Готовый перевод The House of Special Purpose / John Boyne: 1981

1981

Брак моих отца с матерью не был счастливым.

Уже много лет, даже десятилетий, как я избавлен от их общества, но всё равно ежедневно о них думаю, пусть даже всего несколько мгновений. Шёпот воспоминаний, лёгкий, как дыхание Зои на шее, когда та спит ночью у меня под боком. Мягкий, как её губы на щеке, когда она целует меня с первым проблеском утра. Затрудняюсь сказать, когда именно скончались мои родители. У меня нет никаких сведений о том, как они покинули этот мир, только глубокая уверенность, что их больше нет. Но я о них думаю. Думаю до сих пор.

Я всегда воображал, что мой отец - Даниил Владиславович, умер первым. Когда я родился, ему было уже за тридцать, и насколько себя помню, крепким здравием он никогда не отличался. Ребёнком я переступал порог нашей тесной избушки в Кашине Московской губернии и зажимал уши, чтобы, не слышать звуков, свидетельствовавших о бренности его мирской оболочки. Он задыхался, кашлял и сплёвывал мокроту в пламя маленькой печки. Наверное какой-нибудь лёгочный недуг. Возможно, эмфизема. Точно не скажу. Докторов у нас не было. Лекарств тоже. Да и сносил он свои многочисленные болячки без достоинства и силы духа. Когда он страдал, мы тоже страдали.

Его лоб уродливо выдавался вперёд, это я тоже помню. Огромный наплыв с двумя меньшими шишками по бокам туго натягивал кожу от переносицы к линии роста волос, приподнимая брови, отчего лицо неизменно казалось обеспокоенным. Моя старшая сестра, Лизка, однажды сказала, что всему виной неудачные роды: когда отец показался из утробы, неумеха-врач вместо плеч взял его за череп и слишком сильно сжал мягкие, ещё не отвердевшие кости. Или то была ленивая повитуха, безразличная к ребёнку другой женщины. Его мать умерла, так и не увидев порождённое ею дитя, изуродованного ребёнка с погнутым черепом. Дав отцу жизнь, бабушка лишилась собственной. В те времена это было в порядке вещей и редко служило причиной для горя: бог дал - бог взял. Сегодня такая халатность редкость и чревата судебным преследованием. Разумеется, вскоре дедушка женился на другой женщине, чтобы воспитывала его отпрыска.

В моём детстве ребята нашей деревни пугались, когда видели, как отец, поводя глазами из стороны в сторону, приближается по дороге, возвращаясь домой после каких-нибудь крестьянских трудов, или трясёт кулаком, выйдя из дома соседа после очередных препирательств из-за денежного долга либо оскорблений. Они придумывали ему всякие прозвища и с радостью кричали их вслед - называли его Цербером в честь трёхглавого пса Гадеса, в насмешку стаскивали шапки и, улюлюкая, вертели у лбов пальцами. Месть с моей стороны, от его единственного сына, их не пугала. Я тогда был мал и слаб. Они меня не боялись. Строили за его спиной гримасы и, передразнивая его привычки, сплёвывали на землю, а когда он оборачивался и кричал, как резаный, рассыпались кто куда, будто зёрна, брошенные сеятелем по полю, и с такой же лёгкостью исчезали из виду. Они смеялись над ним, считали его страшным омерзительным уродом.

Я, в отличие от них, отца боялся, потому что он не скупился на тумаки и не знал жалости.

У меня нет причин так думать, но я часто представляю, как он вечером возвращался домой вскоре после моего бегства из того железнодорожного вагона в Пскове, когда за мной погнались большевики. Холодное мартовское утро, я в страхе за свою жизнь бегу по шпалам в лес, а он тем временем бредёт по дороге к дому, давится сухим кашлем и харкает, даже не подозревая, что и его в смертельной опасности. В своей самонадеянности я думаю, что моё исчезновение легло на мою семью и всю нашу деревушку огромным позором. Бесчестье требовало кары, и мне видится, как толпа молодых односельчан - в моём сне их четверо; уродливые, жестокие громилы - подгоняя толстыми палками, тащит его с нашей улицы к тёмному переулку, чтобы убить без свидетелей средь высоких стен. Отец не кричит о помощи, это не в его правилах. Камни под ним в крови. Я улавливаю медленное движение руки, судорожную дрожь пальцев. А затем он замирает.

Вспоминая свою мать, Юлию Владимировну, я представляю, что Всевышний призвал её к себе несколькими годами позднее, когда она голодная, измученная лежала в постели и мои сёстры причитали по обе стороны от неё. Даже не могу вообразить те лишения, с которыми ей наверняка пришлось столкнуться после отцовской смерти, и мне не нравится о них думать, ибо, несмотря на её холодность и недовольство мною в детстве по каждому поводу, она всё-таки моя мать, а матери священны. Так и вижу, как моя старшая сестра Ася вкладывает ей в руки мой маленький портрет, и она сжимает их в последней молитве, с мрачной покорностью готовясь встретить своего Создателя. Саван, поднятый до тонкой шеи, лицо белое, губы бледно-голубые, как цветы барвинка. Ася меня любила, но завидовала, потому что сбежал, это я тоже не забыл. Однажды она меня отыскала, а я услал её прочь. До сих пор стыдно вспоминать.

Вряд ли, конечно, было именно так. Не исключено, что жизни моей матери, отца и сестёр оборвались иначе: счастливо, трагично, вместе, порознь, мирно, жестоко. Откуда мне знать? Возможности вернуться так и не представилось, как и написать Асе, Лизке или хотя бы Тале, которая, скорее всего, даже не запомнила своего старшего брата Георгия, героя и позор семьи. Вернись я, поставил бы под удар их, себя, Зою.

Тем не менее, сколько бы лет ни прошло, я всё ещё о них думаю. Огромные отрезки моей жизни, целые десятилетия, теперь загадка для меня самого: работа и семейная жизнь, борьба, предательства, потери и разочарования - всё смешалось так, что почти невозможно разделить. Однако мгновения тех юных лет ещё со мною и всплывают в памяти, и даже если они лишь тени в тёмных коридорах моего стареющего разума, им придаёт живость и значительсность то, что их никогда не забудут. Пусть даже вскоре позабудут меня.

Вот уже больше шестидесяти лет, как я не видел ни одного кровного родственника. Даже не верится, что я дожил до такого преклонного возраста, восьмидесяти двух, и провёл среди них столь малую часть отпущенного мне cрока. Я пренебрёг своим долгом пред ними, хотя в то время этого не заметил, ибо судьбу изменить так же невозможно, как и цвет собственных глаз. Обстоятельства вели меня по жизни от одного мгновения к следующему, к следующему, к следующему, как это происходит со всеми нами, и каждый раз я без вопросов шёл у них на поводу.

А затем однажды остановился, и оказалось, что я уже стар, а родные ушли.

Разлагаются ли ещё их тела, или уже совсем сгнили, став одним целым с землёй, спрашиваю я себя. Что если в зависимости от своего возраста и условий захоронения, тело может обратиться в прах быстрее, чем за несколько поколений? Зависит ли скорость распада плоти от древесины гроба? Особенностей почвы? Погодных условий? Вот такие вопросы, оторвавшись от вечерней книжки, я мог обдумывать в прошлом. Обычно я записывал их на бумагу и искал ответ, пока не удовлетворялся, но в этом году всё привычное перестало меня привлекать и такие исследования теперь кажутся банальными. Более того, я уже много месяцев, с тех самых пор, как заболела Зоя, вообще не заглядывал в библиотеку.

Большая часть моей жизни - взрослой жизни, то есть - прошла в тихих стенах библиотеки Британского музея. Я начал там работать с осени 1923, вскоре после того, как мы с Зоей, замёрзшие, напуганные и уверенные, что до сих пор в опасности, впервые приехали в Лондон. В то время мне, двадцатичетырёхлетнему, даже не снилось, что служба может быть настолько спокойной. Прошло уже пять лет с тех пор, как я отбросил символы своей прежней жизни - военную форму, винтовку, бомбы, взрывы - но ещё оставался под впечатлением от них. Я с радостью променял всё это на мягкие хлопковые костюмы, картотечные шкафы и учёность.

Перед Лондоном, как вы понимаете, был Париж, где во мне окреп интерес к литературе, которому дало толчок знакомство с дешёвыми книжицами "синей библиотеки", и в Лондоне я надеялся найти новую пишу для своего увлечения. Никогда не устану благодарить судьбу за удачу. Ведь я мог и не заметить то объявление в "Таймз", в котором Британский музей искал младшего библиотекаря. Я отправился к ним в тот же день, и меня немедленно, прямо со шляпой в руке, провели к мистеру Артуру Треверсу, моему потенциальному работодателю.

Я с точностью помню дату. Двенадцатое августа. Я только вышел из Собора успения Божией матери и всех Святых, где поставил свечку за старого друга - ежегодная дань памяти, чтобы отметить его день рождения. "Пока дышу...", - пообещал я ему множество лет назад. Почему-то мне казалось добрым знамением начинать новую жизнь в тот же день, когда он отправился в свой краткий жизненный путь.

- Мистер Ячменев, вы знаете сколько уже существует Британская библиотека? - Он глянул на меня поверх полукруглых очков, бесполезно сдвинутых на переносицу. Моё имя совсем не вызвало у него затруднений, и это очень впечатляло, поскольку многие англичане, будто ставили себе в заслугу неспособность его произнесть. - С 1753, - тут же ответил он, не дав мне возможности осмелиться на догадку. - Тогда сэр Ганс Слон завещал свою коллекцию диковин и книг государству и таким образом положил начало музею. Как вам это?

Что я мог тут сказать? Только похвалить сэра Ганса за его филантропию и здравомыслие, и мистер Треверс одобрил такой ответ всем сердцем.

- Совершенно верно! - Он с размаху кивнул головой. - Сэр Ганс был превосходнейшим человеком. Мой прадедушка частенько играл с ним в бридж. Сейчас у нас, конечно, проблемы с местом. Как видите, нам его начинает не хватать. Слишком уж много печатается книг, вот в чём беда. В большинстве своём их пишут полоумные, атеисты и мужеложцы, но, да поможет нам Господь, мы обязаны иметь у себя все. Вы с этой кликой, случаем, не заодно, а, мистер Ячменев?

Я покачал головой:
- Нет, сэр.

- Рад это слышать. Разумеется, мы надеемся однажды перевезти библиотеку в собственное здание, что несказанно помогло бы. Но решать не нам, а Парламенту. Видите ли, все деньги у них. А вы знаете, что собой представляют эти парни. Прогнили до самой сердцевины, все как один. Ребята Болдуина ужасно хороши, но остальные...
Он покачал головой с таким видом, будто ему плохо.

Повисло молчание. Не придумав лучшего способа зарекомендовать себя, я заговорил о своём восхищении музеем, в котором едва провёл полчаса, и удивительной коллекцией сокровищ, собранной в его стенах.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/69849/372475

Переводчики: SupeR_StaR, gojungle