Готовый перевод בתיה גור רצח, מצלמים / Батья Гур Убийство,снимаем: 17 глава

В половине восьмого утра, в тот момент, когда острая на язык ведущая, бравшая интервью у министра труда и социального обеспечения, откинула назад свои длинные волосы и, не мешкая, спросила у своей собеседницы, не повлияли ли ее личные проблемы на ее способность должным образом заниматься будущим уволенных с ׳Холит׳. Как раз в этот момент камера задержалась на напудренном лице министра и на экране была видна ее верхняя губа, где под слоем пудры уже выступили капельки пота, Циля появилась в дверях кабинета Михаэля и сообщила ему, что Рубин пришел.

"Подожди минутку", попросил Михаэль, нет отрывая глаз от экрана маленького телевизора, который установили в углу его кабинета. "Посмотри, что здесь происходит," пробормотал он, пока на заднем плане звучал голос интервьюируемой: "я не знаю, о каких личных делах вы говорите, но судьба
уволенных с ׳Холит׳ была у меня на первом месте."

"Я имею ввиду романтические связи, которые завязались еще до…", ведущая махнула рукой, заканчивая фразу, "до туннеля?"

Теперь Циля уставилась на экран и сказала: "Подожди , подожди минутку, посмотри, что там происходит… Боже!"

"Это из-за фотографий, их поймали", сказал Балильти, появившись в дверях комнаты. "На нее надавили, шантажируют. Это еще до пресс-конференции. Я уже видел первую полосу". Он потряс свернутой утренней газетой, развернул ее: "Смотрите!", ликующе воскликнул он и ткнул толстым пальцем в большую фотографию в центре первой полосы. На ней министр труда и социального обеспечения стояла у входа в здание, а сзади нее стоял Дани Бенизри, положив ей руку на плечо. "Это отодвинуло все остальное на второй план," провозгласил Балильти. "Даже убийство какого-то фанатичного религиозного типа отошло в сторону. Вот, смотрите", и в доказательство своих слов указал на правый нижний угол полосы. "Нет ничего более горячего, чем новый роман, жаркий, запретный, желтый! Пресса и политика, ну до чего же желтая…оранжевая, я бы сказал. Красиво, правда?"насмешливо продолжал Балильти на фоне голоса министра труда и социального обеспечения, которая этот момент говорила: "Кто думает , что мои личные дела каким-то образом вмешиваются в мои профессиональные решения…»" Циля нажала на пульт.

"Я пошел, подготовлю все", объявил Балильти. "Твой клиент не выдержал :сам не позвонил, а явился сюда. Так что ты еще можешь успеть его перехватить, поговорить с ним. Может, узнаем что-нибудь новенькое, а?"

"Впусти его сюда", распорядился Михаэль, собрав лежавшие на столе бумаги в одну стопку.

"Ты меня заранее предупредишь?" уточнил Балильти.

"Не переживай, Балильти", насмешливо сказала Циля. "Не беспокойся и отправляйся в путь, все на моей ответственности. Полегчало?" Она потянула его за руку и вывела из комнаты, А затем вернулась впустила Рубина.

Рубин неуверенно пробормотал "Здравствуйте", стоя в дверях, и Михаэль кивком указал на стул напротив него. Рубин сел и выжидающе посмотрел на него. После минутного молчания он сказал: "Я пришел забрать Бени, и я не знаю почему я должен…"

"У меня есть еще несколько небольших вопросов," сказал Михаэль с нарочитой рассеяностью, перебирая бумаги. "Вопросы, которые возникли в ходе расследования прошлой ночью… Ах, бумаги…" пробормотал он и словно про себя, замялся, подержав ручку, будто собирался что-то записать, и сказал: "Что касается дигоксина, мы хотели…"

"Опять?!" вспылил Рубин. "Опять это дело с лекарством? Я уже говорил этой девушке…Лилиан? Я сказал ей ночью, что…"

"Прошу Вас, — нет никакой причины раздражаться,» сказал Михаэль наставительно, почти отеческим тоном. "Здесь есть кое-что странное, во всяком случае. Ведь Мати Коэн, Вы знаете…и Ведь он внезапно умер, и мы обнаружили, что…»

"Я больше не хочу слушать эту чушь!", решительно перебил его Рубин, подчеркивая каждое слово. "Жаль тратить время всем нам, а я чувствую себя козлом отпущения. Что, Вам уже не на кого что-нибудь повесить, так я или Бени Миюхас? Так это теперь выглядит? Только из-за того, что Тирца, она… Прошу Вас —Вы хотите меня арестовать?" Он протянул руки перед собой и сжал запястья. "Мне здесь нечего делать, и Вы это прекрасно знаете. Но, если Вы хотите меня арестовать — пожалуйста. Вы хотите меня арестовать?"

Михаэль молчал.

"Если нет —тогда скажите мне, пожалуйста, что с Бени и где вы его держите, и я ухожу. Его тоже не должны здесь удерживать. Мы все еще живем в демократической стране, и я в одну секунду вызову сюда первоклассного адвоката. Понятно?"

Михаэль молчал.

"Тогда, если так…", сказал Рубин и поднялся со стула. "Я просто ухожу, с Бени или без Бени. Я выхожу отсюда и возвращаюсь с адвокатом". Говоря это, он направился к двери. Михаэль не стал его останавливать. У самой двери, положив руку на ручку, Рубин обернулся и сказал: "Только скажите мне, где держат Бени. Это Вы мне обязаны сказать."

Михаэль пожал плечами и посмотрел належавшие перед ним бумаги. "Мы нигде его не держим," удивленно сказал он. "Он уже несколько часов как вернулся к работе."

Рубин застыл на месте, отпустил дверную ручку и с изумлением уставился на Михаэля. "Работа?! Какая работа?!"

"Доработка ׳Идо и Эйнам׳",ответил Михаэль, словно это было само собой разумеющимся.

"Сейчас?!", дрожащим голосом переспросил Рубин. "Сейчас он вернулся к ׳Идо и Эйнам׳?!"

Михаэль снова пожал плечами."Мы сказали ему, что разрешение получено, и он сказал, что у него всего неделя на доработку," объяснил Михаэль. "Ему было жаль терять хоть минуту, а его помощница ждала снаружи и …"

Рубин долго смотрел на него, затем вдруг нажал на дверную ручку и вышел из комнаты.

Михаэль подождал немного, затем позвонил и сказал в трубку: "Вы меня слышите?" Он выслушал ответи продолжил: "Рубин только что вышел отсюда, и пришло время", снова послушал и добавил: "Ничего не поделаешь, мы об этом говорили. Вы должны позвонить ему сейчас. Прямо сейчас. На мобильный." Через мгновение он терпеливо, но с нескрываемым сочувствием сказал: "Я знаю. Я знаю, но у Вас нет выбора. Вы сейчас должны позвонить другу, которого Вы …любите, и взять его с собой."

Затем он посмотрел на дверь и на телефон, трубка которого лежала уже на месте, и несколько минут ничего не делал, пока не дал Циле указание продолжать все по плану.

"Немного смешно приводить фотографов и звукозаписывающих в это место," прошептал Циле Балильти. Она проигнорировала его и сказала по рации:"Все готово, все на своих местах."

Вновь перед глазами Михаэля возникло то видение, в котором весь мир превращается в огромное ухо. Только на этот раз было еще и око, его собственный глаз, который выглядывал из-за Шорера, а звук его дыхания был слышен совсем рядом. И на мгновение Михаэль почувствовал себя защищенным, как пятнадцать лет назад, когда Шорер привел его на работу и держал при себе даже тогда, когда они находились непосредственно на месте происшествия.Они оба стояли в одной из ниш, которые использовались для хранения декораций, и смотрели на Бени Миюхаса. Тот стоял на коленях возле места убийства Терцы, сложив ладони чашечкой над маленьким дрожащим пламенем одной из свечей. Женщины из швейной мастерской и рабочие-декораторы расставили эти свечи небольшим кругом возле того места, где был раздроблен ее череп. Именно Балильти позаботился о том, чтобы очистить здание от людей. Он же показал Бени Миюхасу, где именно тот должен стоять. Сначала они услышали звонок телефона, а затем хриплый голос Бени: "Я здесь, в ׳Хутим׳, возле декораций, рядом с тем местом, где Тирца…" А через мгновение услышали, как он сказал: "Значит, я жду тебя. Конечно, жду."

Михаэль знал, что именно Балильти был ответственный за полумрак, царивший в коридоре, — в том месте, где они с Шорером устроили засаду, царила полная темнота. Именно благодаря этому послышался голос Рубина— нерешительный, встревоженный, когда он позвал Бени Миюхаса.

"Я здесь," услышал он в ответ тихий голос Бени. "Арье, я здесь, возле того места, где…" Он поднялся и добавил: "Где свечи."

Михаэлю показалось, что тяжелое дыхание Рубина слышно по всему коридору, и тут же раздался его удивленный, почти насмешливый голос: "Ты здесь? Зажигаешь свечи, как какая-нибудь старшеклассница в Дент памяти Рабина?" Бени Миюхас снова опустился она колени возле свечей , а Рубин присел рядом с ним на корточки.

"Мне сказали, что ты вернулся на работу," недоверчиво спросил он. "Что тебя отпустили. Это правда?"

"Меня отпустили, но я еще не вернулся на работу," сказал Бени Миюхас приглушенным голосом. "Я просто сказал, что вернулся."

"Понятно," отозвался Рубин. На какое-то время между ними повисла тишина, пока вдруг Миюхас не спросил: "Скажи, Арье, ты иногда думаешь о враче?"

"О каком враче?", удивился Рубин. Через мгновение он сказал: "А, о том враче, египтянине. Нет, с чего бы это вдруг? Почему ты о нем вспомнил?"

"Потому, что я долго думаю о нем, все эти годы. Я не могу его забыть," сказал Миюхас надломленно. "Я думаю…я думаю о том, кто ему выстрелил в спину, когда он уже пошел."

"Бени, обеспокоено спросил Рубин, с чего ты вдруг… Все эти годы мы даже ни слова не говорили, не говорили об этом… И вдруг, почему ты вспомнил это? При чем здесь это?"

Бени опустил голову и замолчал.

"Только мы там были, Бени," умоляюще сказал Рубин. "И только мы двое остались»—Сруль мертв. Если мы будем молчать, все закончится, у них ничего против нас нет. С чего ты вдруг ты приплел сюда египетского врача?" Говоря это, он повернулся и огляделся по сторонам.

"Здесь никого нет, Арье," сказал Бени . Мы одни.Откуда ты знаешь, что Сруль мертв?"

Рубин ему не ответил.

"Кто сказал тебе, что Сруль умер?" ,настаивал Бени Миюхас.

"Я сейчас тебе скажу," пообещал Рубин, и глубокая дрожь в его голосе выдавала ужас и тревогу. "Но сначала ты скажи мне: почему ты вдруг вспомнило египетском враче? При чем здесь он?"

"Я скажу тебе, какое это имеет отношение," сказал Бени и вдруг резко поднялся. "Я скажу тебе, какое это имеет отношение: мы с тобой сейчас не можем продолжать конспирацию…Все кончено… Я знаю, что ты… что ты убил Тирцу… Это я знаю—знал с самого начала.И с этого момента мне уже было все равно.Мне больше нечего терять. Ты знал, что Сруль умирает от рака легких? Ему тоже уже нечего было терять. Ты оказал ему услугу, ты знаешь?"

"Скажи мне," спросил Рубин — тревогу в его голосе сменила угроза. Он приблизился к Бени и тот отступил назад."Ты им что-нибудь сказал?"

"Кому?"

"Им— полиции, Охайону, Балильти, я знаю кому…? Ты сказал им хоть слово о том, что было?"

"Я…я…," пробормотал, запинаясь.

"Ты рассказал им или нет?" потребовал Рубин угрожающие, прошептав. "Отвечай и не морочь мне голову".

"Сруль приехал в Израиль поговорить об этом, ты знал?" хрипло спросил Бени Миюхас. "Он говорил об этом с Тирцей в Лос Анджелесе. Я …она… она хотела вынести все это наружу… Она собиралась уйти от меня…Она сказала:׳ Вы убийцы! Я не могу жить с убийцами!׳"

Рубин положил руку на плечо Бени Миюхаса. "Я знаю, что она говорила, Бени. Посмотри на меня," тихо сказал он. "Посмотри на меня. Я прекрасно знаю , что она сказала. Мне она тоже говорила всякие вещи. Я ведь не побежал в полицию рассказывать им, понимаешь?"

"Я не могу смотреть на тебя, Арье," сказал он, всхлипывая. "Ты …ты зашел слишком далеко. Ты должен был..нам нужно было с самого начала… А теперь ты стал каким-то…,каким-то макетом. Ты ходишь вокруг и проливаешь кровь всех подряд… Это Сруль сказал, и он хотел…"

"Я знаю и то, что сказал Сруль," сказал Рубин и положил вторую руку на плечо Бени. Теперь они стояли лицом друг к другу, совсем близко. "И ты не оставляешь мне большого выбора," и еще больше приблизился к нему. Только после этого люди из следственной группы услышали, как Бени Миюхас шепчет в записывающее устройство. "Мне все равно," услышали они его слова, "мне уже нечего терять, все равно я не могу…" И в этот момент Михаэль выбежал из укрытия в широкий коридор, где нашли Тирцу, и увидел как Рубин в испуге резко повернул голову назад. Но к этому времени уже включили все лампы и оттащили оттуда Бени Миюхаса, который рухнул, словно у него больше не было сил нести собственное тело, и надели наручники на руки Рубина. "Куда ты хочешь его?" ,тихо спросил Балильти у Михаэля.

"Оставь его пока здесь, оставь меня с ним наедине", попросил Михаэль. "Я хочу еще до того, как… Мне необходимо сейчас услышать всю историю, пока не появились адвокаты и все такое".

"Имей ввиду, вопрос допустимости показаний в суде", напомнил ему Балильти. "Учти, что он без адвоката, и потом это не будет иметь силы в суде".

"Я учел", сказал Михаэль

"Что это еще за история с египетским врачом?", прошептал Балильти. "Здесь что, какая-то тайна из прошлого, как говорится? А я-то думал, что…"

"Выведи отсюда ", приказал Шорер. — "Выведи всех, оставь его" он кивнул в сторону Михаэля, —"наедине с подозреваемым, как он и просил".

И вот так получилось, что Рубин, со скованными наручниками руками, опустился на колени у стены в коридоре напротив мастерской, а Михаэль без всяких церемоний опустился рядом с ним.

Очень долго между ними царила тишина, пока наконец Михаэль не сказал: "Люди всю жизнь пытаются разобраться со своей раной».

"Что Вы говорите!", отозвался Рубин, ирония которого совершенно не вязалась с его бедой. "Какая находка! Простите меня, если я скажу Вам, что не нужно быть гением, чтобы это понять", сказал он и вдруг замолчал.

"Я имею ввиду работу", тихо сказал Михаэль. "Счастливчикам удается всю жизнь заниматься работой, связанной с тем, что ранило их в самом начале пути".

"О чем Вы говорите?", тихо, с недоумением спросил Рубин. "Я Вас не понимаю".

"Вы не думаете, что вся эта Ваша работа по исправлению мира связана с тем, что Вы там пережили? Скажите мне", попросил Михаэль, "кто на самом деле выстрелил египетскому врачу в спину?"

Рубин вдруг вскочил со своего места и огляделся по сторонам. "Откуда вы знаете про египетского врача?" спросил он хрипло. "Вы, как попугай, повторяете то, что услышали, или как?"

Михаэль не ответил.

"Бени вам рассказал, что ли?"

Михаэль промолчал.

"Я никогда ни с кем не говорил о Рас-Судра. Никогда. Даже со Срулем и Бени…", сказал Рубин сдавленно, и застывшее выражение лица не могло скрыть бесконечную скорбь, отразившуюся на его лице,

Михаэль посмотрел на лестницу, ведущую на крышу, и на полоску света, падавшую оттуда.

"Чего Вы хотите теперь?", спросил Рубин."Хотите услышать историю? О событиях двадцати четырехлетней давности?"

Михаэль промолчал.

"Бени уже вам все рассказал," сказал Рубин. "Что Вы еще меня спрашиваете?"

"У каждого своя версия," после долгого молчания возразил Михаэль. "И каждый имеет право ее высказать. Различия значительнее, чем то, что их объединяет. Везде, а уж тем более здесь".

"Значит, рассказал,"—произнес Рубин, и голос его был полон презрения. "Всегда знал— он расскажет. Слабый человек, ничего не поделаешь."

Михаэль промолчал.

"Окей. Вы хотите услышать мою версию?", спросил Рубин. "Тогда Вы ее получите. Такой, какая она была.", сказал он и голос его изменился, словно для него имело особое значение рассказать все это именно Михаэлю Охайону.

Они оба прислонились к стене и смотрели перед собой. Лишь потом, когда Эммануэль Шорер спросил его, почему Рубин согласился рассказать, Михаэль объяснил, что за всеми преступлениями, совершенными здесь, стояла такая рана, которая заслонила собой всю последующую жизнь. Убийства, призванные заставить голоса умолкнуть и закрыть эту рану, не заставили их замолчать и не закрыли ее, а, напротив, еще больше ее раскрыли. А Рубин нес ее больше всех, и теперь она стала тяжелее и страшнее всех преступлений и обвинений, которые могли обрушиться на него…

"Это не так, как кажется", сказал Рубин и, не заметив на лице никаких признаков реакции, он продолжил:



"Нас было не двое и не трое, нас было восемь:Бени, Сруль, я, Бен-Нун, который с тех пор умер от сердечного приступа, Давид Альбухер, которого потом убил выстрел снайпера, Шлом Цемах, уехавший в Бразилию, и с тех пор я ничего о нем не слышал, Ицик Бузагло —он погиб в автомобильной аварии, и Давидов, о котором я понятия не имею, где он сейчас…"

Михаэль протянул руки, поставил ноги нога пол и положил ладони на колени.

"Чего Вы хотите?", спросил жестко, подчеркивая слово ׳Вы׳.

"Я?",отозвался Михаэль. "Я хочу услышать о Рас-Сидра во время войны, конкретно от Вас, без посредников."


И именно они, убийца и охотник, в этот момент оказались совершенно едины в одном. А больше всего в этом единстве были горе и разочарование.

"Окей", спокойно сказал Рубин, и голос его стал отстраненным, словно доносившимся издалека. Слова всплывали одно за другим, будто с них один за другим скатывался тяжелый камень.

"Мы были десантниками" продолжил Рубин, "ребята, один другого лучше, с идеалами и всем прочим… По-моему, мы были примерно Вашего возраста, да?"

Михаэль молча кивнул.

"Так Вы понимаете, о чем я говорю", сказал Рубин. "Вы очень хорошо понимаете, что я имею в виду, когда говорю: ׳десантники, ребята, один другого лучше׳. Потому, что тогда, тридцать лет назад было… Я не знаю… Такие вещи невозможно объяснить… Что Вы скажете? Что я хотел быть командиром? Что я был полон военных амбиций? Что поэтому выполнил приказ? А можно было отказаться от приказа? Может потому, что было жарко… Потому что мы потеряли столько друзей… Кто на самом деле знает, почему человек делает что-то в определенный момент? Так вот как все было: нас посадили охранять египетских пленных. Шестьдесят- семьдесят человек сидели там, тихие. Отданные на нашу милость, как говорится. Связанные с руками и ногами. В этой жаре, которая там стояла, в Рас-Судра, даже в октябре, это был невыносимый день…" Он замолчал и через мгновение издал звук, похожий на стон. "Я могу видеть это сейчас, как вчера, как час назад", продолжил он. "Им закрыли лица, может быть поэтому — из-за этого…" Он задохнулся.

"Из-за этого…" эхом повторил голос Михаэля.

"Из-за этого", сказал Рубин, "потом все мы…Все время они сидели там, а мы не видели их лиц… Давали им воду и все. Только с врачом мы разговаривали, и поэтому мы не могли… поэтому мы сказали ему уйти. И только тогда когда он отошел, только тогда… тогда ему выстрелили в спину. Клянусь, я не знаю кто. Нам сказали: "Сейчас подойдет бронетехника". Мы подумали— на холмах вокруг были египетские солдаты…Командир, командир отделения —Давидов, он был… Был приказ. Я не знаю почему мы не отказались его выполнять. Почему… Я не знаю. Вся эта затея была совершенно бессмысленной, трудно даже описать насколько… Пока эти шестьдесят-семьдесят сидели там, в горах были тысячи египтян, и никто ими не занимался. А эти сидели, наши, они сидят полдня на солнце, мы давали им воду. Потом приходит приказ об эвакуации наших сил — нам говорят двигаться на север. Мы спрашиваем: ׳А что делать с ними?׳ И по связи, не в… по связи говорят: ׳Разберитесь с этими…׳» Рубин замолчал, а Михаэль склонил голову на руки и терпеливо ждал. Рубин уставился в потолок, а Михаэль смотрел перед собой и заметил силуэт Шорера, стоявшего в конце коридора и прослушивающего к каждому слову. Михаэль остро ощущал пропасть , которая разверзлась между ними — он все ближе подбирался к Рубину — и теми, кто наблюдал за ними из-за стены. Рубин не ошибался, чувствуя глубокую близость, возникшую между ним и Михаэлем, пока он рассказывал свою историю. Михаэль не забывал, что перед ним убийца, которого только что поймали, но что-то другое, не менее важное, требовало быть сказаным, услышанным, кем-то, кто понимает все это, что, возможно, больше никто и никогда не сможет понять.

"Сидят там шестьдесят-семьдесят мужчин, сидят по-турецки на песке: и я Вам скажу…"—голос его вдруг сорвался и почти превратился в рыдание,—"что самое страшное —поставить их.— Я не могу забыть как они разминали ноги после несколько часов сидения…Согнать их в ряды, построить по-трое…". Рубин закрыл лицо руками и зарыдал: "Это было ужасно— ужасно было на это смотреть… А потом мы выполнили приказ- покрошили их. С руками и ногами связанными, с закрытыми лицами. А потом…"

"После этого?" мягко спросил Михаэль, и сам удивился интонации, прозвучавшей в его голосе. Рубин шумно вздохнул и быстро сказал: "После этого пришла бронетехника. И пришел бульдозер бронитехники, и ковшом, толкая их в вырытую им яму, а врач…» Рубин снова закрыл лицо руками и сквозь ладони произнес: "Он… он… он был…". Затем убрал руки и посмотрел на Михаэля. «Он был единственным, с кем я разговаривал по-английский. У остальных не было лиц…"

"Так Вы выстрелили ему в спину? Кто стрелял?"

"Мы не могли стрелять в лицо," сказал Рубин почти умоляюще. "У него было лицо…"

"Так кто же в него стрелял?",настаивал Микаэль. "Сруль?"

Рубин склонил голову. "Нет, не Сруль," сказал он после паузы "Сруль ни в кого не стрелял. Ни в кого, кроме… этих…этих пленных… людей без лиц. В них мы стреляли все — а потом, когда Сруль сгорел, в ту же ночь он … он… Он решил, что это кара небесная за… И поэтому он стал религиозным и…"

"И никто не знал об этой истории," подвел итог Михаэль, даже Тирца, пока несколько месяцев назад не встретила Сруля в Лос Анжелесе

"Мы никогда об этом не говорили," сказал Рубин. "Бени и я —ни слова. И со Срулем по телефону тоже, когда я был у него пять лет назад — ни слова. До тех пор, пока Сруль… он рассказал Тирце…из-за болезни. Он знал что ему осталось недолго. Сруль рассказал ей, а она когда вернулась из Америки, то сказала мне: ׳У тебя есть неделя, чтобы подготовиться. Если ты сам не расскажешь об этом —я расскажу! Всю эту историю! По телевидению! Стране!В газетах! Она не останется похороненной в песках Рас-Судра׳

Михаэль долго смотрел на него и наконец сказал с полным сострадания голосом: "Она не готова была молчать— и тогда у Вас не осталось выбора—Вы вынуждены были убить ее."
"Я сказал ей," продолжил Рубин, словно не слышал слов Михаэля, хотя слышал их очень хорошо. Я сказал ей:׳Тирца, посмотри, что я делал все эти годы. Двадцать четыре года я искупаю свою вину, двадцать четыре года раскаяния. Ты хочешь прекратить всю мою жизнь в пыль? В полный ноль? Обесценить ее? Уничтожить? Ты не понимаешь какой ущерб ты нанесешь всему, за что мы боролись? Ты превращаешь нас в посмешище!׳"

"Но она не готова была молчать", сказал Михаэль.

"Я пришел к ней в ׳Декорации׳,чтобы убедить ее,»"продолжил Рубин, объясняя. "Но … она была… как бы сказать… ну, известно, какая она была упрямая. Она была чистым человеком, Тирца. И она начала говорить с моей матерью— моя мать пережила Холокост. ׳Ты сделал с ними то же, что сделали с твоей матерью׳,закричала на меня Тирца. И тогда у меня потемнело в глазах,»,сказал Рубин. "Я не хотел, чтобы она… Я не собирался… Я не хотел, чтобы она умерла… Это был несчастный случай, потому что…сюда вошло что-то огромное, сильнее меня. Я не говорю гневе или страхе. Вовсе нет. А о том огромном, ужасном…о том, к чему Тирца с какой-то чистой, наивной невинностью прикоснулась грубой рукой— твоя мать… нацисты…и это убийство в Рас Судра— все это, то, на чем буквально стоит вся моя жизнь, вся наша жизнь, на чем она выросла. Никто это не поймет. Это было больше меня и больше нас даже тогда, когда нам было десять или двадцать лет— что-то , что умаляло нас, даже когда внешне мы казались сильными…"

На одно мгновение перед глазами Михаэля совершенно явственно, почти осязаемо, возникла нить мысли Рубина. Его вдруг пробрала дрожь, и, подобно тому как отчуждение имеет обыкновение прорываться в сознание в мгновения величайшего экстаза— в нем вдруг промелькнула фраза: "Вот, наконец, на старости лет ты понял , что такое отождествление. Отождествление это мгновение тождества."

"Мы," сказал Рубин. Мы. Он ясно видел круг вражды и небытия, который все теснее смыкался вокруг него, и внутри этого круга маленький пузырек света и тепла, возникший между ним и Охайоном. «Мы, мы — мы были вместе. И если разорвать это ׳мы׳,то то, что остается на плечах каждого из нас, становится непосильным — просто в буквальном смысле непосильным, непереносимым. В нашем ׳мы׳, детей родителей, пришедших из концлагерей, и в нашем ׳мы׳, молодых ребят, стоявших посреди Синайской пустыни перед беспомощными египтянами, что-то происходило , что отнимало у нас самих себя. Когда мы плакали, услышав ׳Песню товарищества׳ мы плакали о самих себе и о той лжи, которую несла эта песня. ׳Товарищество׳— то самое, о котором мы поем каждый День памяти, то товарищество, о котором говорится в песне: ׳Мы несли тебя без слов, серую, упрямую и молчаливую׳, это то, что государство и этот народ взвалили на нас. А мы думали, что народ и государство, это что-то вроде мамы и папы. А на самом деле— там никого не было, только мы и наши сломленные, искалеченные родители."

"Вся моя жизнь, наша жизнь —сделана из сокрытия этой правды, из сокрытия убийства, которое совершили над моим отцом и матерью, и убийства, которое совершили мы. Это не совсем ложь. В ׳Теэне׳ не было лжи, была культура. Это все, что есть. А вот в том, что хотела сделать Тирца, есть анархия.Это даже не ׳постсионизм׳. Это непонимание той катастрофы, из которой мы сделаны. Тирца сохранила в чистоте тот прежний сионизм, ту конструктивную ложь. Ах, эта чистота , с которой я был обвенчан, которую я любил больше, чем самого себя. Ах, эта чистота, теперь она меня настигла".

И он умолк.

"Вы оттолкнули ее, и столб упал?" вдруг спросил Михаэль.

"Я точно не помню," сказал Рубин. "Я вот так тряс ее, держал за плечи, потом схватил за шею… Она не замолкала, а я хотел, чтобы она замолчала…чтобы не говорила эту чепуху".

"И это увидел Мати Коэн," напомнил Михаэль.

Рубин молчал.

"Он видел Вас," сказал Михаэль. "Сначала он подумал, что это ссора, но утром услышал, что Тирца умерла, и тогда сопоставил одно с другим. Только утром до него дошло, верно?"

Рубин молчал.

"Так Вы подсыпали ему дигоксин в кофе или куда? Подменили ему ампулы? Я не понял, в точности если…"

Рубин молчал. Он остро почувствовал, как исчез тот пузырек света и тепла, возникший между им и Михаэлем. Он осознал всю суровость реальности, которая свела на нет братство чувств, на мгновение сблизившее их, и не вменял Михаэлю в вину то, что тот снова пришел в себя.

Его полное одиночество теперь казалось ему более естественным и справедливым, чем когда-либо прежде.

"Вы вышли из здания встретиться с Тирцей?" спросил Михаэль. "Эта встреча была заранее назначена? Преднамеренная?"

Рубин вяло кивнул, словно не вполне соглашаясь.

"Когда? Когда Вы вышли," настаивал Михаэль. "До полуночи или после?"

"До," глухо, тихо ответил Рубин. "Без четверти двенадцать. Она ждала меня."

"И никто не видел?" спросил Михаэль.

"Никого там не было, в монтажных никого, все было совершенно пусто, только в новостях…но они были заняты…"

"А охрана на выходе? Как они не заметили, что Вы вышли?"

"Может, они и видели, наверняка видели," задумчиво сказал Рубин и закрыл глаза, "но там был баскетбол, они не особенно обращали внимание. Я прихожу и ухожу, я для них не чужой человек… И вот я вышел и вернулся."

"А в ׳Хутим׳ Вы вошли с заднего входа?",спросил Михаэль.

"У меня есть ключ," подтвердил Рубин.

"И вот так… Вы встретились с Тирцей, убили ее, и никто Вас не видел?"

"Никто. Там вообще никого не было," сказал Рубин.

"Кроме Мати Коэна," напомнил Михаэль.

"Да," подтвердил Рубин, и голос его сорвался. "Он прошел там, и я не был уверен, что…Надеялся… Я вернулся в монтажные, шел дождь, я был мокрый, сказал что-то про свою машину, про материал… Я сам не знаю, откуда у меня взялась…находчивость? Можно назвать это находчивостью…", с горечью добавил он. "Все время думал, что… А потом пришла Наташа… Я знаю," вдруг оживился он, "Вы думаете, что я чудовище, врешь, убиваешь и возвращаешься на работу, как будто … будто ничего не произошло."

"Хотя на самом деле все было не так?", спросил Микаэль ровным тоном, стараясь скрыть малейший оттенок иронии.

"Это было…словно меня там не было…словно это был не я…," сказал Рубин. "И невозможно это объяснить."

"А Цадик?", продолжил Михаэль. "Сруль рассказал Цадику?"

"Цадик вызвал меня к себе в кабинет," сказал Рубин, словно сам удивляясь тому, что Цадик вообще вмешался, словно считал его человеком посторонним, чужим и мешающим. "Сруль был у него утром и он сказал мне… По телефону. Он позвонил мне в кабинет. А поскольку это был внутренний разговор, у вас он не зарегистрировался, поэтому вы и не знали, что…В общем, он вызвал меня к себе, а я уже знал, что Сруль у него побывал, и уже знал чего он хочет. Поэтому я вошел через дверь в коридоре, не хотел, чтобы Авива увидела, как я захожу. Даже если заранее не знал, что мне…что мне придется… Но все равно зашел через потайной вход… Он сказал мне… сказал, что я должен… рассказать всему миру… Вдруг он заговорил совсем как Тирца. Вдруг…можно было подумать…можно было подумать, что Цадик… Ведь он такой прагматик, человек без принципов… Ну, Вы понимаете…"

С другого конца коридора послышались шаги. Михаэль узнал силуэт Эммануэля Ширера, и Рубин поспешно замолчал.

"А что на самом деле там произошло с Цадиком?" , спросил Михаэль. "Что было с дрелью? Откуда взялась вся эта Ваша ярость?"

"Это было нет…нет…у меня не было выбора", объяснил Рубин сдавленным голосом и отвел взгляд в сторону. "Он вверг меня в отчаяние, я просто потерял самообладание, в полном смысле этих слов. Он сказал мне по телефону, что Сруль был у него. Он сказал мне… он сказал: ׳Я в курсе, Рубин, немедленно зайди ко мне, чтобы мы вместе решили, что делать׳, и я понял, что это конец. Я не с обирался…я не знал, как… Но инстинктивно вошел через боковую дверь в коридоре. Я не хотел, чтобы кто-нибудь даже увидел, как я захожу к нему…Только, когда я уже был в кабинете… сначала…сзади, большой пепельницей, а когда он упал, я ударил еще раз. Только потом надел комбинезон техника и с дрелью… У меня не было… Я понимаю и вижу совершенно точно, как это проходит через Вас. Я даже могу это объяснить, но мне кажется, что теперь это уже не имеет значения. Все равно уже никто не подумает, что у меня можно чему-нибудь научиться."

"А Сруль? Ваш друг юности, Сруль?",спросил Михаэль. "Он задохнулся, когда Вы сняли кислородную маску, или его тоже пришлось по-настоящему задушить?"

"Он уже умирал," сказал Рубин голосом, который, казалось, шел из самой глубины. "Это уже не имело значения."

"Итак, у нас есть три хороших парня», сказал Михаэль, словно декламировал ׳Десять негритят׳. "Один собирается стать защитником слабых, один возвращается к вере, а один…один становится режиссером Агнона".

Он поднял голову и посмотрел на Шорера, стоявшего перед ними и тихо спросил: "Слышал? Ты это понимаешь?"

"Нет," тихо отозвался Шорер. "Это не история. Тебе только кажется, что это история".

"Что? Я не понял," недоуменно спросил Михаэль. "Что ты имеешь в виду?"

"Я хочу здесь изложить официальную версию, версию вас обоих, понимаете меня?" Шорер посмотрел на Рубина, а тот отвел от него взгляд. "Именно как я тебе говорю: тебе кажется, что это и есть история. Настоящая история такова:Рубин убил Тирцу из ревности.Он не мог жить без нее, умолял ее вернуться к нему, но она отказалась. Мати Коэн видел, видел, как он толкнул ее, повалил ее, все остальное тебе известно… А потом он отравил его. Мы еще не знаем подробностей, но услышим о них. Услышим или нет, Рубин?"

Рубин неопределенно качнул головой.

"Сейчас мы заберем его на официальный допрос, а потом выясним, как Цадик до этого докопался, и почему Цадик должен был умереть. И все. Никакого Рас Судра и вообще ничего, понял меня? Он обратился к Рубину. "Вы понимаете, что я говорю?"

Рубин кивнул.

"Ты думаешь, такое можно сохранить в тайне?", изумленно спросил Михаэль."Зачем ты вообще хочешь…"

"Есть начальник полиции, есть государство, есть армия, есть цензура и всякое такое… У нас и без этого сейчас достаточно проблем. Еще и египтян на себя навлечь с такой историей, сейчас это …" заключил Шорер и и серьезно посмотрел на Михаэля.

"Оставь в стороне моральную сторону:", сказал Михаэль дрожащим голосом. "Давай будем прагматиками.Ты действительно думаешь, что теперь такое можно сохранить в тайне? После всего, что…"

"Без сомнения", решительно отрезал Шорер.

"А ты?!",изумился Михаэль. "Ты будешь молчать? Ты можешь молчать о таком деле? А я? Я буду молчать? Потому, что можно…"

"Еще как можешь!", сказал Шорер, схватил Михаэля за руку, поднял его с места и посмотрел ему прямо в глаза. "Смотри на меня", приказал он, когда Михаэль отвел взгляд. "Не относись ко мне, как-будто я какой-то военный преступник. Государство мне так же дорого, как и тебе. Или ты думаешь, что именно тебе поручено хранить правду?"

Михаэль молчал.
"Сколько лет мы с тобой знакомы?",спросил Шорер, хотя ответа не ждал. "Твой дядя Жарко, мой хороший друг, который привел тебя ко мне, что он тебе сказал?Он сказал тебе, при мне, в моем присутствии: ׳положись на меня как на отца.׳ И разве не так было все эти годы? Разве хоть раз я тебя подвел? Разве я хоть раз не поддержал тебя, не прикрыл?"

Михаэль склонил голову.

"И что? Вдруг я стал подонком? Ты сам через несколько дней…может быть даже раньше…сам поймешь, что… Ты ведь историю изучал, разве нет? Что ты будешь делать с той правдой, которую мы сейчас услышали? Ты думаешь что все можно исправить? Что правда это высшая ценность? Что она важнее самой жизни? Ты знаешь, какой материал мы отдаем в руки…да кому только не отдаем? Египтянам, палестинцам и…и самим себе? Бесполезно об этом говорить, все равно цензура не позволит нам выпустить это… Не стоит и время терять, понимаешь меня?"

"Я не знаю, смогу ли я молчать", наконец сказал Михаэль. "Я не знаю, как жить с этой тайной."

"О-о, ты знаешь!"с сожалением сказал Шорер. "Еще как знаешь. Ты будешь молчать, еще как будешь", добавил он со все более глубокой скорбью. "Мы развиваемся, видишь? Учимся молчать о все более важных вещах."

Потом, уже один, он воспринимал все как нечто нереальное; словно невесомый, Михаэль пошел за полицейскими, которые отвели Рубина к патрульной машине. И словно во сне слышал обрывки новостей из радиоприемников на стоянке. "…выстрелил в свою жену и нанес ей смертельные ранения…", сообщил диктор по радио в патрульной машине и продолжил рассказывать, что "в квартире находились двое детей супругов…". А когда Михаэль сел в машину Шорера —там тоже было включено радио, —он услышал, что за прошедший год семнадцать женщин были убиты своими мужьями или партнерами, а также сообщение о Шимши и его товарищах, которых доставили в суд для продления срока содержания под стражей.

У входа в ׳Русское подворье׳ их ожидала Наташа. Она проводила взглядом выходившего из патрульной машины Рубина. Руки его были в наручниках. Она сняла холщовую сумку, провела рукой по редким прядям волос и поправила край шарфа. Подошла к Рубину, удивленно произнесла: "Рубин?!" А у Михаэля, который плелся следом, спросила: "Что здесь происходит? Почему он в…?" Михаэль промолчал.

"Это ошибка," уверяла Наташа. "Это же совершенно точно ошибка. Рубин, он человек…Что, вы правда его арестовываете?", сдавленно спросила она.

Михаэль не ответил ей.

"Вообще-то я пришла сюда по другому делу," пробормотала Наташа, не сводя глаз со спины Рубина. "А теперь я вообще не знаю, что делать, потому что…" И что-то в ее растерянном выражении лица не позволило Михаэлю сказать ей, чтобы она уходила, оставила его в покое. Он стоял, а она говорила с ним, и до его слуха доносились лишь обрывки фраз: "Теперь Хефец уже не хочет…, Я сказала ему, что Вы знаете…Я сказала ему…что Вы поможете мне подать…в прокуратуру…Если Вы увидите запись, тогда поймете, что…" И, сам не зная как это произошло, Михаэль обнаружил, что поднимается вслед за Наташей по лестнице. Светлая грязная холщовая сумка болталась у нее на худых бедрах, а она вела его в его собственный кабинет. "У Вас там есть видеомагнитофон?", спросила она, тяжело дыша. "Потому что если нет, тогда…" Он открыл дверь кабинета, по-прежнему не произнося ни слова, во всяком случае так ему казалось. Потому что через несколько минут в кабинет вошел Балильти, держа в руках видеомагнитофон. Он вставил кассету, которую принесла Наташа, в соответствующее гнездо, и Михаэль услышал голоса и увидел картины, которые, совершенно против его воли, заполнили его кабинет. Он заметил также Цилю, вошедшую в кабинет с тремя чашками в руках. Она ногой подтолкнула дверь и встала перед видеомагнитофоном. Они смотрели на аэрофотоснимок зеленого города на берегу озера, а на заднем плане звучал голос Наташи. Она говорила, что это место находится в Канаде, недалеко от Монреаля, куда раввин Альхаризи переправил деньги и золотые слитки, которые собрал с помощью своей паствы. "Два дня назад," раздался ясный и громкий голос Наташи, и на экране появилась фотография раввина Альхаризи, "меня подвергли сокрушительному провалу. Я пошла по ложному следу, поддавшись фактам, которыми меня потчевали, чтобы отвлечь наше внимание от главного, а главное начинается с этого…" Видеозапись дернулась, и на экране появился раввин Альхаризи, одетый в облачение греческого православного священника, у входа в аэропорт Бен-Гурион. Голова его была опущена, но капюшон, скрывавший голову, немного сдвинулся, лицо стало видно. "Что делает раввин Альхаризи в аэропорту Бен-Гурион, одетый в облачение греческого православного священника?" крикнула Наташа. "Что он делает? Он готовит почву для своего видения. Чтобы затуманить это наше открытие, меня два дня назад сбили со следа, но теперь больше никаких отвлекающих маневров, теперь мы посмотрим фрагмент секретной записи, которую раввин раздал семьям своей паствы…" И снова запись прервалась, изображение дернулось, и на экране вновь появился раввин Альхаризи, произносящий речь, словно одержимый видением: "Святая еврейская страна будет разрушена, близится разрушение Третьего Храма. Скоро камня на камне не останется, прах и пепел. Наши арабские враги разрушат наши города и опустошат наши поля. Еврейские женщины станут добычей врага, наши дома будут сожжены, наши дети уничтожены. Разрушение, братья! А мы хотим сохранить наш святой народ! Уйти отсюда дальше, в Новый Иерусалим…"

"Остановите это!",крикнула Циля, и Михаэль, все еще пребывая в том же состоянии невесомости, увидел, как рука Балильти потянулась к видеомагнитофону. Он нажал кнопку и изображение застыло.

"Что это?!", воскликнула Циля. "Позовите всех, пусть увидят, на наши налоги, и вот что получается! Они покидают страну?!"

"С моей стороны," бросил Балильти, "пусть бы они вчера уже убрались, вместе со всей своей коррупцией. Идем, продолжим," сказал он Наташе, а Циле сказал: "Хочешь, позовем Эли?"

"Эли сейчас с детьми," сказала Циля и села. "Продолжай, продолжай," велела она Балильти. "Это то, что нельзя…Это правда, которую нужно знать. Я должна," прошептала она, " даже если от этого мне плохо." В любой другой день, думал Михаэль, при виде этой записи его бы передернуло; его потряс бы этот позор, его бы затошнило от отвращения, которое вызывали в нем кадры с ׳видением׳ и еврейской цепкостью за ׳галут׳, за ящики с золотом. Но сейчас и они всплывали в пустоте скорби, которую разверзли последние часы.

Балильти нажал кнопку, и запись перемоталась вперед, а голос раввина эхом разнесся по комнате. "Не так, как раббана Йоханна бен Заккая, которого вывезли из осажденного Иерусалима в гробу под натиском войск Веспасиана," произнес раввин с пророческим воодушевлением, "мы выйдем с гордо поднятой головой, воздушный поезд, братья: каждый час отправляется самолет. Корабли доставят вас морскую страну, в Канаду, собирайте свои пожитки. Здесь нам не будет спасения… Мне и каббалисту Башари, нам обоим, было явлено видение: мы услышали в нем голос в безмолвии ночи: ׳предам их на ужас всем царствам земли…и будет труп этого народа пищей небесным птицам и земным зверями некому будет их потревожить…ибо земля станет пустыней, близок׳… Он выкрикивал названия городков в Негеве и на севере страны, а также имена ответственных раввинов, а затем показали продолжение речи раввина: "…спасти жизни наших братьев-евреев…" За раввином виднелась фигура престарелого каббалиста, которого много лет назад поразила немота и которого его сыновья паства использовали во время торжественных собраний, чтобы подтверждать то, в чем можно было усомниться. "Канада!", воскликнул раввин Альхаризи, а за его спиной качалась голова престарелого каббалиста, утонувшего в бархатном кресле и подпираемого большими подушками. "Основать там новый Явне, спасти наш род, прежде чем…" И вдруг речь оборвалась. Затем показали раввина Альхаризи, напевающего восточный пиют, который Михаэль знал с детства, еще по своему местечку, из молитвы ׳Неила׳. И "Эль Нора Алила", он пел строки, которые знает каждый традиционный мизрахи: "Сверши над ними суд в час Наилы", и к припеву присоединился хор харедим, тащивших свои пожитки, чемоданы и коробки: "О Боже грозный, извергающий суд, даруй нам прощение". Затем изображение оборвалось, голоса стихли, и экран стал сине-фиолетовый.

" Что они… что они собираются делать?" , прошептала Циля "Они забирают все…"

"Они уезжают в Канаду," объяснила Наташа. "Строят там себе целый город. Все деньги, полученные в виде ассигнований, пожертвования от благотворителей, все переплавили в золотые слитки. У меня есть фотографии ящиков и свидетельские показания Шрайбер. Он своими глазами видел…"

Но о чем он вообще говорит?!", крикнула Циля. "Почему они отсюда уезжают?"

"Почему?", усмехнулся Балильти. "Они покидают тонущий корабль. Но я уже некоторое время об этом знаю, мы собрали немало материалов.То, что ты принесла, может пригодиться," сказал он Наташе. "Хорошую работу проделала, ничего мне скажешь".

"Объясни мне," попросила Циля. "Сделай одолжение, я уже не знаю, плакать мне или смеяться…"

"Здесь особо нечего объяснять", равнодушно сказал Балильти. "Раввин Альхаризи собственной персоной занимался переводом денег. Он не просто раввин, он раввин с видением! Не так ли?",обратился он к Михаэлю, который все это время сидел за своим столом, на своем привычном месте, ощущая бледные лучи декабрьского солнца, проникавшие в комнату сквозь пыльное окно, и смиренно ждал, когда кабинет опустеет.

"Это очень просто," подытожил Балильти. "Гениально и просто. В конце концов, все гениальное просто, разве не так?"

Никто ему не ответил.

"И не только рав Альхаризи," добавил Балильти. "С ним еще и каббалист Башкир. Видели его позади, в кресле?Мы думаем, что он просто кукла, а верующие знают, что они обладает особыми силами и способностями! Даже не спрашивайте! Чужому это не понять!"

"И что, он будет вывозить отсюда семьи в Канаду?"

"Десятки тысяч" ответила Наташа, и глаза ее заблестели. "Целые семьи. Там уже готова целая колония, там есть…"

"Не десятки," поправил Балильти. "Сотни тысяч, я тебе говорю." Он поспешил добавить, заметив недоверчивое выражение лица Цили: "Речь идет о видении! Это видение! И в далеком прошлом находились люди, которые сомневались, поверьте мне. Видение о разрушении и избавлении! Наши люди бывали на его собраниях, поверь мне. Я знал об этом от наших людей, но у нас не было материалов… Мы так и не смогли добраться до кассеты и всех денег…Я еще не знаю, откуда."

"У этой малявки", сказал он, глядя на Наташу, "все материалы, которые нам не удалось…"

"Речь идет о ста семидесяти пяти тысячах верующих, пока," сказала Наташа.

"Во всяком случае," продолжил Балильти , "целые семьи собираются эмигрировать в Явне за границу… Рав Альхаризи говорит, что ׳Иерусалим вскоре будет разрушен׳, именно это он увидел в своем пророческом видении. А здесь," Балильти указал на мерцающий синим монитор, "будет новое Явне…׳ Твой фильм закончен?"

"Остался еще один небольшой фрагмент, мой". Балильти протянул ей пульт, она нажала на кнопку и прокрутила фильм вперед. На фоне снова появившейся фотографии рава Альхаризи с капюшоном греческого православного священника на голове прозвучал голос Наташи: "Рабби Йохана бен Заккай был вывезен из осажденного Иерусалима в гробу, в погребальных саванах, а рав Альхаризи ограничился другим прикрытием,..."

"Очень хорошая работ"», пробормотал Балильти. "Журналистская работа первого класса, милая. Пойдем со мной, отнесем этот фильм куда следует. Как ты на это смотришь?"

Наташа посмотрела на Михаэля. Он уже собирался кивнуть в знак согласия, но в этот момент зазвонил телефон, и Циля поспешила ответить. Пока она щебетала в трубку, словно разговаривала с кем-то особенно близким, Наташа вышла вслед за Балильти из кабинета закрыла за собой дверь. "Это Юваль," широко улыбаясь сказала Циля и протянула ему трубку. "Он в Иерусалиме, приехал полчаса назад и спрашивает, найдется ли у тебя для него время. А ты вообще знал, что он на сборах? У него едва полдня, увольнительная"

Михаэль взял трубку, лежавшую рядом, не зная, откуда взять силы, чтобы говорить как обычно. Но его сын, непривычно взволнованный, даже не спросил, как он себя чувствует, а лишь попросил встретиться с ним. Что-нибудь случилось?", спросил Михаэль и тревога вырвала его из того состояния, похожего на невесомость, в котором он пребывал. "Нет, заверил его Юваль. "Со мной все в порядке. Просто я хотел…У меня есть два часа…Я хотел…подумал, если у тебя есть время…"

Михаэль заметил первые признаки разочарования, которые так хорошо знал еще с тех времен, когда Юваль был ребенком: раз за разом его постигало разочарование, когда отец не придерживался составленного ими вместе расписания и не мог побыть с ним столько, сколько обещал. Поэтому Михаэль поспешил предложить место встречи.

Бледные солнечные лучи проникали сквозь стеклянные стены зала кафе. Большие газовые обогреватели согревали его и освещали щетину Юваля и темные брови, унаследованные им от отца.

"Позавтракаем?" спросил Юваль. Михаэль кивнул и подозвал официантку. Она тут же принялась рассказывать им о ׳здоровом завтраке׳, новинке, которой нет в меню.

"Я хочу омлет из трех яиц и большой салат,"сказал Юваль. "А Вам?"

«Точно такой же, как и ему», ответил Михаэль

"И мы не курим", провозгласил Юваль на весь зал. Где кроме них были только пожилой мужчина, читавший газету, и молодая девушка, которая не переставала поглядывать на часы.

"Я не знал, что ты на военных сборах. Почему ты мне не сказал?"

"Не получилось," ответил Юваль. "Это учения. Должны были быть обычные, всего на три дня, но…неважно. Я хотел тебя кое о чем спросить," нерешительно добавил он и отвел взгляд, словно смутившись.

"Я слушаю," сказал Михаэль и поблагодарил Бога за спасительный механизм, свойственный сыновьям по отношению к родителям: он не позволяет им замечать, что с родителями что-то случилось.

"Это кое-что, о чем мы с тобой уже почти говорили однажды, когда я проходил срочную службу," сказал Юваль и на мгновение замолчал, а потом продолжил: "Тогда у меня были… не знаю, помнишь ли ты…у меня были мысли, что…Ты ведь наверняка не помнишь?"

"Мне нужна какая-нибудь подсказка, зацепка, хоть что-нибудь," с извиняющейся интонацией сказал Михаэль. "Было несколько вещей, которые… Как я могу знать, если ты ничего не говоришь?"

"Скажи мне," попросил Юваль, наклонившись вперед, "только не смейся надо мной." Михаэль уже собирался пообещать, что, не дай Бог, не станет смеяться, но Юваль даже нек стал дожидаться обещания: "И не говори мне, что для двадцатичетырехлетнего парня, который через год закончит бакалавриат, это не вопрос, который стоит задавать. Обещаешь?" И снова, не дожидаясь обещания, сказал: "Я хотел тебя спросить… Только правда: Если ты сионист, папа, ты сионист?"

Официантка появилась с подносом, на котором стояли чашки с кофе и корзинка со свежими булочками, и расставила перед ними тарелки, вилки, ножи, чайные ложечки и салфетки. Это заставило его отложить свой ответ и сдержать удивление, которое уже готово было вырваться у него. Из всего на свете, к чему он готовился —проблемы с девушкой, кризис в учебе и даже сомнения, связанные с будущим, — ему и в голову не приходило, что именно из-за этого сын так настойчиво попросил его срочно встретиться.

"Почему ты спрашиваешь?" , попытался выиграть время Михаэль, а тем временем официантка ушла.

"Сначала ответь мне," попросил его сын, взял из корзинки одну свежую булочку, разломили и намазал маслом.

"Это, конечно, уже не так просто и само собой разумеется, как раньше", вслух размышлял Михаэль. "Ты о чем? О том, что евреям нужно свое государство?"

Юваль покачал головой. "Допустим," коротко произнес.

"Тогда, если так, да. Думаю, я сионист. Конечно, сионизм привел к трагедиям обе стороны, обе стороны стали его жертвами. Но что поделаешь… Если сионизм это дом для евреев, то можно сказать , что я сионист."

"Почему?", воскликнул Юваль. "То есть тебе действительно небезразлично, живешь ты в еврейском государстве или нет?"

"Я думаю, что да," сказал Михаэль после некоторого молчания."Евреям тоже нужен свой дом. Куда бы пошли твои дедушка и бабушка после Холокоста?"

"Но почему именно здесь, в Израиле," потребовал ответа Юваль. Он положил на стол намазанную булочку, которую еще не успел надкусить, разорвал три пакетика сахара и высыпал их содержимое в свою чашку кофе, а потом протянул три пакетика отцу. Тот механически высыпал их в свою чашку, а Юваль напряженно ждал ответа.

"Это же наш дом, разве нет?", наконец сказал Михаэль.

"Почему? Из-за Холокоста?", возразил Юваль.

"Не только", сказал Михаэль и подумал о Йозеке, дедушке Юваля, пережившего Холокост, который с тех пор, как внук был еще маленький, наставлял его, предостерегая от неевреев и от антисемитизма, господствующего в мире. "Задолго до этого. Собственно, еще со времен Танаха."

"Танах?!" ,воскликнул Юваль и поспешно огляделся вокруг. "Ты тоже так говоришь? Об этой легенде? Это же просто какой-то миф, разве нет?"

"А что такого плохого в мифе?" спросил Михаэль и наклонил голову, уклоняясь от с солнечного луча, который грозил ослепить его. Внезапно его охватил, к неожиданному для него счастью, восторженный энтузиазм сына, а вместе с ним и его сомнения. "Это утверждение ничуть не менее обосновано, чем притязания мусульман на Храмовую гору, а может быть, даже более обосновано. Если не превосходит ее."

"Скажи мне," спросил Юваль отодвинул от себя тарелку, на которую перед этим положил булочку. "Иудаизм это религия или национальность? Ведь это религия!"

"Неверно," возразил Михаэль, вдохнув полной грудью, "в иудаизме религия, это и есть национальность, поэтому — и израильскость тоже иудаизм".

"А мне зачем Храмовая гора? Я вообще не хочу Храмовую гору!"
, воскликнул Юваль и тут же поспешно понизил голос.

"Ничего не поделаешь", сказал Михаэль. "Думаю, Храмовая гора нам пока не нужна.Во всяком случае, до прихода Избавления.Нет никакой причины связываться с Храмом. А в конце времен, когда придет Избавление, Святой, благословен Он, как они говорят, сам об этом позаботится. Поэтому сейчас вопрос Храмовой горы всего лишь теоретический вопрос".

"Послушай," сказал его сын, отпил кофе, скривился, посмотрел на чашку, потом на отца. "Я из-за этого не хочу участвовать ни в защите форпостов, ни в их эвакуации. Я считаю неправильным, что в этой стране, типа, Сион, все парни моего возраста ходят оружием и должны защищать тупых евреев, которые сидят на арабских землях."

"Что ты имеешь ввиду? О всей Эрец-Исраэль или только о территориях?"

"Ведь и вовремя войны за независимость арабов выселяли и забирали у них земли," возразил Юваль.

"Сегодня ясно, что мы поселились там, где уже жили люди, но что теперь с этим делать? Ничего не поделаешь.К тому же, ты знаешь народ, который не завоевывал себе место? Ведь и арабы, пришедшие сюда, завоевали себе свое место. Таково человеческое положение", сказал Михаэль и посмотрел на официантку, приближавшуюся к ним большим подносов в пуках. "Проблема в том, что, будучи евреями, мы ожидали от себя большей нравственности…большего понимания другого… А оказывается, мы такие же как все, и все".

"Но это как у собак, собаки метят свою территорию",пробормотал Юваль и замолчал, наблюдая за неловкими движениями официантки. Его отец поспешил забрать у нее салат и одну из тарелок с омлетом.

"Ешь, пока горячее", сказал Михаэль и посмотрел на лежавший перед ним омлет, от которого исходил чудесный запах, но почему-то совершенно к нему прикасался.

"Прямо как собаки", сказал Юваль с отвращением, когда официантка отошла.

"Возможно, это и верно," согласился Михаэль, "но так уж устроено: человеку необходимо иметь свою территорию, чтобы он мог защищать свой дом и своих детей. И в этом нет ничего постыдного, наоборот. Но я совершенно согласен с тобой, что то, как мы здесь распоряжаемся своей территорией со времен Шестидневной войны, безобразно и очень плохо. Позорно, одним словом".

"Это было несправедливо с самого начала," возразил Юваль, отрезал кусочек омлета и вонзил в него вилку. "Потому, что с самого начала здесь были арабы, и это была их земля".

"Но сейчас с этим уже ничего не поделаешь. Нужно только признать, что мы отняли у них землю и изгнали их. Вернуть это невозможно.Что ты будешь делать? Выселять из домов евреев? Когда будет палестинское государство и когда наступит мир, можно будет поговорить и об этом… По крайней мере, признать это…" сказал он.

"Но здесь невозможно жить в мире," возразил Юваль с набитым омлетом ртом, одновременно накладывая себе на тарелку мелуко нарезанный салат. "А ты как думаешь?"

"Такой шанс был," сказал Михаэль, вонзая вилку в маленький кусочек омлета. "И я тоже думаю, что он еще будет. Но ненависть, которая здесь существует со стороны арабов, со стороны части из них, тоже старая, и нельзя нет игнорировать."

"Я не хочу жить в таком ненормальном месте", сказал Юваль. "Ты знаешь, что делают парни из движения Нахаль, проходящие обязательную службу и охраняющие поселенцев на юге Хевронского Нагорья?"

"Что?", спросил Михаэль и наконец сунул в рот кусочек омлета. Он с удивлением обнаружил, что почувствовал его вкус. "Что они делают?"

"Они вяжут! Поверь мне — ты такого не видел. Человек двадцать-тридцать парней, которые охраняют поселения на юге Хевронского Нагорья и в окрестностях Хеврона, боевые солдаты Нахаля! Сидят кружком вокруг печки вяжут шапки, шарфы, носки. Ты не поверишь… Ребята, которые учились в моей школе! Я собственными глазами видел фотографию, клянусь!"


Михаэль улыбнулся.

"Не смейся," сказал Юваль. "Ты подумай: этот ведь серьезная вещь—бунт против мачистской мужественности, разве нет?Очень- очень."

"Конструктивный," закончил за него Михаэль.

"Вот и все," сказал Юваль и запихнул в рот остаток омлета, собираясь наброситься на салат и сыр. "Но я вообще не хочу жить в таком месте. Лучше… может мне уехать отсюда? Я хочу уехать отсюда".

"Куда?", спросил Михаэль и на мгновение задержал дыхание, а потом напомнил себе, что пока это всего лишь разговоры, и сосредоточился на булочке с творожным сыром.

"Может, в Канаду?", задумчиво произнес Юваль вслух. Михаэль подавил гримасу ужаса, прежде чем спросить: "Почему?"

"Потому, что", сказал Юваль с набитым ртом, "это сумасшедшее место, где цена жизни уже выше самой жизни, понимаешь?"Михаэль кивнул. "То есть," продолжил Юваль, "цена, которую эта страна взимает, выше ценности жизни здесь. Вот что я пока думаю. Во всяком случае, судя по тому, как все выглядит сейчас", заключил он обмакнул отломанный кусок новой булочки в оливковое масло от салата, который в меню назывался ׳арабским салатом׳.

"Может быть ты и прав," сказал Михаэль. "И я тоже хочу тебе кое-что рассказать, но обещай мне, что…"

"Все в порядке?" С деловитой жизнерадостностью спросила официантка.

"Все совершенно в порядке,»"заверил ее Михаэль.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/68632/369993

Переводчики: Kler