Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 5 глава

Прождав почти четверть часа, Эли Бахар потянул латунную ручку, расположенную под керамической дощечкой, украшенной птицами и цветами – надпись по центру 'Рубин - Миюхас' -- и постучал в деревянную дверь. Худая девушка с длинными черными волосами, закрывавшими половину бледного лица, открыла дверь. Минуту она стояла так, молча, прищурившись, потирая ступней в черном носке вторую ногу, оглянулась, как бы спрашивая разрешение, и, не найдя никого, пожала плечами, словно бы определившись "Я сделала что могла" и прошептала: "Вы можете зайти, на улице очень холодно", потупилась и отступила в сторону, чтобы они могли войти.

"Мы уже где-то полчаса ждем на улице под дождем",упрекнул ее Эли Бахар, когда они уже зашли в квартиру, "Рубин обещал позвать нас тотчас, а уже прошло больше двадцати минут".

"Я…", отозвалась девушка, едва не плача, "я только…это не мой дом, не могу…"

"Кто Вы?" поинтересовался Эли Бахар.

"Я… меня зовут Сара", она потерла ладони одна о другую, "я… я актриса… снимаюсь в фильме Бени, в картине я Гемула, но настоящее мое имя Сара…".

Бледный свет, проникавший в прихожую сквозь большое арочное окно, освещал темную стену, покрашенную в насыщенный синий цвет. И освещал, также, деревянную модель дома, стоявшего на листе фанеры,и небольшой щит, на котором было написано ׳Дом Грайфенбах׳. Михаэль разглядывал деревянный дом, окна и оконные решетки, входы и коридоры, что соединяли флигели, освещенные комнаты между флигелями, и затемненные комнаты. Листы разноцветной фанеры покрывали верхнее пространство дома и создавали наверху ровные площадки – крыши различной высоты, которые в некоторых местах были окружены темными перилами. Между перилами или между одним крылом здания и другим располагались покатые площадки, не обнесенные перилами. На стеллаже возле дома стоял включенный видеомагнитофон, и экран его светился ровным синим светом.

"Что это?", спросил шепотом Эли Бахар, "кукольный домик? Не знал, что у них маленькие дети, смотри, с лампочками и все такое…".
"Это", пояснил Михаэль, "макет, модель дома ׳Идо и Эйнам׳, так он выглядит, или, как сказано, должен выглядеть, в фильме, который они снимают".
"Откуда ты знаешь?" спросил Эли, взволновано и изумленно одновременно.

"Помню со студенчества. В первый год учебы я изучал предисловие к Агнону, я тебе уже рассказывал как-то, ты не помнишь? Это был курс по выбору. Учил этот рассказ ׳Идо и Эйнам׳". Он взглянул в лицо Эли и поспешно добавил: "Однако, до сего дня я не понимаю его. Рассказ красивый, но трудный для понимания. Рассказ очень необычный, полный символов. Я помню, что лектор объяснял нам, и все же, тогда я ничего не понял, или, в сущности, не хотел понимать того, что лектор полагал будто он понимает. Но я помню имя дома", указал на дощечку ׳Грайфенбах׳ "и там девушка, которая ходит ночами по крышам и поет песнопения ׳Идо и Эйнам׳". Он не стал рассказывать, что доктора Гамзо и доктора Гината, собирателя редких книг и исследователя фольклора, помнил хорошо; помнил описание встречи Гемулы с Гинатом, и особенно хорошо он помнил жуткое завершение истории. Все еще помнил смутное эхо голоса профессора, читавшего с большим чувством: "Что привело его к позору, который навредил делу рук его и уничтожил в короткий срок труды, ради которых он работал долгие годы". Не раз в течение лет возвращался и бунтовал внутри него вопрос этот, когда он видел разрушения, создаваемые людьми в самом для них главном, в результате действия, совершенного однажды.

Из кухни поспешно вышла женщина примерно лет сорока, в потрепанных джинсах, с седыми прядями, выделявшимися среди волос, лицо в тяжелых складках и с серыми узкими глазами, глядевшими на них недоверчиво, что было полным контрастом с молодой. "Это из-за меня, я виновата", сказала она, совершенно не смущаясь. "Арье Рубин просил меня позвать вас, но я хотела подождать пока …". Она кивнула в направлении закрытой двери в конце широкого коридора. "Бени все еще не в состоянии…я подумала, что это может подождать", и замолчала.

"Вы член семьи? Сестра или кто-то еще?", спросил Эли Бахар

"Меня зовут Агар", она тряхнула головой и прикрыла ладонью горло.

"Агар кто?", настаивал Эли, пока Михаэль осматривался вокруг и заметил поблизости ряд фотографий в рамках, все черно-белые, висевшие на стене напротив входной двери. Между двумя фотографиями парней в форме, сидящих в тесноте на сухой земле, с поднятыми и прижатыми к затылку руками, и глазами, скошенными из-за прямого взгляда в камеру, и фотографией, более крупной, с группой солдат, чья национальная принадлежность не определялась, устало стоящих на коленях и опирающихся на брустверы вырытых окопов, выделялся большой снимок группы молодежи. Были там трое парней, одетых в шорты цвета хаки, в рубашки цвета хаки с небрежно закатанными рукавами на загорелых руках, в высоких ботинках и красных куфиях. Между ними стояла девушка, худая и загорелая, в коротких голубых брюках и белой блузке, и играла пальцами кистями белой куфии, обернутой вокруг шеи. Темные длинные волосы развевались на ветру, одна прядь касалась руки высокого парня, лежавшей на плече девушки. Михаэль прищурился. Только высокого, чей чуб отбрасывал тень на лоб, по широкой улыбке, узнал он. Двоих других и девушку он никогда не видел. Снимок пробудил в нем некое эхо того, что было с ним нечто похожее в те дни, которых уже не будет; и то, что имел и потерял, было не только вожделением молодости, исходящей от лиц, в черно-белом цвете, на фоне белых песков. Даже сегодня Арье Рубин – мужчина очень красивый; однако на лице его уже не было памяти о радости жизни, очень заметной в той улыбке, и ничего не напоминало о маленькой ямочке наверху на правой щеке, на снимке, растаявшей за тридцать лет. Они выглядели ликующими как компания в походе, завершающем учебный год. 'Тнуот а-ноар' (молодежная организация); у него тоже были такие снимки, с большими и маленькими компаниями, из годовых поездок (летнее путешествие от школы, завершает учебный год) и путешествий в Негеве и Галилее. Они смотрелись как его сверстники, возможно, наверняка его поколение. И девушка – сколько прелести в ее тонком силуэте, и в длинной ноге, выставленной вперед. Верхняя губа вытянута над выступающими вперед зубами; у веснушчатого невысокого паренька справа торчат завитки волос и передний зуб сломан.

"Вы помощница Бени Миюхаса", произнес Эли Бахар тоном человека, знающего все об обстоятельствах дел Бени.

"Помощник режиссера, просто помощник, и, также, близкий друг. Я – все про все", ответила она сухо, словно желая подчеркнуть,что будет так, как она решит.

Михаэль повернулся к ней. "Кто эти люди на фотографиях? Это Арье Рубин, нет?" Он указал на снимок.

"Да, это Рубин, справа. А та, что стоит возле него, Тирца. И тут", она подошла ближе фотографиям и коснулась лица веснушчатого коротышки, "Бени, это Бени Миюхас. Он совсем не изменился с тех пор. Они были вместе в армии. Это фото из одного похода в Негеве, который они прошли вместе после окончания средней школы, перед мобилизацией. А вот здесь они уже в армии", она указала на другой снимок, на котором стояли три парня в форме, береты засунуты под погон, запыленные ботинки десантников и сплетенные руки на плечах друг у друга. Рубин стоит в середине. Справа находится Миюхас и, слева от него, молодой парень, третий , с фотографии похода перед армией.

"А это кто?" Михаэль повернулся к снимку похода в Негев, показал на стоявшего коленях перед Тирцей, худого и смуглого парня, улыбающегося от уха до уха и раскинувшего руки в стороны жестом клоуна, собирающегося обнять весь мир .

"Мне мало что о нем известно", отозвалась она неохотно, "не пришлось с ним встречаться. Это Сруль (сокращение от Исраэль), они были одна команда, всегда вместе. Этакие три мушкетера, один от другого ни на шаг. Выросли в Хайфе, были в лагере для репатриантов, учились в гимназии, служили в Нахаль (название бригады) десантниками, все их знали".

"И где он?", спросил Михаэль, "где Сруль?"

"Он в Америке, улетел сразу после войны Судного дня. Он был ранен, тяжело ранен, ожоги, тогда его отправили. Сначала на пластические операции и лечение, и потом он уже остался там. Я слышала, что он стал религиозным. Слышала, что он – ортодокс, серьезно соблюдает традиции".

"И они сохраняли с ним отношения все годы?" поинтересовался Михаэль. Агар собралась ответить и уже повернулась к нему, но тут открылась дверь в конце коридора, неожиданно осветилась серая облицовка пола, и только сейчас Михаэль увидел нанесенные на полу рисунки, те же, что и в коридоре, словно ковер из длинных прямоугольников – зеленых и желтых – и двери, облицованные деревом цвета морской волны. Рубин стоял в дверях. "Вы можете войти", обратился к Михаэлю, и добавил, обернувшись к Агар: "Может, ты приготовишь ему какой-нибудь чай, он уже высох, и положи 3 ложечки сахара. Чтобы получил немного энергии".

"Он не дотронулся ни до чего со вчерашнего дня, только немного воды", пожаловалась Агар. "Он уже прекратил со стенкой? Я не могу выдержать это, боялась, что он разобьет себе голову".

"Перестал", успокоил ее Рубин, "сейчас он тихий".

Рубин вернулся в комнату и оставил дверь открытой, Михаэль зашел за ним. Комната оказалась просторной, с высоким потолком. Возле стены располагалась двуспальная кровать со скомканной постелью и на ней сидел худой человек, упершись головой в стену, даже не взглянувший на Михаэля, вставшего в дверях, и даже на Рубина, присевшего на край постели, никак не отреагировал. Михаэль посмотрел на маленькой морщинистое лицо, синие глаза с редкими ресницами, уставившиеся в стену напротив – ничего в этом человеке совершенно не напоминало того парня с фотографии, невысокого, толстенького и веснушчатого; невозможно было представить, что они с Рубиным ровесники. За кроватью были два венецианских окна. За поднятыми триссами виднелись цветочные горшки и в них цветы «анютины глазки». Дождь прекратился. Михаэль потянул из угла комнаты стул и сел недалеко от кровати. Эли Бахар стоял, покачиваясь, у открытой двери. Из другой комнаты глухо доносились голоса. Кто-то, по-видимому, открыл дверь и голоса стали слышней и понятней. Не сразу Михаэль понял, что это работал телевизор или радио. Рассеяно он слушал начало новостей и сообщение: "Ответственный по связям с прессой больницы сообщил, что состояние министра труда и благосостояния стабилизировалось и что она будет готова к выписке в течении нескольких дней."

Михаэль представился Бени Миюхасу. Тот мигнул, уставился на него, скривив губы, покрытые трещинками. "Арье сказал мне", прошептал, "вы хотите отсрочить похороны и просите согласие на вскрытие… я не… это не совсем ко мне… разрешение … мы не были официально женаты. Арье должен разрешить это. Он до сих пор числится ее мужем".

"Мы еще дойдем до этого" отозвался Михаэль и посмотрел на Эли Бахара вопросительно. Тот пожал плечами, как бы говоря, что не имеет представления, от кого он должен получать разрешения. "Но Вы принципиально не возражаете против этого расследования? Этой проверки?" спросил Михаэль и Бени Миюхас как бы произнес что-то беззвучно. "Какая разница", выговорил он, наконец, "Тирца уже не с нами. Она нас оставила".

"Нужно уточнить, чья подпись необходима", тихонько сказал Михаэль Эли Бахару и тот кивнул, "Уже выясняю", повернулся, чтобы идти.

"Вы можете выйти со мной, чтобы они поговорили наедине?", спросил он Рубина.

Рубин выпрямился. "Для чего выходить?", удивился он, "я здесь с Бени".

Бени Миюхас стукнул затылком о стену. Костяшки его пальцев были израненые и покрасневшие. "Он не должен никуда выходить", сказал хрипло, "нет у меня от него секретов".

Эли Бахар вышел из комнаты и большими шагами направился к входной двери. Михаэль закрыл за ним дверь. Только свистящее тяжелое дыхание Бени Миюхаса слышалось в комнате, словно он начал задыхаться.

"Я хотел также спросить Вас, знали ли Вы, что Тирца находилась там посреди ночи. Мы пытаемся понять, что она делала там так поздно. Вы знали, что она в здании?"

Бени Миюхас отрицательно качнул головой и убрал ладони от щек к редким волосам, "не знал", отозвался он, наконец.

"Как такое возможно?" изумился Михаэль, "Вы ведь снимали на крыше того же здания, как же Вы не знали?"

"Она не сказала мне", Бени оборвал разговор и отвернулся к окну.

Михаэль спросил, есть ли у него какие-либо соображения, почему она находилась там ночью так поздно.

Он не мог объяснить. Она не сказала ему, что пойдет на работу, и он совершенно не знал, что заставило ее пойти в декораторскую.

Михаэль поинтересовался, не думает ли он, что у нее была назначена встреча в конторе.

"Вполне возможно, как я могу знать?"

"Нет, я спрашиваю, не было ли это обычным делом, возможно, были прецеденты", пояснил Михаэль.

Бени Миюхас пренебрежительно скривил губы. "Она всегда встречалась с людьми, в кабинете, в буфете, но не посреди ночи."

"Я пытаюсь понять", медленно проговорил Михаэль, отделяя каждое слово, "что именно Вы имели ввиду, когда кричали: 'Из-за меня, из-за меня', что Вы хотели сказать, когда увидели Тирцу…уже мертвую?"

Бени Меюхаз посмотрел на него удивленно.

Вы помните как говорили это?", Михаэль спросил утвердительно.

"Я помню…", лицо Бени приняло смущенный вид и тут же с омерзением сжались губы, "но к чему объяснять?"

"Может быть, Вы имели ввиду что из-за Вас она оказалась на работе так поздно?"

"Нет, не это".

"Так что? Сделали что-то, что привело к ее смерти?"

Бени Меюхаз взглянул на него мрачно. "Мрамор", произнес, наконец, и обхватил лицо руками, "они сказали, что мрамор раздавил ее".

"Не думай так, Бени, ты не должен так думать", вмешался Арье Рубин встревожено, встал коленями на кровать и обнял его за плечи, "это не из-за тебя, никто не мог сказать Тирце что делать, ты бы мог попросить ее подвинуть этот столб тысячу раз, и она бы … она бы не среагировала".

"Обычно она не говорила Вам куда идет?" Михаэль пытался сориентироваться.

"Когда как. Не обязательно, зависело от обстоятельств", неохотно отозвался Бени.

"В чем заключались обстоятельства? В том месте, куда она шла? Время? В чем именно?"

Бени Миюхас не смотрел на него. Он уперся взглядом в пальцы, стиснувшие край страницы новостей газеты 'Гаарец', брошенной на кровать рядом с ним. Между короткой заметкой на полях страницы, в которой написано в черной рамке огромными буквами, как каждый день в последних новостях, 'Лгун', и между рассказом о иерусалимском парикмахере и его подруге – манекенщице, которых нашли без признаков жизни, застреленными, выделялось небольшое сообщение, в котором было написано что руководительница отдела декораций израильского телевидения погибла в результате несчастного случая.

Бени Меюхаз молчал.

"Как это, что она не предупредила Вас? Находились в одном месте, работали вместе, Вы же, в сущности, были там, на крыше".

Бени Меюхаз сморщился. "Я да, был".

"С какого времени? Примерно".

"Где-то после шести вечера, как стемнело. Ждали, когда взойдет луна. Накануне была полная луна, и мы надеялись, что она выйдет из-за туч".

"Кто еще знал о том, что Вы там будете?", спросил Михаэль

Бени Меюхаз пожал плечами. "Все, не имею представления", сказал, не отводя глаз от пальцев, "тот, кому было нужно".

"Вы знали, что Мати Коэн направлялся на…", спросил Михаэль и почувствовал, как Рубин напрягся. "Сейчас принесут чай", сказал Рубин Бени Миюхасу, "тебе трудно говорить из-за сухости во рту" и посмотрел на Михаэля предупреждающе, как бы прося его об осторожности. Но Михаэль проигнорировал призыв. "Мати Коэн направлялся на съемочную площадку", пояснил он Бени Миюхасу, "чтобы прекратить ваши съемки. Вы знали об этом?"

Бени отвел глаза от пальцев. "Нет", проговорил он бесцветным голосом, "не знал. Ходили слухи…я знал, что не дадут мне отснять дополнения… Цадик уже намекал мне, что…но я не знал, что он…", удивленные нотки смягчили его голос, "но он не приходил, я не видел его".

"Он был уже по дороге, и он видел Тирцу, примерно в полночь, перед…" Михаэль сделал движение рукой, как бы завершая предложение, "и тогда она еще была жива".

Бени Меюхаз посмотрел на него. Не то, чтобы голос простил тело, круглые синие глаза его были сейчас полны мыслью и смотрела из них живая боль и чувство. Краснота, окружавшая их, придавала ему вид загнанного человека.

"Она не стояла там одна, был с ней еще кто-то", произнес Михаэль осторожно, "кто-то спорил с ней".

Бени Меюхаз молчал.

"Мы подумали, возможно, Вы можете предположить с кем она могла говорить в полночь", закончил Михаэль.

"Нет", отозвался Бени Меюхаз, "даже не знал, что она там. Если бы знал, я бы…", он замолчал и закрыл лицо руками.

" 'Вы бы' что?" резко переспросил Михаэль, "что 'Вы бы'?"

"Поговорил с ней, сказал ей… неважно".

"Вы уверены, что она не говорила Вам, что будет на работе?" настаивал Михаэль.

Бени Меюхаз покачал головой. "Не знал".

"Я понимаю, что было между вами…что-то вроде разрыва? Кризис? Ссора?" рискнул Михаэль.

Бени взглянул на него потрясенно. "Мы… как Вы узнали?". Вдруг в его голосе зазвенела подозрительность, "никто не…", он уткнулся лицом в ладони. В тишине, стоявшей в комнате, слышалось только тяжелое дыхание. Арье Рубин положил ему руку на плечо.

" А, вообще, у вас была хорошая совместная жизнь?" спросил Михаэль, не обращая внимания на укоряющий взгляд Арье Рубина и испытующе посмотрел в лицо Бени.

"Чудесная, чудесная она была", проговорил Бени Меюхаз, господи…как…" и снова уткнулся лицом в ладони.

"Вы, собственно, были на месте, сказал Михаэль Арье Рубину.

"Когда?",удивился Рубин.

"Вчера, ночью, когда Тирца…находились в телецентре, нет?"

Да, был, но в редакторской, в смотровой, это в главном здании, совсем не… даже не знал…я не видел Тирцу, был занят, срочная работа", сказал Рубин.

"Совсем нет связи между зданиями? Нет какого-нибудь соединяющего коридора, чтобы проходили из здания в здание?" спросил Михаэль.

"Абсолютно не связаны", заверил Рубин, "не везде есть соединения даже между этажами в одном и том же здании; однако, так или иначе, но в здании всегда есть люди. Кроме охраны, есть комнаты, которые не пустуют двадцать четыре часа в сутки, заняты постоянно, студия звукозаписи, например. Вы можете выяснить кто был дежурным звукооператором и кто прослушивался из посторонних, это место никогда не пустует"

"Из-за чего была ссора? Случилось что-то конкретно?" спросил вдруг Михаэль.

Бени посмотрел на него испуганно. "Что-то личное, без связи с…, личное".

Михаэль глянул в газету, скосил глаза на буквы заголовка в углу страницы о бомбе, подложенной к дверям квартиры арабских студентов на западе города. Сейчас уже было известно, что подложили ультраортодоксы, и подрывник из полиции был легко ранен, когда коснулся пакета. "Никогда нельзя знать наверняка есть ли связь или нет" проговорил после затянувшегося молчания, "иногда то, что выглядит имеющим отношение, вообще, выясняется…"

"Я не хочу говорить об этом", бросил Бени Меюхаз.

"Это была серьезная ссора?" не сдавался Михаэль, "затронула она что-то вроде вашего совместного будущего? Скажем, говорилось о расставании?"

Бени Миюхас лег, поджал ноги к животу и зашелся в плаче. Лицо Арье Рубина приняло потрясенное выражение и, спустя мгновение, он наклонился к Бени, коснулся рукой его плеча.

"Вы знали обо всем этом?" спросил его Михаэль, словно Бени не было в комнате, и Рубин отрицательно покачал головой, "даже не догадывался".

Толкнув дверь плечом, вошла Агар. Она держала в руках тарелку со стаканом и подрагивающей ложечкой в нем. Михаэль быстро отступил, давая ей дорогу, встал возле окна, и оттуда наблюдал, как она поставила тарелку на стеллаж возле кровати и взглянула на Рубина, пристально и осуждающе. Тот пожал плечами, как бы говоря: "Не знаю", тогда она коснулась руки Бени Миюхаса, но он убрал руку и посмотрел на нее отчужденно, словно видел ее впервые в жизни.

Михаэль поглядел в окно, на кровать рядом с ним, заметил пару маленьких, черных сапожек украшенных вышивкой, брошенных под кровать и наполовину скрытых. Он предположил, что они принадлежат Тирце, но было в них что-то детское - были они какие-то франтоватые, что не соответствовало образу Тирцы, тому, как он представлял ее, и в то же время,удивляясь,слушал как Рубин, уговаривает: "Попей, попей, Бени, иначе придется ставить систему, ты обезвоживаешься, неважна еда, главное пить".

Звук удара, когда Бени стукнул головой в стену, заставил Михаэля содрогнуться. "Она оставила нас, Арье", рыдал Бени, "она не хотела нас больше знать".

Снова отворилась дверь, и Эли Бахар появился в проеме, взглянул на мгновение на двух мужчин на двуспальной кровати и повернулся к Михаэлю: "Они говорят, что Арье Рубин должен подписать. Если он согласен".

Рубин посмотрел на него непонимающе, затем кивнул головой, соглашаясь, и сказал Бени: "Я пойду, подпишу им, для вскрытия,…если ты не против. Ты согласен?"

"Я должен идти", сказал Эли Бахар нетерпеливо, и Вам позвонит девушка … Вам позвонят и привезут все бумаги. Окей?", и, не дожидаясь ответа, быстро вышел из комнаты.

"Бени", неуверенно спросил Рубин, "ты согласен? По-твоему, это нормально?"

"Она оставила нас, Арье, она не хотела больше быть со мной. Нет мне ни для чего…"

"Вот так все время", пожаловалась Агар из угла комнаты, сдвинула брови так, что складка между глаз углубилась еще больше, "это он твердит постоянно", и вышла из комнаты.

Михаэль вышел следом. Она остановилась в прихожей, возле кухонной двери, положила руку на дверную раму и склонила голову на руку.

"У меня сложилось впечатление, что Вы – близкий ему человек", произнес это и посмотрел на нее не смущаясь, "так я подумал, что Вы, возможно, знаете, что произошло между ними".

Она подняла голову и слегка отодвинулась от двери. "Между кем и кем?" переспросила недоверчиво.

"Между Бени и Тирцей".

"Произошло? Кто сказал, что произошло? Когда?"

"Рубин сказал, что Вы должны знать подробности",уточнил Михаэль, "о случившемся, что сломалось какое-то время назад, он сказал, что заметите, что наверняка почувствуете, даже…даже если он не рассказал Вам… он уточнил, что Вы из ближнего окружения и что обычно знаете, что происходит с Бени…"

Ее лицо смягчилось. "Поверьте мне, я и понятия не имею. Я была близка… я, так сказать, достаточно близка, но не в проблемах… он не разговаривал со мной о Тирце". Ногтем она поскребла невидимое пятнышко на дверной раме. "Я была близка в том, что касалось …." она качнула головой в сторону макета, "все, что связано с работой. В этом я доктор. Но не в частной жизни, не в его жизни с Тирцей".

"Однако, наверняка, были у Вас ощущения и мысли, чуткие люди могут однозначно заметить у тех, кто им близок, проблемы, не разговаривая о них. Вы так не считаете?"

Она посмотрела вдоль коридора, как бы желая убедиться, что никто не слушает. "Где Сара?", пробормотала, плащ ее здесь, так она еще не ушла, может, она во второй комнате… смотрит телевизор", кивнула в сторону салона. "Было между ними напряжение в последнее время, что-то очень тяготило Бени, это для меня ясно. Я знаю его как свои пять пальцев, и, также, отношения с Тирцей, как она разговаривала со мной последнее время … но понятия не имею, что …", она испуганно посмотрела на наручные часы. "Вы собираетесь задержаться здесь?", спросила быстро и, не дожидаясь ответа, продолжила: "потому что, если да, я хочу … смотрите, сейчас я возвращаюсь на телевидение, чтобы поговорить с Цадиком о продолжении съемок. Невозможно теперь прекратить их… осталось только завершение…они должны….я иду к Цадику с Рубиным для того, чтобы…Сара", обратилась она к девушке, выглянувшей из соседней комнаты, "ты сможешь остаться здесь еще недолго? Я не хочу оставлять Бени одного".

"Без проблем", отозвалась девушка и потерла одну ступню о другую. "Где твоя обувь?" удивилась Агар. Девушка побледнела, "там, я их сняла", она показала в сторону салона, "я сейчас…холодно здесь… но они были грязные раньше и …" она замолчала. Но Агар уже надевала плащ и не слышала ответ. "Арье, Арье", позвала в направлении спальни, "пошли" и, продолжая говорить прошла туда.

"Где, в самом деле, твоя обувь?" прошептал Михаэль и Са ра покраснела, кивнула в сторону комнаты, из которой вышла, и замолчала.

"Черные сапожки? С вышивкой?".

Она посмотрела на него с опаской и покивала, соглашаясь.

"Ты их потеряла?"

Она протянула ладони неясным, неоднозначным жестом.

"Я точно знаю, где они", проговорил Михаэль, "сказать тебе?"

"Не надо", прошептала и боязливо посмотрела в сторону спальни, "я только не хочу, чтобы Агар узнала. Если она узнает, она…". Она не договорила.

"Ладно, что будет, если она узнает?"

"Она подумает, что мы… она решит, что я…", она развела руками.
"Что 'что'? Что ты 'что'?"

"Что я, ты знаешь, что я, как будто, что будто была с ним", проговорила и отвела взгляд.

"Ну, и это правда?"

"Ничего, то есть да, я…он…он так плакал и просил, чтобы… и она, Агар, ее не было…тогда я…нет, чтобы…нет, только чтобы легла рядом с ним, он обнял меня и плакал, и говорил, и я – что я могла…дала ему выговориться".

"И что он говорил тебе?"

"На самом деле, я многого не поняла", призналась, "но он сказал, что она не хотела его уже больше, что она…Тирца…уже ушла перед этим…оставила его…но я не понимаю почему, он сказал "она не смогла простить мне". Только я не знаю за что она не смогла простить его.

Рубин и Агар вышли из спальни. "Мы идем к Цадику", объяснила Агар, "Вы еще долго здесь пробудете?"

"Нет, недолго", пообещал Михаэль. Он не представлял, насколько еще задержится.

"Но ты остаешься", спросила Агар утвердительно, и Сара часто закивала головой. "Конечно, конечно, столько, сколько нужно", пообещала.

Когда дверь закрылась, она взглянула на Михаэля подозрительно. Попросила, "Вы ничего ей не расскажете".
"Почему ты ее боишься?", спросил Михаэль, ты полагаешь, что она ревнует? Что рассердится на тебя?"

"Конечно", отозвалась девушка и посмотрела на него как на тугодума , "все знают. Она… он…. всегда, уже с начала мне рассказали".

"И Тирца?"

"Что Тирца? Ничего у них не было, у Бени и Агар, они будто не …не спали или что-то, только говорят, что она всегда хотела. Тирца не… я не знаю»".

"Как это, работать с ним?"

Ее лицо просветлело. "Он великий человек… любой скажет… он прекрасный режиссер, учит меня всему, только требовательный очень, все время".

"Кто делал эту модель дома, Тирца?"

"Да, этот макет дома", проговорила и, в заключении сложила свои полные красные губы. Это придало ее лицу выражение серьезного превосходства. "Все происходит там. Вам знаком 'Идо и Эйнам'?"

Михаэль пробормотал что-то неразборчиво.

"Я играю Гемулу…", ее глаза зажглись откровенной гордостью. "Поэтому я должна была хорошо понять этот рассказ. 'Идо и Эйнам' это повествование о древних еврейских иудейских корнях. Бени говорит, что это рассказ- недостающее звено в истории древнего иврита и о попытке интеллектуалов - ашкеназов словно бы исказить восточных… уничтожить недостающее звено в истории древнего иврита. Есть в нем … Он говорил с нами об этом перед съемками… я не совсем поняла, но Агар говорит, что это история об одной женщине и двух мужчинах, которые воевали за нее и, в конце концов, умерли из-за этой войны".

"Все?"

"Нет, то есть, Гемула умерла, и Гинат умер, а Гамзо похоронил их обоих, но, как будто…душой эмоционально тоже умер после этого".

"Значит, можно сказать, ты рада, что снимаешься в фильме?"

"Это, в самом деле, сильное переживание". Она убрала переливающиеся длинные волосы за уши, "это большое доверие", сказала и посмотрела на него большими черными и блестящими глазами, "он выбрал меня из всех… из многих… было много девушек, даже певиц…хотелось бы, чтобы это не заканчивалось, Вы не представляете как это прекрасно…"

Он взглянул на кассету, которая была вставлена в видеомагнитофон, и решил рискнуть. "Я вижу, что у вас тут даже есть кассета", сказал и, продолжая говорить, наклонился и нажал клавишу.

"Нет, нет", девушка была потрясена, "не трогайте это, нельзя… это только рабочий экземпляр, чтобы отслеживать и исправлять наши ошибки, показывать игру, я не … это не отредактировано и не… Бени очень рассердится, если кто- нибудь посторонний увидит это без…".

Звуки гимна на странном языке заполнили комнату, это пела Сара - Гемула, которая шла вдоль ограды крыши, одетая в белую сальму (свободное одеяние), белую и широкую, и руки ее раскинуты в стороны, с широкими, как крылья, рукавами, черные блестящие волосы, и круглая луна висела над ней; тут же прервалась последовательность и экран замелькал, замельтешил разорванными линиями чего-то иного, и снова появилось изображение, обрисовался в нем бородатый мужчина, высокий и очень смуглый, одетый в тяжелую и серебристую сальму, на которой спереди крепилось нечто, напоминающее нагрудник первосвященника, и он держал что-то в руках – не сразу Михаэль понял, что тот держит в руках зарезанного козленка, с которого стекает кровь. Гемула в белой сальме, голова склонена и рядом с ней парень в светлом костюме, стоят один возле другого перед бородачом. "Кто это?", прошептал Михаэль и указал на мужчину, окунавшего палец в кровь козленка. "Это доктор Гамзо", ответила шепотом Сара, когда человек в шляпе с полями наносил на лоб пальцем кровью знак на лбу Геммулы. "Это перед их бракосочетанием, этого не написано, эта сцена, которая… Бени добавил это. Нельзя Вам… вообще, еще никому нельзя…" высокие звуки флейты сопровождали сцену и неясное бормотание бородача.

Они не услышали, как Бени, босиком, пересек коридор и появился в прихожей. Михаэль заметил его только когда остановился рядом с ним. Не говоря ни слова, Бени нажал на клавишу и остановил кассету. Неожиданно комнату заполнили громкие звуки оркестра и дети, сидевшие группкой вокруг ханукии, начали кричать, отвечая на вопрос, заданный ведущим Адиром Баркатом, которого Михаэль знал благодаря сыну. Четырнадцать лет назад, когда Ювалю было десять лет, была презентация этих программ, предложенных Адиром Баркатом. Он умолял отца, чтобы разрешил ему участвовать в программе, и что, по крайней мере, он будет с людьми в студии, напомнил о наградах и сюрпризах. Даже, воспользовался уловкой, почти всегда терпевшей неудачу, и, все-таки, вернулся к ней, и сообщил со слезами в голосе, что всем другим разрешили. Но Михаэль, который, обычно, любил выполнять мечты ребенка, воспротивился упрямству и даже сослался на технические трудности. Но, потом, вернулся к разговору и объяснил единственному сыну, которого видел в те годы только дважды в неделю и весь конец второй недели, что именно он ненавидит в этих программах. То, что в них дети получают награды и подарки после того, как опозорились, для удовольствия ведущего и ржания в голос других детей в студии. Что выпячивают их скрытые слабости или их невежество, или остаток их доверчивости перед всем миром. Сейчас, взглянув мельком на Адира Барката, который заготовил заранее сценки и пресную шутку на зажигание первой свечи, заметил как обрюзгло его лицо за прошедшие годы, и как утонули глаза между мясистых складок плоти, хотя вид его не мешал успеху; тем временем, Адир даже стал восходящей звездой центральной развлекательной программы для взрослых в пятницу вечером, которая искореняла, кастрировала, разоблачала, обнажала интимные отношения в парах, копируя популярную американскую программу.

"Мои съемки остановлены" сказал Бени Меюхаз тоном более чем горьким, "пятьдесят тысяч не хватает и прекращают завершение . А во что обходится эта программа Барката? Прямая трансляция с пяти камер в большой студии в 'Проводах' со всеми представлениями, которые заранее ставят с детьми и с 'исполнениями желаний'. Насколько это стоит, настолько это отталкивающе", проговорил пренебрежительно, "но это то, что хочет улица, так во всем мире, и, если бы не целевая стипендия общества за сохранение наследия восточной культуры…тогда вообще не дали бы и начать с…". Он презрительно махнул рукой и замолчал.

"То, что я увидел здесь, было очень впечатляющим", отозвался Михаэль, поколебавшись, "представляю себе, что бы… о какой сумме говорят сейчас?"

"Окончательная цифра, дополнительно пятьдесят тысяч долларов", ответил Меюхаз и продолжил безо всяких эмоций, "из-за такой суммы они хотят прекратить съемки самого грандиозного проекта из того, что было у них за последние годы. Но теперь это все уже ничего не значит. Ничто не важно".

Девушка начала что-то говорить протестующее, но заторопилась и замолчала, склонив голову как тот, кто знает свое место.
"После всего, когда-нибудь, найдут для этого деньги", сказала Михаэлю бессильно, "когда-нибудь…".

"Сара говорила мне", Михаэль повернулся к Бени Миюхасу, "что Вы объясняли участникам перед съемками смысл 'Идо и Эйнам', как Вы его понимаете, но она не сумела повторить все дословно. Не можете ли рассказать , что…".

"Сейчас?!" изумился Бени Миюхас, "сейчас я не… и вообще, как это связано?"
Михаэль посмотрел на него выжидательно и не стал повторять вопрос.

"Смотрите", произнес Бени Меюхаз и уставился в стену за монитором, словно читал написанный текст, "я обнаружил, что этот рассказ, 'Идо и Эйнам', он не о древних еврейских сказаниях и не о колене Гада, якобы, которое не вернулось из вавилонского плена. Я открыл, что это повествование о восточных евреях в Израиле, и о том, что сделал сионизм с Востоком. Восток, это Гемула, поющая гимны Луне, а сионизм - это то, что относится к ней как к фольклорной находке, в лучшем случае; и запад, он тот, который пытается найти грамматику...грамматику, Вы понимаете? Пытается найти грамматику в этих песнях, которые, в сущности, фантазиии, придуманные отцом и его дочерью. И знаете что в этом прекрасно?"

Михаэль посмотрел на него выжидающе и качнул головой в знак того, что не знает.

"Что так прекрасно у Агнона, то, что он, на самом деле любит это, что называют - различные общины, и, что еще хорошо у него, что он не думает будто они завершенные …"

"Кто?" спросил Михаэль, "о ком он не думает, что они идеальны?"

"Восточные, он считает, что они тоже были на пути к упадку и вырождению. Этот рассказ, он на самом деле – трагедия, и он касается таинственного, простите меня за это слово, в нашей жизни здесь. По-моему, эта история, очень красивая и очень грустная, о сионизме, и я не хочу сказать, что Агнон, он гигант, может быть как Шекспир, и для меня…"

Михаэль хотел ответить. Слова, которые говорил Бени об Агноне и его отношении к восточным затрагивали его без того, чтобы он был готов к такому. Они были очень далеки от того печального воспоминания, которое оставили в нем речи преподавателя литературы, услышанные им в университете двадцать лет назад. Речи Бени и образ, который жил в нем, переплелись в нежных картинах, показанных ему недавно на экране, были так пронизаны большим переживанием, пропитаны глубокой печалью и, в основном – искренней, которую не ожидал, обычно, никогда и, в особенности, не во всем, связанном с телевизионными творениями.

Звонок, прозвенел на пейджере и оборвал речи Бени Миюхаса. Он замолчал, испуганно оглядевшись. Михаэль подождал немного, но понял, что Бени не вернется больше к прерванному разговору. Он посмотрел на стрелку индикатора и спросил разрешения воспользоваться телефоном. Бени Миюхас растерянно кивнул головой, выключил видеомагнитофон. Экран потемнел. Голос Эли Бахара слышался неразборчиво на фоне голосов из телевизора, сообщавших об арестах забастовщиков-рабочих фабрики 'Холит' и об их позиции предстоящей суду. Михаэль вслушался в сказанное Эли Бахаром, затем сказал: "Я сейчас иду туда, а ты прежде всего переговори с Цадиком".

"Случилось что-то?", поинтересовалась девушка.

"Да", ответил Михаэль и взглянул на Бени Миюхаса, "Мати Коэн скончался четверть часа назад".

Дрожь прошла по ней, она прикрыла рот ладонями, задавливая крик. По лицу Бени Миюхаса было трудно понять, слышал ли он вообще сказанное. Он медленно поднялся с колен возле телевизора и, не говоря ни слова, пошел в спальню.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/365818

Переводчики: Kler