Тирца виновата. То есть, не 'виновата', но ответственна…я имею ввиду…" Он прекратил говорить и посмотрел на Эли несчастными глазами. "Как бы не пытаешься объяснить, ведь это звучит зло", сказал он под конец, "но это правда, я говорю Вам и каждый скажет Вам, вот и осветитель Ави, все скажут Вам…"

"Вы знаете", сказал, наконец ,Эли Бахар задумчиво, взвешивая про себя каждое слово, "техники из лаборатории следственного отдела, люди из лаборатории измерили изгибы столба и рассчитали его падение и всякое такое, и они считают, что просто так он не мог упасть, такой мраморный столб, в точности упасть ей на голову и размозжить ее, и как так получилось, что она не попыталась отскочить в сторону?"

Макс Левин повернулся, криво усмехнулся, сильно потер щеки, как тот, кто только сейчас проснулся и проговорил со стоном в ладони, закрывавшие рот: "Поверьте мне – я не понимаю такого, я сам не понимаю. Но, может быть, она была уставшей…когда устаем, то лишнее движение…не обращаем внимания… может быть так…".

"Не может быть так, что кто-то уронил на нее этот столб?"

Макс Левин отнял ладони от лица, выпрямился в кресле – даже так он выглядел низеньким и маленьким, впечатление усиливалось из-за худобы – и взглянул на него потрясенно: "Чего вдруг, что кто-нибудь…чего вдруг, что…как? Что, случайно? Несчастный случай?"

Эли Бахар молчал.

"Нет, не может быть", встрепенулся Макс Левин, "незачем говорить чего нет". Он уставился на Эли Бахара и Эли Бахар ощутил определенное неудобство, несмотря на годы опыта, оттого, что задал такой вопрос машинально, просто так, совсем не намеренно, и не ожидая такой острой реакции, выражения обиды от тона, задевшего Макса Левина, и удивился его акценту – не совсем русскому, он не мог распознать его точно – отчего тот становился очень резким, когда повышался голос. Макс резко повернулся и спросил: "Чего вдруг! Нельзя даже говорить такое, кто может хотеть…что это здесь…Голливуд? Чего вдруг, что Тирца – Вы знаете как любили здесь Тирцу? Тридцать лет и даже ни одного врага у нее не было, и, поверьте мне, она не была легкой в работе, вынимала душу всем, и что? Она была порядочным человеком, настолько достойным, не найдешь таких сегодня, и как она…как ее все уважали, и как она помогала… и спросите портних и – даже маляров, столяров, рабочих – нечего и говорить. Спросите осветителя Ави, он скажет Вам то же самое -- ".

Эли Бахар встал, кивнул, соглашаясь и сказал: "Да, он здесь, снаружи, и я сейчас же поговорю с ним, но…где он находится, Бени Миюхас?"

Макс Левин пожал плечами. "Думаю, дома. Он, конечно…наверняка его не оставили одного, конечно, он дома с Агар, это его помощница , помреж его, годы и тоже с … друзьями, у него дома, только попросите Авиву, чтобы она проверила" ; он поспешно встал, подошел к двери, открыл ее широко и спросил: "Авива, ты можешь помочь тут полицейскому, найти Бени?"

"Конечно", отозвалась Авива,"идите сюда Эли, Вас зовут Эли, нет? Попробуйте застать его дома; Рубин говорил мне раньше, что он дома, идите сюда, садитесь здесь". Она убрала картонные папки с кресла, стоявшего возле стола и хлопнула по нему, приглашая Эли сесть. Эли Бахар посмотрел на нее и послушно уселся.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/365245

Переводчики: Kler