Готовый перевод The letter of Marque / Каперский патент: главы 8-10

Глава восьмая

- Он упустил отлив, - признал сэр Джозеф. - Редко я так огорчался.

- Соумс подошел к делу как дурак, - ответил Стивен. - Если бы он преподнес все беззаботно, заговорил бы о повседневной вежливой лжи вроде "не в своей тарелке", "ваш покорный слуга" и тому подобном, перешел бы потом к различным позволяющим сохранить лицо формулировкам в договорах, подавая их как глупые, неважные банальности, которыми они на самом деле и являются, а потом попросил бы Обри подписать уже готовое прошение, он бы вполне мог его подписать с благодарностью и переполненным радостью сердцем.

- Треклятое положение, - продолжил сэр Джозеф собственные мысли. - Даже с учетом всех больных мест, которые стоит принимать во внимание, взять хотя бы Квинборо с его союзниками, баланс сил как раз сместился в пользу Обри, достаточно для решительных действий. Не могли бы вы убедить его сказать Соумсу, что по зрелом размышлении и так далее? В конце концов, как и любой моряк, он привык не замечать бодрую коррупцию.

Огромное количество припасов бесследно исчезает, мертвецы и несуществующие слуги получают жалование, и я точно знаю, что он минимум трижды подделывал судовую роль, включая в судовые книги сыновей своих друзей, дабы те получили корабельный стаж, будучи на деле в школе на берегу. Да что там говорить, его собственный сводный брат в такой призрачной форме оказался с вами на борту в последней тихоокеанской экспедиции.

- Бодрая коррупция - безусловно, и если бы к делу подошли так, он бы вытерпел. Но теперь речь идет о высших моральных устоях, и вся бодрость вылетела в окно. Я его мнения не изменю, и не буду пытаться.

- Что ж, повторюсь,треклятое положение. Так близко подойти к успеху, а потом...

После паузы Стивен нерешительно уточнил:
- Подозреваю, возможности помилования без подачи формального прошения нет?

- Нет. Сейчас у Обри довольно много союзников и приличное влияние, но этого все равно мало. Нужно гораздо больше.

- А это не повлияет? - Стивен указал на аккуратные страницы отчета Пратта о том, что он обнаружил генерала Обри мертвым в канаве рядом с пивной, в которой тот жил под именем капитана Вулкомба.

Блейн покачал головой:
- Нет. С точки зрения Кабинета генерал и его друзья-радикалы подставились тем, что нарушили обязательство явки в суд. После этого они перестали существовать политически, даже самые неразборчивые оппозиционные газеты с ними не захотят иметь дела. Генерал мог бы умереть уже тогда, а не сейчас. С нашей точки зрения разницы тоже нет - Пратт и его коллеги тщательно обыскали бумаги генерала, но не нашли ни намека на контакты с Рэем или Ледвардом.

- Конечно нет. Там и не могло быть никакой связи.

- С другой стороны, - заметил Блейн, - можно сказать, что эта смерть немного помогла Обри - исчезла непреднамеренная связь с радикалами. Но этого, к несчастью, даже и близко не хватит. Что сейчас предлагаете делать, Мэтьюрин?

- Пошлю Пратту указания о том, как поступить с телом, и помчусь завтра к Обри. Потом, поскольку "Сюрприз" все еще необходимо подготовить и загрузить большим количеством необходимых для южноамериканского плавания припасов, планирую отправиться в Швецию и подождать его там. Сяду на пакетбот в Лейте.

- Вы не считаете, что эта смерть изменит планы Обри?

- Удивлюсь, если она сильно повлияет. Генерал не из тех людей, которые вызывают привязанность или уважение.
- Да. Но мне сказали, что речь идет еще и о весьма внушительном поместье.
- О нем я мало что знаю помимо того, что оно до печального отягощено долгами. Но даже если бы оно занимало полграфства, то вряд ли бы удержало Джека Обри от моря. Он запланировал это плавание, и в любом случае, говорят, будто американцы отправили фрегат или даже два нашего класса за мыс Горн.

Много поколений Обри похоронили в Вулхэмптоне, и церковь заполнил народ. Джека удивило и растрогало то, как много людей пришло почтить память покойного - Вулкомб уже давно не видел в своих стенах тех солидных, устоявшихся семейств, которые в былые времена, при жизни матери Джека, так часто здесь бывали.

Конечно, кое-кого не хватало, но гораздо меньше, чем Джек ожидал. Опять-таки, в церкви собрались не только старые друзья и знакомые Обри, но и арендаторы, жители деревни и обитатели отдельно стоящих домов. Они, кажется, позабыли дурное обращение, грабительскую арендную плату и агрессивное огораживание общинной земли.

Еще Джека особенно растрогало то, что деревенские жительницы, многие из которых в свое время прислуживали его матери и даже бабушке, поспешили в Вулкомб, чтобы привести дом в надлежащий вид для приема стольких гостей. Усадьба пришла в прискорбное состояние еще до того долгого периода, во время которого генерал порхал по северу страны в страхе перед арестом. Но сейчас дорогу выровняли как никогда, а открытые для гостей комнаты по крайней мере отмыли, подмели и отполировали воском, и чтобы накормить тех, кто приехал издалека, поставили столы.

Один стол, полностью разложенный, установили в обеденном зале, а второй, во главе которого должен был сидеть Гарри Чернок из Таррен-Гассидж (ближайший кузен Джека) поставили на козлах в библиотеке.

Вдова генерала во всем этом не участвовала. Как только узнали, что похоронные дроги добрались до Шафтсбури, она не вставала из постели. Этому находили разные объяснения, но сильное горе среди них не упоминали. Джек так или иначе этому только обрадовался.

Она служила молочницей в Вулкомбе - славная, хваткая черноглазая девушка, склонная поздно возвращаться домой с ярмарок и танцев и очень хорошо известная местным молодым людям, в том числе и Джеку. Хотя после свадьбы Джек некоторое время и испытывал возмущение, но оно быстро выветрилось. Дурной женщиной он ее вовсе не считал и не верил, например, сплетне о том, что она не встает из постели, потому что спрятала под ней фамильное серебро. Но ночи с ней на сеновале он не позабыл, что делало их встречи неловкими. В тех редких случаях, когда они виделись, его ранило, что она сидит на месте матери.

Так что миссис Обри оставалась в постели, а Софи, категорически не желая навязываться со своим траутром или слишком рано показываться в доме как его новая хозяйка, осталась в Хэмпшире. А вот второго сына мистера Обри, Филиппа, вернули из школы. Слишком юный, совсем мальчишка, он не отличался особым благочестием и поначалу не понял - праздник это или нет. Вскоре он все же подхватил настроение Джека и теперь, в новой черной одежде, вместе со своим высоким сводным братом выражал слова признательности гостям и эхом подхватывал его "Благодарю, сэр, за оказанную нам честь".

Говорил он хорошо, не слишком самоуверенно, но и не слишком робко, Джек остался им доволен. С тех пор как Филипп вырос из пеленок, он его видел не больше полудюжины раз, но определенную ответственность за брата Джек чувствовал. На случай, если тот захочет сделать карьеру во флоте, а не в армии, он последние несколько лет вносил его имя в различные судовые списки. Тем временем Хинидж Дандас (скоро возвращающийся домой из Северной Америки) предварительно согласился взять Филиппа в море, как только он достаточно подрастет. Джек подумал, что мальчик, может быть, еще заслужил репутацию.

Но времени размышлять о будущем Филиппа оказалось мало - пока Джек пытался рассадить гостей, он заметил пожилого, на самом деле даже старого человека, худощавого и очень высокого, несмотря на сутулость. Он медленно зашел в обеденный зал и окинул взглядом заполненную людьми комнату. Один из отсутствовавших (и предсказуемо отсутствовавших) в церкви людей, о которых Обри сожалел - мистер Нортон, очень влиятельный землевладелец с другого берега Стора.

Хотя Обри он приходился весьма дальним родственником, но это родство и тесная дружба между семьями привели к тому, что Обри с детства привык называть его кузеном Эдвардом. Именно кузен Эдвард выставил кандидатуру отца Джека от карманного округа Милпорт, входящего в его владения, генерал представлял его в парламенте вначале как тори, а потом как крайний радикал, в соответствии с тем, что он считал своими интересами.

Отзвуки яростной свары, последовавшей за этой переменой сторон, да и в целом от общего курса поведения генерала достигли Джека даже на другом краю света, чрезвычайно его расстроив. По возвращении домой он выяснил, что эти отзвуки оказались сильно приглушенными, так что он уже и не предполагал снова увидеть мистера Нортона в Вулкомбе.

- Кузен Эдвард, - воскликнул он, спеша к гостю. - Как благородно с вашей стороны прийти.

- Очень сожалею за опоздание, Джек, - ответил мистер Нортон, пожимая ему руку и смотря в глаза с серьезным беспокойством, - но дурак-возница опрокинул меня по ту сторону Бартона, и мне понадобилось очень много времени, чтобы добраться сюда.

- Боюсь, вас это сильно потрясло, сэр.
Джек обратился к присутствующим: "Леди, прошу, рассаживайтесь без церемоний. Джентльмены, прошу, садитесь". Он провел мистера Нортона к креслу, налил ему бокал вина, и обед наконец-то начался.

Длинная трапеза, и очень утомительная, со всей неизбежной в таких случаях неловкостью, но даже ей настал конец. В целом все прошло гораздо лучше, чем Джек боялся. Когда он посадил последних гостей в экипажи, то вернулся в малую гостиную. Там он обнаружил кузена Эдварда дремлющим в кресле с подголовником, одном из немногих старых предметов интерьера, уцелевших при модернизации Вулкомба. Он вышел на цыпочках и в коридоре встретил Филиппа. Тот спросил:
- Разве не нужно попрощаться с кузеном Эдвардом?

- Нет. Он останется на ночь. Его экипаж опрокинулся на той стороне Бартона и сломал колесо. Его сильно растрясло. Он очень стар.

- Старше, чем был мой отец... наш отец, рискну предположить, сэр?

- Да, гораздо старше. Он - сверстник моего деда.

- А кто такие сверстники?

- Люди одного возраста. Но обычно имеют в виду тех, кого ты знаешь с юности - школьные друзья и тому подобное. По крайней мере я это имею в виду. Кузен Эдвард и мой дед - сверстники, и они были большими друзьями. В молодости они вместе держали свору гончих и охотились на зайцев.

- А у вас много сверстников, сэр?

- Нет, не на суше. Здесь нет почти никого моего возраста, кого я хорошо бы знал, кроме Гарри Чернока. В море я отправился очень рано, едва ли сильно старше тебя.

- Но вы же чувствуете здесь себя дома, сэр, не так ли? - спросил мальчик со странной тревогой и даже болью. - Вы чувствуете, что отсюда вас не выгонят?

- Да, - признался Джек, и не только чтобы его утешить. - А теперь хочу посмотреть на винный погреб и на огороженный сад. Я там играл в пятерки, левая рука против правой, когда был мальчишкой. Кстати, я подумал, раз мы братья, то ты наверное можешь звать меня Джеком, хотя я и гораздо старше.

Филипп согласился и покраснел, но молчал до тех пор, пока они не пришли к винному погребу, столь же запущенному как и во времена Джека. Там, в каменном бассейне, который вечно переполнялся все с тем же музыкальным звуком капель, Филипп показал ему лягушку, считавшуюся ручной.

Окруженный стенами огород остался еще более неизменным, если такое вообще возможно - те же аккуратные ряды овощей, опоры для бобов, кусты крыжовника, все те же рамы для огурцов и дынь, столь уязвимые для летящего мяча, те же душистые живые изгороди. А на фоне краснокирпичной стены меняли цвет абрикосы и персики. На деле вся задняя часть усадьбы - конюшенный двор, прачечная, каретный сарай, все неусовершенствованные части - оставались бесконечно знакомыми, вплоть до самых первых воспоминаний Джека, столь же знакомые, как пение петуха. Временами он чувствовал себя даже младше мальчишки, бегающего вокруг в неуместной траурной одежде.

Когда они вернулись домой, летучие мыши присоединились к ласточкам над прудом, и мистер Нортон уже лег спать. Джек не увидел его до позднего утра.

Стряпчий из Дорчестера только что откланялся, унося с собой мешок документов, когда появился кузен Эдвард.
- Доброе утро, Джек. Боюсь, ты долго провозился со всем этим. Я видел, как приехал Уизерс, когда я брился. Надеюсь, речь не идет о спорах или пререканиях?

- Нет, сэр, закончилось все хорошо. Хотя нужно разобраться со многими тонкостями.
Большую часть задержек на самом деле вызвало чрезвычайное нежелание его мачехи раскрыть тот факт, что она не может поставить свою подпись, но Джек не хотел бы заострять на этом внимание. Вместо этого он предложил:
- А не выпить ли нам кофе в комнате для завтрака?

- Я не могу найти дорогу в этом доме, - признался мистер Нортон. - Помимо моей спальни и библиотеки здесь все поменялось со времен моего последнего приезда, даже лестницы.

- Да, но я планирую хотя бы зал привести в прежний вид. И комнаты матери. Я нашел почти все старые стеновые панели сваленными в кучу в амбаре за гумном.

- Планируешь жить здесь?

- Не знаю. Зависит от Софи. Наш дом в Хэмпшире чрезвычайно неудобный, но она там живет всю жизнь в супружестве, и у нее там много друзей. Но в любом случае хотелось бы, чтобы Вулкомб выглядел более-менее так, как в годы моего детства. Мачеха здесь оставаться не хочет - для нее он слишком большой, здесь ей будет одиноко. Хочет переехать в Бат, у нее там есть родственники.

- Что ж, я рад, что ты хоть одной ногой останешься в графстве, - заверил кузен Эдвард с многозначительным взглядом, и когда подали кофе, продолжил: - Рад поговорить с тобой наедине, как сейчас.

Последовала пауза, потом он продолжил, но уже совсем другим тоном — будто произносил тщательно заготовленную и, возможно, отредактированную заранее речь, заметно нервничая.
— Осмелюсь сказать, ты был удивлён, увидев меня сегодня, — начал он. — Я видел удивление Кэролайн и Гарри Чернока, и многих других. В обычных обстоятельствах мне и не следовало бы приходить.

Еще одна пауза.
- Не хочу очернять память твоего отца, Джек, хотя ты прекрасно знаешь, как он со мной обошелся.
Джек склонил голову жестом, который можно понимать как угодно.
- Но приехал я частично из долга перед семьей - в конце концов, мы с твоим дедом были лучшими друзьями, и я очень любил твою мать. Но больше - чтобы отдать тебе должное за подвиг у Сен-Мартена и за чертову несправедливость, которую тебе причинили в Лондоне.

В открывшуюся дверь ворвался Филипп. При виде кузена Эдварда он остановился, потом нерешительно шагнул вперёд.
— Доброе утро, сэр, — сказал он, краснея. Потом обратился к Джеку: — Братец Джек, за мной прибыл экипаж. С мамой я уже попрощался.

— Я провожу тебя, — ответил Джек. А когда они вышли в холл, добавил: — Вот тебе гинея.

— О, большое спасибо, сэр. Но если это не слишком невежливо с моей стороны, можно ли мне получить что-нибудь ваше — огрызок карандаша или носовой платок, или листок бумаги с вашим именем — чтобы показать ребятам в школе?

Джек что-то нащупал в кармане жилета.
- Вот что я скажу, - ответил он. - Ты можешь показать им это. Это пуля, которую доктор Мэтьюрин вытащил из моей спины у Сен-Мартена.
Он поднял мальчика в дилижанс и сказал:
- В следующие выходные, если мама тебя отпустит, ты должен приехать в Хэмпшир и встретиться со своими племянником и племянницами. Некоторые из них старше тебя, ха-ха-ха!

Они махали друг другу, пока карета не повернула за угол, и тогда Джек пошел обратно в столовую. Смущение рассеялось, и двоюродный кузен Эдвард непринужденно спросил:
- Ты останешься на какое-то время? Надеюсь, что да, хотя бы из-за своих ран.

- О, об этом не волнуйтесь, они причиняли какое-то время неудобства, но на мне все заживает, как на молодом псе, и сейчас, когда швы затянулись, я едва вспоминаю о них. Нет, как только я отблагодарю всех в деревне и коттеджах, я уеду. "Сюрприз" готовится к дальнему плаванию, и есть еще тысяча дел, которыми нужно заняться, не считая ремонта. Мой врач вполне доволен, пока я путешествую в экипаже, а не верхом.

- Не мог бы ты вторую половину дня провести в Милпорте, чтобы встретиться с избирателями? Их не так много, и все они мои арендаторы, поэтому это не более чем формальность, но есть определенные правила хорошего тона, которых стоит придерживаться. Предписание о проведении выборов будет издано очень скоро. - Затем, увидев удивление Джека, он продолжил: - Я хочу предложить место тебе.

- Правда, Боже мой? - воскликнул Джек и, осознав масштабы, важность и последствия сказанных кузеном слов, продолжил: - Я считаю это удивительно щедрым предложением, сэр. Я принимаю его и не могу передать словами, насколько я признателен.
Он пожал тощую старую руку мистера Нортона и сел, некоторое время смотрел немигающим взглядом: возможности, о которых он едва осмеливался подумать, вспыхивали и горели в его голове, словно корабли во время битвы.

- Думается мне, - сказал кузен Эдвард, - это усилит твои позиции в любых разбирательствах с правительством. Нет большей чести быть членом парламента, если ты не представляешь интересы графства, но, по крайней мере, достойный парламентарий имеет возможность добиться признания. Он может не только лаять, но и кусаться.

- Именно так. Он имеет в руках оружие. Недавно один человек, связанный с правительством, пришел повидаться со мной и сказал, что если я приползу на брюхе и буду умолять о помиловании, возможно, мне его дадут. И он либо сказал, либо намекнул, не помню точно, что если бы это случилось, я вновь бы мог оказаться в списке.

Но я ответил ему, что просьба о помиловании непременно означает, что преступление было совершено, но, насколько мне известно, я его не совершал. По сути, я сказал, что грязные псы едят постные пудинги, то есть голодные псы едят грязные пудинги. Но в этом случае или я не был достаточно голоден, или пудинг был слишком уж грязен, чтобы я умолял о прощении. Поэтому мы больше не касались этого вопроса. И я думал, что навсегда уничтожил свои шансы. Но будь я членом парламента, не думаю, что он бы вообще осмелился начать подобный разговор, а если бы и осмелился, то не оставил бы его вот так.

- Уверен, что он бы не сделал этого, особенно будь ты непоколебимым парламентарием , придерживающимся центристских взглядов, сторонником разделения церкви и государства, не произносящим пустых громогласных речей, каким, я уверен, ты и станешь. Не расценивай мои слова, как условия, Джек. Ты можешь голосовать, как захочешь, пока твой голос не идет против интересов короны.

- Не дай Бог, сэр! Не дай Бог!

- Но даже в сложившейся ситуации это едва ли был уместный разговор с человеком твой репутации.

- Не думаю, что он хотел меня оскорбить. Но он один из Уайтхолла, а я всегда замечал, что они и впрямь считают себя выше всех остальных, словно при рождении получают звание адмирала

Вошел дворецкий и сообщил мистеру Нортону:
- Сэр, Эндрю просил передать вам, со всем почтением, что колесо починили. Экипаж уже во дворе, желаете ли вы его сейчас или он может выпрячь лошадей?

- Пусть подает сейчас, - распорядился мистер Нортон, а когда дверь закрылась, продолжил: - Давай, Джек, сделай мне одолжение и потрать день на агитацию, будь добр. В "Олене" в Милпорте нам подадут довольно приличный обед, а потом разопьем чашу пунша с выборщиками. Все это, конечно же, всего лишь формальность, но им понравится. Пустая болтовня о политике, конечно, окажется едва терпимой, но необходимое внимание избирателям уделить нужно. Все равно успеешь вернуться домой в четверг. Или это слишком большая жертва? Провинциальная политика бывает чудовищно скучной, я знаю.

- Жертва, кузен Эдвард? - воскликнул Джек, вскакивая с места. - Можете просить о большем, гораздо большем, клянусь честью. Я правую руку отдам, лишь бы вернуться в список флота или хотя бы оказаться на полпути туда.

В заново обжитой, комфортной, уставленной книгами комнате доктора Мэтьюрина в "Грейпс" они с Падином с удовлетворением осматривали багаж. Один саквояж - пустяковый, но зато туго набитый, будто сосиска с Леденгола [*]. В нем помещалось все необходимое для путешествия Стивена в Эдинбург, путешествия в одиночестве - Падин должен отправиться на север на "Сюрпризе". Но по-настоящему удался им рундук доктора. Дружба с Бонденом, виртуозом работы со снастями, явно пошла Падину на пользу. Рундук стоял посреди комнаты, опутанный сложной системой диагональных концов - сетью, при виде которой любой моряк пришел бы в восторг. Талрепы на каждом конце заканчивались аккуратным кнопом без пробивки, а венчал все двойной стопорный кноп с колесом.

- Ты же не забыл мою настойку, Падин, я надеюсь? - удостоверился Стивен. Уточнять он не стал, но под настойкой он понимал свое ежевечернее утешение - лауданум. Падин его прекрасно понимал - к этому времени настойка в той же степени стала и его собственной. Он скорее забыл бы собственную рубашку. Хотя к этому времени постоянное разбавление бренди, еще более сильное в связи с предстоящей временной разлукой, свело прием лауданума скорее к акту веры в него.
- Не забыл, господин. Разве она не под крышкой? И не укутана как священная реликвия?

На лестнице раздались тяжелые шаги, и миссис Броуд, распахнув дверь согнутым локтем, вошла в комнату, удерживая две стопки свежего белья между вытянутыми руками и подбородком.
- Вот так. Все ваши рубашки с оборками отглажены на славу, лучшим утюгом из тех, что вы видели. Миссис Мэтьюрин всегда нравилось, когда в них можно показаться на Сесил-корт, - заметила она Стивену. А потом, громко и отчетливо, словно бы Падин сидел на топе мачты, прокричала: - В самой середине, Падин, между запасными простынями и кальсонами из шерсти ягненка.

Падин покорно дотронулся рукой до лба, и как только она ушла, вместе со Стивеном оглянулся и подвинул стулья к подножью высокого платяного шкафа.

Но даже со стула, тем не менее, Стивен не дотягивался до верхушки, и ему пришлось стоять там, передавая Падину страницы "Таймс", сорочки, еще газеты и советы о том, как их лучше уложить. В этой позе, со словами "Плевать на гофрировку, главное чтобы воротник не было видно" его застала тонкая, легконогая Люси, ворвавшаяся в комнату с криком "Срочное письмо для доктора... о сэр!". Она с первого взгляда поняла ситуацию и уставилась на них вначале с ужасом, а потом с чрезвычайным неодобрением. Стивен и Падин выглядели крайне сконфужено, виновато и глупо. Некоторое время они не знали, что сказать, пока Стивен не пробормотал:
- Мы их просто откладывали на минуту.

- Вот ваше письмо, сэр, - пробормотала Люси не разжимая губ, и положила его на стол.

- Не надо об этом упоминать при миссис Броуд, Люси.

- Я еще в жизни ни на кого не стучала, но Падин, у тебя же все руки в пыли, постыдись!

Стивен взял письмо, и нервно-виноватое выражение пропало с его лица, когда он узнал почерк Джека Обри.
- Падин, - приказал он, - быстро помой руки и беги вниз в бар, попроси у них бутыль ячменного отвара с лимоном.
Он подвинул кресло к окну и сломал знакомую печать:

"Эшгроу-коттедж

Мой дорогой Стивен!

Порадуйся за меня! В своем великодушии кузен Эдвард предложил мне место в парламенте от округа Милпорт, который ему принадлежит. Мы отправились туда и провели день среди горожан - обходительный народ. Они были так добры, что заявили, будто после Сен-Мартена и дела у Азорских островов проголосовали бы за меня, даже если бы кузен Эдвард не посоветовал им так поступить.

В Милпорте к нам на почтовых прибыл посланник от Кабинета министров с предложениями для моего кузена. Но, как он сказал, у него нет возможности их рассматривать, поскольку он занят мной. Посланник похлопал глазами и умчался на почтовых назад.

Так что я отправился домой, после того как провел еще один день у кузена Эдварда - он особенно хотел показать свои розы в цвету, и я никак не мог сделать для него меньшее. Я как раз сообщал Софи все эти новости и делился своими надеждами на последствия, раз наверное в двадцатый, когда к нам зашел Хинидж Дандас.

Что "Эвридика" вернулась, я знал, но не успел съездить в Помпеи поприветствовать Хиниджа. А когда послал ему приглашение на обед, то получил ответ, что он в городе. Мы не удивились его визиту - думали, что он возвращается на корабль и свернул с дороги у "Иерихона", чтобы заглянуть к нам.

Но мы удивились, когда после достойного разговора о "Диане" (он попросил меня описать экспедицию во всех подробностях) Хинидж стал каким-то отстраненным, стеснительным и замкнутым. Лишь через некоторое время он рассказал, что прибыл не только как друг, но и как посланник. Кабинет министров (по его словам) узнал, что я войду в Палату общин от Милпорта. Его брат обрадовался новостям, поскольку дополнительное влияние в мою пользу позволит ему сильнее надавить на коллег с тем, чтобы восстановить меня в списке в приказном порядке, без прошения о каком-то помиловании.

Но чтобы этим заниматься в полную силу, Мелвилл должен иметь возможность заверить их в моем надлежащем поведении в парламенте. От меня не требуется всецело поддерживать Кабинет, но Мелвилл надеется, что он может честно сказать, что я не буду по крайней мере агрессивно и систематически выступать в оппозиции, не буду запальчивым энтузиастом.

Я посмотрел на Софи - она прекрасно понимала, что я имею в виду. Она мне кивнула, и я заверил Хиниджа, что для меня практически исключены любые выступления в Палате кроме как по флотским вопросам. Я видел многих офицеров, которые привелись под ветер, ввязавшись в политику. В целом я буду счастлив голосовать за практически любые предложения лорда Мелвилла, которого я высоко ценю и чьему отцу я крайне благодарен. Что же до энтузиазма или огульного критиканства - так в этом меня даже злейшие враги не смогут обвинить.

Хинидж согласился и заверил, что вряд ли что-то может осчастливить его больше, чем возвращение в Лондон с таким посланием. Мелвилл ему сказал, что в случае благоприятного ответа документы придут в движение немедленно, и хотя потребуется несколько месяцев для того, чтобы они прошли все требуемые стадии, а официального объявления придется подождать до какой-нибудь победы в Испании или, еще лучше, на море, он ручается, что меня и мое текущее назначение занесут в особый список и я не потеряю старшинства.

Господи, Стивен, как мы счастливы! Софи с песнями кружится по дому. Она все бы отдала, лишь бы ты мог разделить с нами радость, и я в страшной спешке кропаю эти строки, в надежде, что они застанут тебя до отбытия в Лейт. А если нет, то с радостью все расскажу тебе в Швеции. Я все же хочу внести одну поправку в наш план - раз мы все равно отправимся на Балтику, я хочу сходить в Ригу за такелажем, запасным рангоутом и особенно за парусиной. Лучшую парусину, которую я видел, делают в Риге. Благослови тебя Господь, Стивен! Софи просит передать тебе всю ее любовь.

Всегда твой,

Джон Обри".

- Что там еще? - воскликнул Стивен, быстро пряча письмо под книгу.

- Если позволите, сэр, - заглянула в комнату миссис Броуд, чье мягкое лицо еще не омрачила история со шкафом, - сэр Джозеф внизу и спрашивает, свободны ли вы.

- Конечно. Будьте добры, попросите его подняться сюда.

- Господи, Мэтьюрин, как я рад вас найти, - признался Блейн. - Я боялся, что вы уже могли уехать.

- Почтовая карета отправляется лишь в полшестого.

- Почтовая карета? Я думал, вы экипаж наймете.

- По четырнадцать пенсов за милю? - возмутился Стивен с понимающим, искушенным взглядом. - Нет, сэр.

- Что ж, - улыбнулся сэр Джозеф, - могу спасти вас не только от чудовищных затрат на почтовую карету, но и от унылой поездки по ухабам, от дня и ночи в переполненной душной коробке, в компании незнакомцев, чистых или нет - как повезет, спешных обедов, неизбежного "Не забудьте про возницу, сэр". А также от чудовищной скуки поездки из Эдинбурга в Лейт, а потом плавания на пакетботе, что нанесет еще больший урон кошельку и силе духа. Вас и без того выжмет как лимон к этому времени.

- И как же вы собираетесь совершить это достойное деяние, мой друг?

- Посажу вас на борт тендера "Нетли" завтра рано утром. Он везет приказы и посланников нескольким кораблям в Норе, а среди них, Мэтьюрин, среди них, как я узнал из телеграфной депеши где-то час назад, "Леопард", отправляющийся в Евле.

- Это не тот же самый ужасный старый "Леопард", который попытался утопить, уморить нас голодом и устроить кораблекрушение по пути в Новую Голландию?

- Он самый. Теперь с него сняли большую часть орудий, и он ходит под флагом Транспортного комитета. Его нынешняя невыдающаяся задача - взять груз флотских припасов в Евле взамен другого транспорта, захваченного парой американских кораблей в Скагерраке. Я услышал об этом лишь после обеда, когда поступил доклад Комитета о том, что с долей усердия "Леопард" можно подготовить к выходу в море уже завтра.

Я как раз проходил мимо, и как только узнал, что транспорт идет в Евле, подумал, что нужно сразу же сообщить Мэтьюрину. Они его смогут высадить в Стокгольме, не теряя ни минуты. Это сохранит его от утомительных трудов, дрянной компании и отвратительной пищи, а заодно сэкономит кучу денег.

Я поспешил к вам. Искал вас в "Блэйкс", искал в Британском музее, искал в Сомерсет-хаусе, но настиг лишь здесь - хотя отсюда и надо было начинать. Сколько бы сил и нервов я бы сэкономил, если бы не пришлось прокладывать себе дорогу сквозь медлительную толпу деревенщин. Лондон в это время года ими переполнен - они таращатся вокруг будто волы.

- Великодушно с вашей стороны, сэр Джозеф, так переживать, и я бесконечно благодарен вам за заботу. Желаете ли стакан овсяного отвара с лимоном или предпочитаете глоток запотелого и банального эля?

- Эля, если можно, и он не может оказаться слишком холодным. Я наверное стоун сбросил от этих усилий. Но оно того стоит. Дорогой мой Мэтьюрин, как я рад вас найти! Меня бы на месяц выбило из колеи, если бы я не смог передать свое послание.
Он выпил полкружки эля, выдохнул и продолжил:

- Помимо этого, я бы не смог пригласить вас послушать прекрасное исполнение "Фигаро" сегодня вечером. Юноша, исполняющий партию Черубино, отличается совершенством андрогина в штанах, а какой у него голос!
Сэр Джозеф продолжил рассказывать об остальных исполнителях, особенно о великолепной Графине, но Стивен, внимательно наблюдая, заметил, что тот тайно пестует еще какую-то новость, и наконец-то он ее озвучил:
- Но хотя послушать музыку и рассказать о предстоящем плавании на "Леопарде" много значит, - сменил тему Блейн, - отправить вас путь с легким сердцем гораздо важнее.

Холостяк Блейн не имел близких родственников, и, несмотря на крайне обширный круг знакомств, не водил почти ни с кем крепкой дружбы. В его профессии подобные добродетели не играли роли. Но в данном редком случае дружба и интересы службы сошлись вместе. Он некоторое время добро смотрел на Стивена, прежде чем сообщить, рассмеявшись:
- Джек Обри будет выдвигаться от Милпорта!
Он встал, похлопал Стивена по плечу и начал ходить по комнате.
- От Милпорта! Вы не удивлены? А я поражен, могу признаться. От избирательного округа его отца! Такого уровня, такого пика щедрости от владельца округа я в жизни не слышал. Тем более, этого округа. Дальний родственник, насколько я помню? Вы встречали мистера Нортона, Мэтьюрин?

- Только видел его на свадьбе Джека Обри - высокий, худощавый джентльмен.

- Теперь совсем другое дело. - продолжил Блейн. - Все это случилось именно в нужный момент. Я, конечно, подумывал о карманном округе, который мог бы склонить чашу весов в пользу Обри. Обычно они дорого обходятся, такие округа, но в нынешних условиях я мог бы предложить такой ход, если бы только имелось незанятое место. Но его нет, и мне ни на секунду не приходило в голову, что единственное вакантное место свалится ему прямо в руки.

- Едва ли корректно так говорить, Блейн?

- Конечно же нет. Но как удачно все сложилось. Мелвилл послал к нему своего брата Хиниджа, и я уверен - он устроит все гораздо лучше Соумса. Они старые друзья, и помимо всего прочего это дело ненавязчивое, никаких строгих условий. Я надеюсь, что Хинидж Дандас, говоря как моряк с моряком, сможет убедить Обри не слишком грубить Мелвиллу и коллегам.

- Как я рад тому, что вы мне сообщили, Блейн. Я не сомневаюсь, что Хинидж Дандас - отличный переговорщик. Насколько я знаю Джека Обри, он обречен на успех. Хотя вы можете все еще посчитать нужным намекнуть вашим друзьям-политикам, что единственный полностью надежный способ не дать моряку выступить в Палате с невероятно длинной речью о флотских злоупотреблениях или на какую-то тему, в которой он абсолютно невежественен - это отправить его в очень долгое плавание.

Нужно обратить внимание на ситуацию в Южной Америке, безусловно. Но есть также и сложное соперничество между малайскими султанами, беспокоящее Ост-Индскую компанию. Остаются незавершенными труды бедного капитана Кука и гораздо менее эффективного Ванкувера. И подумайте только о никем не изученной энтомологии Сулавеси! Давайте выпьем шампанского.

Шампанское и его чарующие пузырьки давным-давно выветрились к тому времени, когда "Леопард" полз мимо бакена "Суин" [*] в ночную вахту в пятницу. Каждую минуту в туман с наветренной стороны стреляла пушка, на баке беспрерывно бил барабан (хотя сырость сглаживала его грохот), а матрос на русленях беспрерывно бросал лот. Охрипшим голосом он монотонно распевал: "По отметке семь, по отметке семь, глубже шести, шесть с половиной". Иногда его голос настойчиво усиливался: "По отметке пять, пять с половиной" - по мере того, как с подветренной стороны приближалась мель.

Судно едва делало два узла во мгле, но отметки глубин менялись быстро. Кругом со всех сторон, с неопределимого направления и расстояния, раздавались ответные выстрелы, крики и барабанный бой с торговых судов и боевых кораблей, прокладывающих путь к или от Лондону, а когда они приближались совсем близко, тусклые огни появлялись и исчезали в тумане.

Неприятное время для плавания по оживленным прибрежным водам. Капитан, лоцман и более-менее ответственные матросы держались на палубе, с редкими перерывами, с того момента как Стивен поднялся на борт в последний час ясной погоды.

"Леопарда" выгнали в море неготовым и с неполной командой. На палубах творилось черт-те что, а оказанный Стивену прием никому не сделал бы чести. Хотя, конечно, вряд ли он мог выбрать худший момент - судно выбирало якорь. Но он пал духом еще до того, задолго до брюзгливого: "Спускайтесь вниз сэр, вниз. И уберите его проклятый сундук с дороги".

С полумили он не узнал судно и начал подозревать мичмана с тендера в розыгрыше. Но потом, сложив вместе обводы, силуэты и пропорции, отпечатавшиеся где-то в неупорядоченной библиотеке его мозга, он убедился - старый транспорт действительно "Леопард". Его накренили для очистки подводной части на плаву, что придало судну вислоухий вид невероятной захудалости. Дабы облегчить нагрузку, установили мачту с тридцатидвухпушечного фрегата, что полностью поменяло силуэт, сделало его неприглядным. А уж покрашен он был вообще позорно.

Все это уже навевало грусть, и палуба тоже оказалась печальным зрелищем, но лишь спустившись вниз, в абсурдно знакомую кают-компанию, знакомую вплоть до цепляющейся за порог двери и откидывающегося иллюминатора кормовой галереи с потертой бронзовой защелкой, Стивен осознал какие добрые, нежные и даже любящие воспоминания сохранились у него и как сейчас стало обидно за деградацию старого судна. Везде грязь и небрежность, везде перемены к худшему.

Конечно, его нельзя судить по стандартам военного корабля, когда строгий капитан и усердный первый лейтенант имели под командованием триста сорок человек, чтобы держать "Леопарда" в порядке. Но даже по гораздо менее амбициозным меркам каботажников он оказался грязным кораблем. Грязным и несчастливым.

Еще задолго до того, как с помощью веселого мичмана с тендера Стивен поднялся на борт, его одолело предчувствие беды. Хотя счастье или несчастье судна не имели никакого отношения к личным катастрофам, ощущение усилилось с первого взгляда на то, как капитан и лоцман "Леопарда" пререкаются, пока три офицера монтонно порют матроса на вымбовках, ругаясь во все горло.

Ужин также оказался не слишком веселым. Моросящий туман, слабый переменчивый ветер, опасные течения и мели, риск столкновения сделали бы трапезу нервной и на старом "Леопарде", а сейчас получилось какое-то варварство. Кают-компания разделилась на два враждебных лагеря - друзей штурмана и друзей казначея. Как Стивен понял, обе группы одинаково стремились показать свое неуважение капитану - худощавому, пожилому, хлипкому и раздражительному человеку, больше похожему на клерка. Он время от времени заглядывал в кают-компанию.

Присутствовали и другие пассажиры, направлявшиеся в Швецию - торговцы морскими припасами. Каждая из трех групп вела между собой разговоры шепотом. Пассажиры (а Стивен больше принадлежал к ним, поскольку корабельный хирург лежал в стельку пьяным в своей каюте), не вызывали интереса у моряков. Всего лишь сухопутные крысы - вечная помеха, вечно больные, всегда мешаются на пути. Сегодня они здесь, а завтра их нет. Но все же они помогали наладить общение между враждебными группами.

Фраза, якобы адресованная торговцу пенькой с Остин-Фрайарс, отразилась от него и достигла дальнего конца стола. Так Стивен узнал, что еще один углевоз сообщил - американцев видели за Быстринами, они держат курс на юг. Так что старик зайдет в Ауэр и за Хэддок-бэнк.

Вскоре всех свистали наверх, чтобы оттолкнуть датский бот под голландским флагом, врезавшийся в корму "Леопарда", несмотря на все окрики и стрельбу. Стивен последовал за купцами на сырую, темную, скользкую палубу, где обнаружил, что ничего не видит и ничего не может сделать. Он ушел, и крики "Масленки, проваливайте!" затихали по мере того, как он спустился в каюту и закрыл дверь.

С тех пор он лежал на спине с руками за головой в койке, принадлежавшей Баббингтону во время плавания "Леопарда" на Острова пряностей через Антарктику, покачиваясь вместе с судном. За долгие годы он незаметно так привык к морю, что такую позу и живое покачивание считал наиболее комфортабельными из известных человечеству, наилучшим образом подходящими и для сна, и для размышлений. И это несмотря на звуки корабельной жизни, крики и топот над головой, а иногда - и грохот сигнальной пушки.

В первой половине ночи, ожидая пока настойка сработает, он специально успокаивал свой разум, чтобы заснуть. Поводов для размышлений вполне хватало: дела Джека Обри едва ли могли идти успешнее, и в отсутствие иных подводных камней (Стивен высвободил руку и перекрестился), его, скорей всего, официально восстановят в течение нескольких ближайших месяцев.

Пожалуй, после рейса в Южную Америку, ему даже дадут корабль, и, возможно, это будет еще одно одиночное плавание - его талант лежал в этой области. Положим, они могли бы вместе исследовать крайние северные широты: чрезвычайно захватывающе, без сомнения, хоть и не приходится вновь надеяться на фантастические богатства юга.

Мыслями Стивен вернулся на остров Отчаяния, куда его принес этот самый корабль. Физически вокруг те же самые тимберсы, пусть потрепанные и неухоженные. Остров Отчания и его морские слоны, бесчисленные пингвины, всевозможные буревестники и величественные альбатросы - теплые и дающиеся в руки, пусть и не дружелюбные, но и не враждебные. А китовые птички, а синеглазые бакланы! Тюлени-крабоеды, морские леопарды и ушастые тюлени!

Разум Стивена, возможно чуточку слишком ответственный в поисках счастья, вернулся к вечеру с Блейном. Он остановился на великолепной трапезе и бутылке "Латуа" - с мягким, округлым, длительным вкусом, а потом вспомнил доверительные слова сэра Джозефа, последовавшие после вина: "Отставка в деревне, садоводство и энтомология не помогают - уже пробовал и ни за что больше не вернусь... ночные размышления праздного ума в его возрасте, с его опытом и профессией невыносимы... всепоглощающее чувство вины, пусть на каждый случай по отдельности можно дать удовлетворительное объяснение... помогает только активное и занятое преследование врагов".

После они отправились в оперу, на действительно восхитительную постановку "Свадьбы Фигаро", блистательную от первой ноты увертюры до того места, которое Стивен всегда считал настоящим концом, еще до сутолки радостных крестьян - партии, в которой в оглушительной тишине ошеломленный Граф поет "Contessa, perdono, perdono, per-dono" [*] с такой непостижимо тонкой интонацией.

Стивен несколько раз повторил фразу про себя вместе с изысканным ответом графини и словами толпы о том, что они все будут жить счастливо "Ah tutti contenti saremo cosi" [*] - но остался недоволен собой.

В какой-то момент он, очевидно, задремал - когда он очнулся, то понял, что вахта сменилась и скорость судна выросла где-то на узел. Барабанный бой на баке прекратился, но пушка все еще хрипло гавкала где-то раз в минуту. А внутренний голос все еще пел "Ah tutti contenti saremo cosi". Он гораздо точнее теперь попадал в ритм, но насколько же меньше стало убежденности в этих словах! Он напевал их машинально, бездумно повторяя - во сне ранее предчувствие великого несчастья усилилось и полностью охватило Стивена.

Ему стало очевидно, что его поездка в Швецию будет воспринята как отвратительная назойливость. Он, конечно, вез с собой голубой бриллиант, который она чрезвычайно ценила. Но его можно отправить с курьером, его можно передать через дипломатическое представительство. Если он привезет его лично, это можно расценить как исключительно мелочное требование благодарности, обреченное по сути своей на неудачу.

Возможно, Блейн прав в том, что Диана уже не привязана (или никогда и не связывалась) с Ягелло. Стивен на это надеялся - он хорошо относился к молодому красавцу и не находил удовольствия в предстоящей встрече - кровавой, как того требовал обычай. Но это не значит, что она не связалась с каким-то другим мужчиной - может, более бедным, более сдержанным, менее публичным. Диана - страстное существо, если она привязывалась к кому-то, то со всей страстью.

Стивен знал, что в их отношениях сильные чувства проявлял только он. Со стороны Дианы было определенное дружелюбие, привязанность, но не страсть. Разве что страстная обида по поводу его предполагаемого бесплодия, но не более.

Обширные и важные области разума Дианы оставались для Мэтьюрина столь же незнакомыми, как и его - для нее. Одно он знал точно: ее любовь к роскошной, дорогостоящей жизни оставалась гораздо больше теоретической, нежели практической. Конечно, она ненавидела стеснения и ограничения - но еще больше ненавидела, когда ею командуют. Может, она и любит беззаботную экстравагантность, но мало что захочет получить таким путем, и уж точно ничего против собственных влечений. Она ничто так не ценила, как независимость. И для нее не было ничего важнее свободы.

Что он мог предложить взамен очень малой части всего этого, хотя бы за видимость очень малой части всего этого? Конечно же, деньги, но в этом контексте они мало что значили. Поцелуй без любви - не поцелуй. Что еще он мог предложить? Десять тысяч в год и олений заповедник, по крайней мере, потенциальный олений заповедник. Но никакими потугами воображения его нельзя причислить к достойным мужьям. Или хотя бы к терпимым. Он плохой собеседник, и в нем нет ни капли очарования. Он ее публично и очень глубоко оскорбил, ну, или так думала она и ее друзья; в конечном счете это одно и то же.

Чем больше он размышлял, покачиваясь на морских волнах, пока "Леопард" нес его в сторону Швеции, тем больше убеждался, что его предчувствие имело прочные основания и путешествие окажется исключительно болезненным провалом. В то же время, он заметил, что безрассудная часть его так рвалась к успеху, что тело заболело, охваченное оцепенением, и ему стало трудно дышать. Стивен сел в койке, сжал руки и покачался туда-сюда, после чего, вопреки здравому смыслу, решительности и силе духа, открыл рундук, схватился за бутылку и повторил свою ночную порцию.

Проснулся он не из опиумного сна (сейчас настойка уже слабо подействовала бы даже на ребенка), а в необычном состоянии психического истощения. И все же он оставался столь оцепенелым, будто его напичкали опийным маком, мандрагорой и напитком забвения одновременно. Не сразу он понял, что стюард кричит: "Поднимайтесь, сэр. Мы тонем".

Моряк повторил слова, тряся подвеску койки, и Стивен узнал равномерный глухой скрежет внизу - судно село на мель, но билось не о камни, а о песок:
- Тонем? - спросил он, вставая.

- Да нет, сэр. Это я вас так шутя попытался поднять и разбудить. Но этот проклятый старый мелкий урод загнал нас на хвост банки Грэб. Мистер Роук отправляется на берег за помощью. Капитан думает, что пассажирам лучше отправиться с ним, на случай если судно развалится на кусочки.

- Спасибо, стюард, - поблагодарил Стивен, вставая и завязывая шейный платок (а больше он ничего и не снимал) и запирая рундук. - Будь добр, отдай это какому-нибудь матросу, - он протянул стюарду крону, - чтобы он надежно закрепил мой багаж в шлюпке. И если принесешь мне на палубу кофе, то я буду очень благодарен.

На палубе его встретил слабый серый дневной свет - морось, но безветрие, а судно меньше билось о мель, закрепившись на ней с отливом. Боцман прижал лоцмана к поручням, и капитан в перерывах между руганью хлестал его линьком. Остальные члены экипажа спокойно спускали шлюпку за борт, не обращая внимания на вопли лоцмана. Земли не было видно - вообще ничего, кроме желтовато-серой мороси над желтовато-серым морем, но команда выглядела уверенной в отношении их местонахождения. Особой паники не чувствовалось.

Шлюпка, спущенная и заполненная, оказалась с течью. Не прошло и пяти минут, как вода залила им ступни.
- Отливай, - крикнул мистер Роук Стивену. И повторил громче: - Отливай, кому говорят.

Дружелюбный юный помощник штурмана, которого Стивен раньше не видел, наклонился над ним и немного поработал ручной помпой. В Мантоне они будут до прилива, заверил он, и если Стивен хочет остановиться в комфортабельной гостинице, то он рекомендует "Фиверз" своей тетушки. В людом случае, вряд ли они задержатся надолго. Они всего лишь сорвали руль и потеряли часть фальшкиля, но Джо Харрис из Мантона отбуксирует их и приведет в порядок, как только "Леопард" снимется с мели. Пассажиров на берег отправили только из-за страховки. Стивену бояться не нужно.

- Отливай! - прикрикнул мистер Роук.

- Вот и Мантон прямо по курсу, - заметил молодой человек, когда Стивен более-менее очистил шлюпку. Впереди виднелся многообещающий пейзаж восточной Англии - совершенно плоское смешение стихий: пришедшие в упадок волнорезы, полоса осушки, слабо освещенные плавни и смешанный запах болотного газа и водорослей.

- Вы знаете преподобного мистера Хита? - поинтересовался Стивен.

- Отца Хита? Конечно, его все знают. Мы все ему носим разные редкости, вроде морского ребенка или сельдяного короля.

Мистер Роук приподнялся, удерживая равновесие.
- Сэр, - прокричал он очень громко, - если вы к чертям не начнете отливать, поменяйтесь со мной местами и я займусь этим сам.

В гостиной на втором этаже "Головы Уильяма" в Шелмерстоне Софи читала вслух:
- Хлеб в мешках, двадцать одна тысяча двести двадцать шесть фунтов, он же в бочках, тринадцать тысяч четыреста сорок фунтов. Мука хлебная в бочках, девять тысяч фунтов. Пиво в больших бочках, тысяча двести галлонов. Крепкое спиртное, тысяча шестьсот галлонов. Говядина, четыре тысячи порций. Мука вместо говядины, в малых бочках, тысяча четыреста фунтов. Нутряное сало, восемьсот фунтов. Изюм, две с половиной тысячи фунтов. Горох в больших бочках, сто восемьдесят семь бушелей. Овсянка, десять бушелей. Пшеница, сто двадцать бушелей. Масло, сто двадцать галлонов. Сахар, полторы тысячи фунтов. Уксус, пятьсот галлонов. Кислая капуста, семь тысяч восемьсот шестьдесят фунтов. Солод в больших бочках, сорок бушелей. Соль, двадцать бушелей. Свинина, шесть тысяч порций. Горчичное семя, сто шестьдесят фунтов. Сгущенный сок лайма, десять бочонков. Выпаренный лимонный сок, пятнадцать бочонков. Цены на листе бумаги рядом с чернильницей. Я сложила все суммы, кроме двух последних, которые доктор Мэтьюрин уже оплатил. Возможно, стоит сравнить результаты.

Пока мистер Стэндиш, новый и неопытный казначей "Сюрприза", умножал и делил, София смотрела в окно на залитую светом бухту.

"Сюрприз" стоял пришвартованным около верфи Болтера, принимая огромное количество припасов - тех, что записаны в лежащих на столе бумагах. Фрегат выглядел не лучшим образом, с настежь распахнутыми люками и спускающимися вглубь подъемными воротами. Глупо класть последний слой краски до того, как закончат погрузку. Но глаз моряка заметил бы новый манильский такелаж, которому позавидует любой корабль его величества, не говоря уж о сиянии позолоты на носовой фигуре и завитке под ней.

За время своей долгой службы корабль звался и "Юните", и "Реталиэйшен", и "Ретрибьюшен". Довольно сердитая скульптура на носу более-менее подходила под все эти имена. Но сейчас какой-то самородок изогнул ей брови и сделал губы поджатыми - само воплощение сюрприза, приятного сюрприза, с золотыми локонами и впечатляющей грудью.

Увидела Софи и проносящихся внизу своих детей, а еще отчетливее услышала. Никто бы не назвал их воспитанными - росли они в основном в окружении громкоголосых, не стесняющихся в выражениях восторженных моряков. Но теперь им на некоторое время дали свободу в окружении целой толпы души в них не чающих приватиров. Напичканные сладостями, одаренные ножиками, ручными попугаями и цанцами [*] из далеких земель, они вот-вот совсем испортятся.

Формально за них отвечали Бонден и Киллик, но, нагруженные парадной одеждой Джека (Обри ждали на обед у адмирала Рассела), оба совсем отстали. В ответ на их все более грозные окрики две девочки остановились и залезли на низкую стенку пристани. Их маленький братец с примечательной точностью толкнул обеих, так что они добрых четыре фута пролетели вниз на берег.

Он рванул к кораблю так быстро, как только позволяли короткие ноги, а девочек вытащили из обнажившегося при отливе галечника три местных женщины, отряхнули, успокоили и очень любезно заштопали одежду - у Шарлотты порвался передник. Им также строго объяснили, что нельзя кричать вдогонку брату "козел, увалень и сукин сын", потому что их маме такое не понравится.

Маме это не нравилось, и не нравилось бы еще больше, если бы она не знала - дети могли переходить с одной манеры речи к другой без запинки. Но все же она повернулась к миссис Мартин, которая штопала чулки мужа, и пожаловалась:
- Дорогая миссис Мартин. Когда корабль выйдет в море, это разобьет мне сердце. Но если дети останусь здесь подольше, то боюсь, станут совершенно дикарями.

- Два дня им не навредят, - успокоила ее миссис Мартин. - И как я понимаю, осталось именно два дня.

- Боюсь, так оно и есть. Кислую капусту обещали привезти завтра, мистер Стэндиш?

- Да, мэм, и я уверен, что привезут, - отозвался казначей, все еще суммируя.

Она вздохнула. Конечно, она сожалела, очень сильно сожалела о разлуке с мужем. Она этого ждала, понимала неизбежность и одно время даже от всего сердца молилась, но все же от такой перспективы пала духом. Но какая-то очень малая часть этого уныния оказалась связанной с отъездом из Шелмерстона.

Софи жила очень тихо и уединенно. Хотя она дважды бывала в Бате, дважды в Лондоне и несколько раз в Брайтоне, Шелмерстон оказался непохожим ни на что виденное или воображаемое. Городок и впрямь оказался самым близким подобием пиратского логова на Карибах, которое могла бы увидеть английская сельская леди, особенно потому, что с момента ее приезда ярко сияло солнце.

И в этом логове обитали самые вежливые пираты. Она могла ходить где хочет, ей улыбались и салютовали, пока она бродила и исследовала узкие, засыпанные песком улочки без малейших опасений. Она все-таки жена самого почитаемого, самого уважаемого человека в порту - капитана этого легендарного золотого прииска, "Сюрприза".

Шлюхи и полушлюхи поразили ее поначалу - хотя она и замечала иногда потаскуху-другую в Портсмуте, но в жизни не видела их в таком количестве - значительная часть населения, к которой относились спокойно. Среди них нашлось несколько мерзких старых кляч, но в целом они оказались юными, симпатичными, ярко одетыми и веселыми. Они пели, смеялись и много веселились, особенно когда танцевали по вечерам.

Они изумляли Софи, а поскольку она несколько раз открыто и искренне поблагодарила их за доброту к детям, то они не злились на ее добродетель. Город и в самом деле ее восхищал. Всегда что-нибудь происходило, и если бы она не взялась помочь юному мистеру Стэндишу с бухгалтерией, то вряд ли бы отошла от широкого эркера, из которого виднелась вся набережная, верфи, движение судов и вся бухта. Словно королевская ложа в бесконечном спектакле.

Главным событием вечера стало явление кареты "Уильямса". Экипаж изначально предназначался для испанского генерал-капитана Гватемалы, его щедро украсили, дабы произвести впечатление на аборигенов тех краев. Но шелмерстонский приватир захватил его в качестве трофея во время Семилетней войны и лет пятьдесят назад отдал хозяину гостиницы в счет погашения долга.

Создатели экипажа рассчитывали на шесть или восемь мулов, но сейчас, в тех редких случаях когда каретой пользовались, ее тянули четыре удивленных фермерских лошади из Старого Шелмерстона. Прямо сейчас, протащившись под аркой конного двора, они рассудительной рысью шли в сторону верфи Болтера в сопровождении городской ребятни, восторженно вопившей по обеим сторонам. Софи поспешила наверх, чтобы надеть платье из муслина с цветочным узором.

Грядущее восстановление Джека Обри в списках уже некоторое время было на флоте секретом Полишинеля. Джек больше не отклонял приглашения - наоборот, развлекал огромные собрания старых друзей, до предела напрягая ресурсы гостиницы, и с удовольствием ждал обеда у адмирала Расселла.
- Сожалею лишь об одном, - признался он, пока карета катилась по мощеной дороге за Аллакомбом, - что Стивен не с нами. Адмирал пригласил нового главного врача флота. Они бы замечательно сошлись.

- Бедный наш Стивен, - покачала головой Софи. - Думаю, он уже в Швеции.

- Думаю, да, если путешествие оказалось удачным.

Они мрачно посмотрели друг на друга и больше ни слова не сказали, пока экипаж не повернул к воротам адмирала.

Путешествие Стивена оказалось неудачным. На самом деле к этому времени он и на тридцать миль не продвинулся в сторону Стокгольма. Даже к тому моменту, когда "Сюрприз" через два дня вышел в море, "Леопард" с новым рулем и фальшкилем едва потерял из виду церковь в Мантоне.

После нескольких дней ожидания особого смысла ехать на север по суше уже не было - пакетбот так не догонишь. Так что он остался в городе, поселившись в "Физерс" и проводя большую часть времени со своим другом отцом Хитом. Как Стивен сам себе признавался, он не возражал против того, чтобы его задержало кораблекрушение, Божья воля или что угодно вне его власти. К тому же он с радостью поближе познакомился с турухтанами.

Он их довольно часто видел пролетающими над заливами Средиземного моря во время миграции - довольно скучные птицы. Но сейчас Хит день за днем показывал ему из своих укрытий для наблюдения за птицами десятки и даже сотни самцов турухтанов во всем великолепии брачного оперения - танцующих, трепещущих и дерущихся друг с другом, демонстрируя исключительное разнообразие выкрутасов в ритуальных поединках в очевидном состоянии неугасимого сексуального возбуждения.

- Могучий инстинкт, Мэтьюрин, мне кажется, - прокомментировал мистер Хит.

- Действительно могучий, сэр. Очень могучий.

Инстинкт самок, пусть, разумеется, и не такой зрелищный, возможно, оказался еще сильнее. Несмотря на полное пренебрежение со стороны самцов, усилия хищников (чья жизнь зависит от собственной эффективности) и временами совершенно отвратительной погоды, Стивен и Хит увидели, как три храбрых птицы вывели всю кладку, в то время как у четвертой птенцы начали проклевываться, как раз когда прибежал посыльный (мальчишка из хора) и сообщил, что "Леопард" выходит с верфи.

"Леопардовцы" несколько улучшили манеры при дальнейшем знакомстве. Частично потому, что после того как судно отбуксировали из гавани, славный брамсельный ветер наполнил паруса и понес его со скоростью в шесть и даже семь узлов - прекрасный ход в нынешнем состоянии. Даже у угрюмого мистера Роука улучшилось настроение. Частично потому, что моряк-инвалид, некогда матрос на "Боадицее", а теперь работник верфи в Мантоне, узнал доктора Мэтьюрина. В то же самое время широкий кусок парусины, прибитый к его рундуку с временным указанием "С.Мэтьюрин, пассажир до Стокгольма", слетел, когда багаж снова поднимали на борт. При этом обнажился список кораблей, на которых он служил, написанный по обычаю флота спереди и перечеркнутый ярко-красной чертой после каждого назначения.

Стивен замечал, что мореплаватели, в целом довольно доверчивый и неосведомленный о большом мире народ, в самый неподходящий момент обычно оказывались проницательными, подозрительными и опасливыми. Но такое независимое двойное свидетельство оказалось неопровержимым, и во время обеда в первый день плавания мистер Роук после всеобщего молчания поинтересовался:
- Так кажется, вы были "леопардовцем", сэр?

- Именно так.

- А почему вы нам об этом не сказали, когда поднялись на борт?

- Вы не спрашивали.

- Он не хотел хвастаться, - заметил казначей.

Эту мысль они обдумали, а потом хирург уточнил:
- Вы, должно быть, доктор Мэтьюрин, автор трактата "О болезнях моряков".

Стивен кивнул. Казначей вздохнул, покачал головой и заметил, что в этом вся суть Комитета. Дают письменное распоряжение "Примите такого-то на борт до Стокгольма, снабжение только продовольствием", и ни слова о его достоинствах. Будь мистер Агамемноном или Навуходоносором, они бы так и не узнали:
- Мы думали, что вы обычный предприниматель, отправляетесь на Балтику по делам, как эти господа, - указал он на торговцев, уставившихся в грязную скатерть.

- Рискну предположить, что судно все еще было боевым кораблем, когда вы на нем служили? - спросил Роук.

- Последнее плавание как пятидесятипушечного корабля. "Леопард" потопил "Ваакзамхейд", голландский семидесятичетырехпушечник, в высоких южных широтах. Не слишком известный бой - в тех водах не остается ни обломков, ни пленных. Кажется, о нем и официального объявления не было.

- Расскажите же нам об этом, доктор, будьте добры! - попросил Роук, его лицо засияло светом отраженной славы, а другие моряки придвинули стулья поближе. - Как пятидесятипушечный корабль потопил семидесятичетырехпушечник!

- Вы должны понимать, что я провел весь бой внизу, и хотя слышал орудийную стрельбу, но ничего не видел. Поведать могу только то, о чем мне рассказали участники боя.
Все равно. Собравшиеся слушали жадно, выпрашивая точные детали, прося повторить отдельные эпизоды так, чтобы полностью их понять. "Леопард", хотя и далекий от времен своей славы, все еще оставался их судном. В этом заключался смысл. Они вежливо слушали рассказ о последних подвигах Джека Обри и тоже негодовали по поводу плохого обращения с ним, но все это будто в другом измерении и очень далеко. Значение имел только "Леопард", только "Леопард" оставался реальным.

Следующие несколько дней Стивен рассказывал эту историю или отдельные эпизоды из нее снова и снова. Иногда в капитанской каюте, куда его приглашали на обед и где он мог точно указать места установки ретирадных пушек (следы от колес все еще виднелись). Иногда на квартердеке, и слушатели сразу его поправляли, если он менял эпитеты или порядок. И все это время ветер держался, неся их на норд-норд-ост так быстро, как стоило пожелать. Быстрее, чем Стивен на самом деле желал. С дрогнувшим сердцем он заметил первых северных птиц - гаг над Скагерраком.

Мягко задувший с веста ветер провел их через Каттегат и Бельт. Ни одной задержки, пока сломавшаяся фор-стеньга не задержала их немного к норду от Готланда. С этого момента продвижение стало медленным, и они лишились надежды на отличное плавание. Как результат - масса проклятий и раздражения. Но для Стивена путешествие не могло оказаться слишком медленным. Часы медлительности принесли облегчение от постоянного растущего напряжения.

Но невзирая на все это, когда утром в четверг показался "Сюрприз", Стивен сразу перешел на борт фрегата.

На палубу он поднялся необычно рано, плохо выспавшись и не выдержав клоунского чихания в кают-компании. Его коллега, нынешний хирург "Леопарда", неплохой в целом молодой человек, вбил себе в голову, что очень забавно усиливать звук чихания. Это переросло в привычку, и каждый раз, когда он поднимал такой шум (довольно часто), он обычно глазел по сторонам, чтобы разделить веселье.

Стивен рано поднялся на палубу и застал капитана и большинство офицеров, раздраженно уставившихся на судно с наветренной стороны, полностью видимое на правой раковине.

- У него нет флотского вымпела, - заявил капитан. - Он не может быть военным кораблем.

- Да. Это наверняка приватир, причем американский, - согласился штурман.

- Если бы вы только починили стеньгу вчера вечером, мы могли бы дойти до Вестервика. А сейчас шансов нет - посмотрите, какие он поднимает буруны.

И впрямь первоклассные буруны - под брамселями и наветренными лиселями он развивал больше десяти узлов, отбрасывая носом пенящуюся воду широко в стороны.

Во время взаимных препираний (штурман, естественно, вернул сполна капитанские придирки) приятный молодой помощник штурмана по имени Фрэнсис позаимствовал у Роука подзорную трубу. Он долго и внимательно вглядывался, а потом с огорченным видом передал трубу Стивену.

- Успокойтесь, мистер Фрэнсис, - посоветовал Стивен, трижды все перепроверив. - Это "Сюрприз" под командованием мистера Обри. Он должен встретить меня в Стокгольме. Капитан Уорлидж, могу ли я попросить вас лечь в дрейф и поднять флаг, дабы показать наше желание связаться с ними? Фрегат доставит меня в Стокгольм, сэкономив массу времени.

Как самый старший "леопардовец" из всех, Мэтьюрин приобрел огромный авторитет на судне. Говорил он с потрясающей уверенностью, а альтернатива казалась столь бессмысленной, что Уорлидж заверил - он всегда рад помочь офицеру его величества, и "Леопард" убрал грот-марсель.

От взгляда на лицо нового члена парламента от Милпорта у каждого поднялось бы настроение. Не то чтобы Джек Обри торжествовал или очевидно радовался (после того как они подошли к "Леопарду" оно скорее омрачилось на некоторое время), но жизнь сияла в нем, восстановилась гармония. Почти пропала та странная, паралитическая омертвелость, которая овладела им в последние месяцы. Лицо его было по своей природе веселым, пока с него не смело всю радость, славное румяное лицо, чьи черты сформировали смех и улыбки. Оно снова стало прежним, как минимум столь же румяным, и его освещали будто бы еще более ярко-синие глаза.

Стивен почувствовал, что его грусть и отчаяние ослабевают и почти исчезают, пока они говорили и говорили о невероятно достойном поступке кузена Эдварда Нортона и о Палате общин. Здесь они сошлись во мнении, что для Джека будет мудро молчать, кроме вопросов о делах флота, в которых он полностью уверен, и в целом, но не безоговорочно, поддерживать Кабинет, или по крайней мере лорда Мелвилла.

Потом, выслушав довольно подробный отчет о том, как "Леопард" сел на мель, Джек вместе с Пуллингсом и Мартином показали Стивену новый манильский такелаж и слегка больший наклон фок-мачты:
- Думаю, на сажень мы скорость увеличили, - поделился Джек.

- Действительно, "Сюрприз" мчится будто лошадь быстрой крупной рысью, - согласился Стивен, глядя за борт на то, как море в своем быстром плавном беге периодически обнажает медную обшивку на миделе. С этими словами пришло осознание - каждый час миль на десять приближал его к Стокгольму, и завтра он наверняка уже окажется на берегу.

- Я бы не стал доверять ветру, - заметил Пуллингс. - Он меняет направление всю вахту. Думаю, лисели уберем еще до восьми склянок.

Зрелище быстрого бега вперед к будущему заполонило ум Стивена во время обеда. К тому моменту как они сказали все, что только можно, про парламент, Эшгроу, Вулкомб, детей, Филипа Обри и новые железные водяные баки "Сюрприза", мысли доктора унеслись прочь. Несмотря на глубочайшее удовлетворение при виде ожившего Джека Обри с другой стороны стола, в нем снова росла тревога.

Джек, конечно же, знал, зачем Стивен отправился на Балтику. К концу обеда он заметил, что его друг выглядит мучительно больным и лет на десять старше. Но в эти дела он вряд ли стал бы вмешиваться без спроса. После долгой, неуклюжей паузы (совершенно непривычной среди друзей) ему пришло в голову, что не стоит возвращаться к своим делам, он и так слишком эгоцентричный и невнимательный.

Так что он потребовал еще кофейник и завел разговор о Стэндише и музыке:
- Я рад сообщить, что после нашей последней встречи корабль обзавелся казначеем. Он совершенно неопытный, ни разу не выходил в море, и Софии пришлось ему помогать с расчетами, но зато благовоспитанный, друг Мартина и замечательный скрипач.

Стэндиш происходил из флотской семьи, хотя и не выдающейся - его отец умер лейтенантом. Всю жизнь он хотел отправиться в плавание, но друзья категорически возражали. Из почтения к их желаниям он начал готовиться к церковному служению, в чем ему мог помочь кузен. Во время учебы он, однако, больше интересовался классической литературой и лодочными прогулками, чем теологией. Ему не пришло в голову внимательно прочитать "Тридцать девять статей" [*] до того, как пришлось под ними подписаться.

Стэндиш с величайшей тревогой обнаружил, что по совести не может этого сделать. А без подписания Статей нельзя стать священником. В таких обстоятельствах он имел возможность отправиться в море - чего он на самом деле хотел. Но в его возрасте уже слишком поздно дебютировать на квартердеке боевого корабля.

Единственной дорогой во флот оставалась должность казначея. Несмотря на неопытность (большинство казначеев начинали как секретари капитанов) старый сослуживец отца мог бы использовать свое влияние в адмиралтейском совете для назначения на такую должность. Но казначей даже на корабле шестого ранга должен внести подтверждаемое обязательство на четыреста фунтов. Не посчитавшийся с желаниями семьи Стэндиш не мог набрать и четырехсот пенсов.

- Я подумал, что мы можем пренебречь обязательством в пользу скрипки, - объяснил Джек. - Уверяю тебя, слух у него удивительный, и струн он касается крайне деликатно - не приторно, но и не сухо, если ты меня понимаешь. Поскольку Мартин довольно неплохо пиликает на своем альте, мне пришло в голову, что можно попробовать сыграть квартетом. Что ты думаешь о чаше пунша, которую предложим разделить и ему? Позовем и Тома, и Мартина.

- Буду рад познакомиться с этим джентльменом, - заверил Стивен. - Но я очень давно не дотрагивался до виолончели. Сначала нужно перекинуться с ней несколькими словами.

Он ушел в свою каюту и после взвизгов и кряхтения настройки очень мягко сыграл несколько тактов, после чего позвал Джека:
- Узнаешь?

- Конечно. Финал "Фигаро", прекрасная вещица.

- Напеть ее правильно не могу, а вот со смычком получается лучше.
Потом он закрыл дверь, и несколько мгновений спустя кормовая часть корабля, обычно тихая при попутном ветре и умеренном волнении, наполнилась величественным, громогласным "Dies Irae" [*], перепугавшим квартердек.

Позже, гораздо позже, после пунша, представлений и долгих разговоров, каюта снова запела. На этот раз без пугающего осознания греховности - тише, мягче. Все четверо робко пробирались сквозь концерт в ре-мажоре Моцарта.

Этой ночью Стивен лег очень поздно. Глаза его покраснели и слезились от усилий, требуемых для следования за плохо знакомыми нотами при свете лампы, но разум чудесным образом освежился. Так что когда к нему пришел благословенный сон, Стивен проваливался в него все глубже и глубже, погрузившись в мир невероятно яркого сновидения и ни разу не проснулся, пока не услышал голос Джека:
- Прости, что разбудил, Стивен, но ветер сместился на девять румбов, и я не могу зайти в Стокгольм. У борта ждет лоцманский вельбот, он может доставить тебя на берег. Или отправляйся со мной в Ригу, а сюда заглянем на обратном пути. Что предпочитаешь?

- Вельбот, с твоего позволения.

- Отлично. Скажу Падину, чтобы принес горячей воды.

В ожидании Стивен поправил бритву. Но когда все было готово, он обнаружил - его руки слишком сильно тряслись, чтобы побриться. "Какой же я дурачок, ну и ну", - пробормотал он, и чтобы собраться с силами, потянулся за настойкой.

Он выронил бутыль до того, как успел налить хотя бы каплю в бокал. Каюту заполнил запах бренди, не лауданума. Стивен на секунду уставился на осколки, замечая несоответствие, но не имея ни времени, ни душевных сил его разрешить. Спустившись вниз и достав большую бутыль и маленькую фляжку, он мог бы возместить утраченное. "К дьяволу, - отверг он эту мысль. - Пополню запас в Стокгольме, а побреюсь у парикмахера".

- Вот и ты, Стивен, - тревожно глянул на него Джек. - Долго тебе придется пройти, я боюсь. Ты Падина с собой не берешь?
Стивен покачал головой.
- Я просто хотел сказать, прежде чем ты поднимешься на палубу... просто хотел сказать - передай кузине Диане нашу любовь.

- Спасибо, Джек. Не забуду.
Они поднялись по трапу.

- Ветер не вечен, - заверил Джек, спуская Стивена вниз, где Бонден и Плейс аккуратно посадили его в шлюпку. - Глазом моргнуть не успеешь, как мы вернемся из Риги.

Глава девятая

Хотя "Сюрприз" продвинулся вперед, насколько сумел среди бесчисленных островков, лоцманскому вельботу пришлось все же проделать долгий путь, прежде чем высадить Стивена на каменной пристани в самом центре города.

После восхода солнца день стал свежим и ярким. Ветер, хоть и переменчивый, полнился жизнью. Когда Стивен добрался до берега, то почти полностью отстранился от другого мира - мира своего сна, с его невероятной красотой и потенциальной опасностью, неясной угрозой близящейся беды.

Лоцман - серьезный, респектабельный человек, свободно говорящий по-английски, доставил его в серьезную, респектабельную гостиницу, где также свободно говорили по-английски. Стивен заказал себе кофе и сдобы, и, взбодрившись, отправился на встречу с корреспондентом своего банкира. Последний принял его с почтительностью, которую Мэтьюрин уже начинал воспринимать как должное (ну, или, по крайней мере, перестал ей изумляться), снабдил его шведскими деньгами и посоветовал лучшего аптекаря в городе: "Ученый человек, энциклопедических знаний, ученик самого великого Линнея. До его заведения едва ли сотня ярдов, доктору Мэтьюрину нужно всего лишь два раза повернуть направо, и он уже там".

Доктор Мэтьюрин дважды повернул направо и действительно обнаружил аптеку. Ошибиться было сложно - витрину заполняли не только обыденные бутылки с зелеными, красными и синими жидкостями, прозрачными и сверкающими, и пучки сушеных трав, но и разнообразные заспиртованные уродцы и необычные животные, вместе со скелетами - в том числе трубкозуб.

Стивен зашел внутрь. На первый взгляд аптека пустовала, и он начал внимательно разглядывать эмбрион кенгуру - даже потянулся, чтобы повернуть склянку, когда из-за конторки вышел очень низенький человек и спросил, что ему нужно, резким, подходящим скорее троллю голосом.

Стивен счел, что энциклопедические знания ни английский, ни французский не включают, поэтому спросил на латыни:
- Мне хотелось бы приобрести лауданум, если позволите, умеренно компактную бутыль.
Аптекарь ответил "Разумеется" уже гораздо более благосклонно. Пока он готовил настойку, Стивен поинтересовался:
- Скажите пожалуйста, а трубкозуб в витрине продается?

- Нет, сэр. Он из моей собственной коллекции. - Аптекарь задумался. - Я вижу, вы узнали животное.

- Я как-то раз близко познакомился с трубкозубом. Чрезвычайно привязчивое существо, хотя и робкое. Было это на мысе Доброй Надежды. И видел принадлежащий месье Кювье скелет в Париже.

- Ох, сэр, вижу вы великий путешественник, - произнес аптекарь, схватив бутыль обеими руками и подняв ее на уровень головы.

- Я флотский хирург. Моя профессия позволила побывать во многих частях света.

- Всегда мечтал путешествовать, но привязан к аптеке. Однако я поощряю моряков к тому, чтобы они приносили мне попадающиеся им в руки редкости, и подряжаю помощников хирургов посмышленнее находить для меня образцы растений и заморские лекарства, любопытные чаи, настои и так далее. Так что я путешествую опосредованно.

- Может статься, что вы путешествуете в лучших условиях. Пока не испытаете на себе, не оцените преследующие натуралиста на военном корабле огорчения. Как только начнешь разбираться, скажем, в термитах, как ему говорят - ветер переменился или отлив подходящий, и он должен подняться на борт, иначе его гарантированно оставят за кормой. Был я как-то в Новой Голландии и видел вот этих существ, - Стивен указал на кенгуру, - резвящихся на травянистой равнине. Но позволили ли мне подобраться к ним верхом или хотя бы одолжили подзорную трубу? Нет, сэр. Мне заявили, что если меня не будет на борту через десять минут, то за мной пошлют отряд морпехов.

А у вас, сэр, сотня глаз и единственное неудобство - ваше тело физически в одном месте, пока разум странствует за морями. У вас примечательная коллекция.

- Вот настоящий галаадский бальзам, - показал аптекарь. - Вот шерсть саламандры, а это черная мандрагора с Камчатки.
Он показал еще много диковинок, в основном медицинского характера, и чуть позже Стивен поинтересовался:
- А не привозил ли вам кто-нибудь из ваших молодых людей листья коки, или куки, из Перу?

- Да. Вон мешочек за ромашкой. Говорят, они избавляют от застоя телесных жидкостей и заглушают голод.

- Будьте добры завернуть мне фунт. И наконец, можете ли мне рассказать, где находится округ Кристенберг? Хотел бы пройтись туда, если это недалеко.

- И часа не займет. Сейчас нарисую вам карту. Вот тут болото, заросшее желтым ирисом, а на его берегу, сразу за ним, около моста увидите гнездо лебедя-шипуна.

- Я хочу найти дом под названием "Конингсби".

- Он вот здесь, я поставил крестик.

Стивен намеревался определить место, где живет Диана, и получить представление об окружающей местности. Потом он хотел вернуться в гостиницу, позвать парикмахера, сменить сорочку (он взял с собой три, запасной шейный платок и жилет), пообедать и послать сообщение с просьбой о визите. Он не собирался показываться у ее дверей без предупреждения.

Стивен пересек все необходимые мосты, прошел, внимательно осмотрев, мимо больницы Серафимов. Дома стали попадаться все реже, он шел по широкой дороге между полей, по сельской слегка холмистой местности, в основном пастбищам с лесами, приятной зелени. Скромные фермы, несколько коттеджей, тут и там - большие дома среди деревьев. С удовлетворением Стивен заметил, что вороны все серые, как в Ирландии.

Дорога, пусть широкая и ухоженная, оказалась не особо оживленной - два экипажа, редкая бричка да фермерская повозка, может, с полдюжины всадников и несколько пешеходов. Они все приветствовали Стивена, проходя мимо, и он, под впечатлением от зелени и ворон, отвечал по-ирландски: "Господь, Мария и Патрик с вами".

Не особо много движения на большой дороге и еще меньше - на узкой сельской дорожке справа, на которую Стивен свернул, еще раз взглянув на карту аптекаря. Она вела сквозь луга, огороженные ветхими заборами из жердей, будто они все принадлежали к одному большому, но запущенному поместью. Впечатление усиливала периодически видневшаяся на юге длинная садовая стена.

Мэтьюрин нашел заболоченные ирисовые поля и даже разглядел лебедя на гнезде, когда услышал стук копыт впереди. Ольшаник скрадывал звук, но раздавался он близко. Очевидно, лошади везли экипаж неплохим быстрым аллюром. Стивен начал искать, куда бы убраться с проселка, еще более зажатого здесь канавами с каждой стороны - широкими канавами с насыпью и забором на дальней стороне.

Он выбрал самую узкую часть правой канавы, зубами ухватил узелок с вещами, перепрыгнул, ухватился за ограду и встал на насыпи. Когда экипаж приблизился, то оказался фаэтоном, запряженным парой гнедых. Через секунду сердце Стивена замерло - ими правила Диана.

- Мэтьюрин, храни тебя Господь! - воскликнула она, жестко осадив лошадей. - Ах, как я тебя рада видеть, дорогой!
Подбежал грум, чтобы взять лошадей под уздцы, и она спрыгнула на зеленую обочину.
- Прыгай, - позвала она, протягивая руку, - ты точно перемахнешь через канаву.
Когда Стивен приземлился, она его поймала, забрала узелок и расцеловала в обе щеки.

- Как я рада тебя видеть! Залезай, я отвезу тебя домой. Ты совсем не изменился, - продолжила она, посылая лошадей вперед.

- Зато ты изменилась, дорогая, - ответил Стивен довольно спокойно. - Цвет лица бесконечно улучшился, ты jeune fille en fleur [*].
Чистая правда - прохладный, сырой северный климат и шведская кухня сотворили чудеса с ее кожей. Ее особенная красота, черные волосы и темно-синие глаза, требовали исключительного цвета лица. И сейчас Диана расцвела, как никогда ранее.

Они доехали до ворот в поле, и она развернула фаэтон со своим обычным мастерством, правя в обратную сторону по проселку с захватывающей дух скоростью. В отдельных местах от колес до края дороги не оставалось и шести дюймов, а подседельная лошадь периодически взбрыкивала и дурила, требуя твердой руки и полного внимания, поэтому поддерживать разговор не получалось. Они снова проехали через ольшаник, на дорогу пошире. "На Стадхаген", - объяснила Диана. Доехали до открытых железных ворот, в которые лошади завернули сами.

Заросшая дорога делала несколько поворотов среди деревьев, а потом раздваивалась - один путь вел через парк к большому дому, довольно богатому, но безжизненному, почти все окна закрыты. -
Поместье графини Тессин, - объяснила Диана. - Бабушки Ягелло. А живу я там, - она указала кнутом на дальний конец парка, там Стивен увидел дом с башней, поменьше и гораздо старше. Скорее всего, дом для вдовы, но Стивен промолчал.

Фаэтон остановился. Грум соскочил и повел его.
- А этот человек что, финн? - поинтересовался Стивен.

- О нет, - улыбнулась Диана. - Лапландец Ягелло, ему где-то с десяток принадлежит.

- Они что, рабы?

- Нет, вряд ли. Крепостные, по-моему. Стивен, заходи же.

Открылась дверь. Высокая, сгобенная пожилая служанка сделала реверанс и улыбнулась. Диана что-то прокричала по-шведски ей в ухо и провела Стивена в холл.

Она открыла одну дверь, захлопнула ее со словами "Слишком убогая" и открыла другую. Она вела в приятную квадратную комнатку с пианино, книжными полками, большой керамической печью, парой кресел и кушеткой. За окном росла липа. Диана заняла одно из кресел и попросила:
- Сядь, где я могу тебя видеть, Стивен, на кушетку. Она нежно посмотрела на Мэтьюрина и продолжила: - Господи, как же я тебя давно не видела, о многом нужно поговорить, а я не знаю, с чего начать. - Последовала пауза. - А, скажу кое-что насчет Ягелло. Не то чтобы я обязана тебе что-то объяснять, Мэтьюрин, знаешь ли, но он сейчас приедет, и я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан перерезать ему глотку.

Бедный ягненок, это окажется слишком жестоким! Когда я ему сказала, что буду рада его защите во время пребывания в Швеции, я имела в виду именно это. Защиту от оскорблений, преследований или плохого обращения. Ничего больше, и об этом я сообщила ясно. Конечно же, я объяснила, что сама оплачу путешествие. Мне нужна была просто защита, а не сожитель. Он не поверил - даже когда выражал все возможное уважение, заверял в братских чувствах и так далее, то подмигивал, боюсь, как все мужчины.

Долгое время мне не удавалось его убедить в том, что я имею в виду именно то, что сказала. Но в конце концов ему пришлось отступить. Я объяснила, что усилия тщетны, я поклялась. что больше никогда в жизни не дам ни одному мужчине причинить мне боль. Не смотри так сокрушенно, Стивен, все давно уже кончилось, я тебе искренне говорю. Молю Господа, чтобы мы не оказались простаками и нам бы это помешало восторгаться друг другом. Но, как я уже сказала, Ягелло пришлось мне поверить. Мы снова друзья, хотя он пытается помешать мне летать на воздушных шарах.

Ему предстоит женитьба на приторно милой девушке, влюбленной до безумия. Не очень умной, зато из хорошей семьи и отличное приданое. Я помогла устроить помолвку, и его бабушка очень мной довольна - когда вспоминает об этом, далеко не всегда.

- Очень рад услышать это, дорогая моя Виллиерс... - начал было Стивен, но его прервал приход служанки.
Диана была вынуждена кричать ей так громко, как была способна, и, заметно охрипнув, объяснила:
- Ульрика говорит, что дома есть только яйца и копченый лосось. Я как раз собиралась за покупками, когда мы встретились. Она спрашивает, не желает ли господин вяленой лапландской оленины.

Ульрика внимательно следила за лицом Стивена. Увидев на нем выражение удовлетворенного согласия, она ушла, хихикая.

- Так, с Гедимином Ягелло мы разобрались. - продолжила Диана. - Кстати, когда они приедут, говорить придется по-французски, ее английский еще хуже. Давай начнем сначала - откуда ты приехал?

- Из Англии, на "Сюрпризе", с Джеком Обри.

- Он в Стокгольме?

- Он отправился в Ригу, но вернется через день-два. Он шлет тебе свою любовь, их любовь. Так он и сказал: "Передай нашу любовь кузине Диане".

- Дорогой наш Джек. Господи, как же нас с Ягелло взбесил этот чудовищный суд. Он постоянно в представительстве, у него есть вся английская пресса. Джек перенес суд очень тяжело?

- Чудовищно тяжело. В предпоследнем плавании, по пути к Азорским островам, ты бы его не узнала: холодный, неулыбчивый. Никакого личного контакта с новыми офицерами и матросами, очень мало со старыми. Он на них нагнал страх Господень. Как я заметил, на корабле играть роль долго не получится - экипаж быстро заметит фальшь. Но настоящие чувства они узнают, и в данном случае Джек их ужасал.

- Но именно там он захватил огромные трофеи. Разве это не улучшило его настроения?

- Он успокоился за Софию и детей - дела в Эшгроу, кажется, обстояли печально. Но призовые деньги, даже в таком количестве, суть дела не поменяли. А вот Сен-Мартен поменял.

- О да, да! Как мы радовались! Капитан Фэншо в представительстве сказал, что это самая удачная подобная операция за всю войну. Его же должны теперь восстановить?

- Думаю, могут. Тем более, что его кузен Нортон отдал ему место от Милпорта, карманного округа на западе.

- Теперь-то уж точно, с такой небольшой разницей голосов в парламенте. Как же я рада за них обоих. Я обожаю Софи!. Стивен, прости меня, но нужно присмотреть за олениной. У лапландца бывают трудности с Ульрикой. Он, видишь ли, не из этого дома - Ягелло мне его просто одолжил вместе с фаэтоном и лошадьми, чтобы возить бабушку в церковь и иногда в город. А со мной он ладит.

Оставшись один, Стивен стал размышлять. Одно время он считал, что Диана, наверное, летает на воздушном шаре просто для удовольствия, но сейчас казалось более вероятным, что изначальная его и Блейна мысль оказалась верной. Жила она пусть и не в мучительной бедности, но уж точно небогато. Его мысли мчались вперед, пытаясь обуздать невероятную спешку и возбуждение духа, чтобы он мог выработать убедительный, связный способ изъясниться. Он вынул из кармана аптекарский флакон и ломал восковую печать на пробке, когда Диана вернулась с его свертком:
- Стивен, ты это оставил в экипаже. Пишан отнес его в кухню.

- Спасибо, - воскликнул он, пряча бутылку обратно. - Это листья коки, я их купил в Стокгольме.

- А для чего они нужны?

- Они снимают усталость, и, при правильном применении, чувствуешь себя умнее и даже остроумнее. Я тебе их посылал из Южной Америки.

- К несчастью, они не дошли. Мне хотелось бы почувствовать себя умнее и даже остроумнее.

- Мне очень жаль. Дела не идут как надо. Скажи, ты получила письмо, которое я отправил из Гибралтара перед южноамериканским плаванием? Я его передал с Эндрю Рэем, который ехал домой посуху.

- Господь свидетель, ты же не доверился этому чертову ничтожеству Рэю? Я его видела пару раз, когда он вернулся. Сказал, что видел тебя на Мальте. Вы вместе слушали музыку. Кажется, ты наслаждался водолазным колоколом и другими удовольствиями Валетты. Но ни о каком письме или сообщении он не сказал. Надеюсь, в нем не было ничего секретного.

- Ничего, что мог бы понять незнакомец, - заверил Стивен, вставая - пожилая дама открыла дверь.
Это оказалась графиня Тессин. Диана представила их друг другу на французском, добавив, что Стивен - друг Гедимина. Она его представила как месье Мэтьюрина-и-Доманова - совершенно правильно, но лицемерно. Можно было не волноваться - старая дама слегка смутилась и, узнав что Ягелло не ждут до обеда, ушла, хотя ее и просили остаться.

- Позвольте предложить вам руку, мэм? - спросил Стивен.

- Вы очень добры, сэр, очень любезны, но меня ждет Аксель. Он привык к моей походке.

- Если я когда-нибудь постарею, - призналась Диана за обедом, - то надеюсь, что смогу держать в уме изменения ценности денег.

- Немногим это дано.

- Нет, и графиня Тессин не из их числа. Изменения пугают ее до... не хочу сказать до скупости, она все-таки очень добрая. Но говорит, что вынуждена считать каждый пенни и уволила почти всех слуг. С меня берет чудовищно высокую арендную плату, а почти весь парк сдала под пастбище. Мне остался лишь маленький паршивый выгул. Я так надеялась разводить арабских лошадей, но здесь нет места. Стивен, почему ты не ешь? Есть у меня пара, прекрасную маленькую кобылку я тебе обязательно покажу после обеда, но будь у меня такой отличный луг, как у Джека Обри, я бы завела дюжину.

"Боюсь, мое волнение ее затронуло, - подумал Стивен. - Совершенно не в ее духе". Он заставил себя есть со всей видимостью аппетита, на которую его хватало, и слушал ее замечания об уроках английского. Мало места для предприятий подобного рода - очень много шведов и без того говорят по-английски. А еще об этом хозяине цирка, который немало платит за подъем на воздушном шаре. -
- Он хочет, чтобы в следующий раз я надела блестки, - пожаловалась Диана.

Стивен редко когда столь слабо контролировал эмоции и не мог вести вежливую беседу. Чувства давили все сильнее, и он благословил неловкое движение, которым Диана свалила на пол графин.

- Вина больше нет. - улыбнулась она. - Но по крайней мере, могу сварить тебе приличный кофе. Это все, что я умею по части домашнего хозяйства.

Кофе и правда оказался отличным. Пили они его на террасе с южной стороны дома. Арабская кобыла пришла посмотреть на них, приближаясь вежливыми робкими шажками, пока не удостоверилась в радушном приеме. Она встала, свесив голову через плечо Дианы и заглядывая ей в лицо огромными блестящими глазами.
- Она за мной следует, как собака. Когда может зайти в дом, то поднимается и спускается по лестнице. Единственная из всех известных мне лошадей, которую я рискнула бы взять с собой в корзину воздушного шара.

- Сомневаюсь, что когда-нибудь видел столь красивое и благосклонное создание, - признал Стивен. Красота лошади дополняла красоту Дианы, наполняя его сердце беспокойной радостью.

В стойлах они увидели еще одного коня.
- Всего лишь мерин, - заметила Диана.
Тщательно осмотрев конюшню, они пошли обратно в дом. Напряжение спало, и завязалась непринуждённая беседа: о кузенах Дианы, детях Софии, восстановлении "Грейпс", о благосостоянии миссис Броуд. В холле Стивен сказал:
- Дорогая, позволь тебя оставить? И можно я возьму бокал? Мне необходимо принять лекарство.

Присев, он отточенным движением большого пальца над горлышком бутылки отмерил дозу лауданума, подходящую случаю. Первый глоток крайне его поразил.
- Иисус, Мария и Иосиф! - сказал он. - Тролль, должно быть, использовал аквавит[*].
Однако вскоре он привык к новому вкусу, чью необычность списал на использование в настойке другого дистиллята. Выпив, он снял бриджи и не без боли содрал пластырь, которым прилепил к телу голубой бриллиант. Он протёр теплый камень, с вновь возникшим восхищением посмотрел на него и положил в карман жилета.

Уже спускаясь по лестнице, он почувствовал, что опиум начал действовать, и вошел в квадратную комнатку достаточно сосредоточенным, решив поставить свое счастье на один бросок.

Диана оглянулась с улыбкой.
- Нужно настроить пианино, - сказала она, стоя рядом с инструментом и наигрывая правой рукой короткие трели. - Ты не помнишь ту часть из Гуммеля, которую так усердно разучивала Софи много-много лет назад? Я вдруг вспомнила ее, но тут есть одна фальшивая нота, и она все портит.

- Иуда среди нот, - отозвался Стивен.
Его руки блуждали по клавишам, играя отрывки из Гуммеля и их вариации, импровизируя, а затем он заиграл арию прощения графини Альмавивы. Он не решался спеть ее, его голос звучал бы нелепо или фальшиво, а может, одновременно и так, и так, но, закрывая крышку пианино, он сказал:
- Диана, я пришел за прощением.

- Но дорогой, ты прощен. И уже давно. Я очень люблю тебя. Клянусь, в моем сердце нет ни злобы, ни обиды, ни враждебности.

- Я не совсем это имел ввиду, милая.

- О, по поводу всего остального, Стивен, наш брак с самого начала был нелепым. Мне никогда не стать твоей женой. Я нежно люблю тебя, но мы лишь раним друг друга, совершенно ужасная пара, оба, как кошки, сами по себе.

- Я прошу только позволения быть с тобой рядом. Я получил много призовых денег, унаследовал еще больше. Я лишь говорю, что ты могла бы получить место для своих арабских лошадей, стать хозяйкой половины Керрага в Килдэре, огромной территории английских пастбищ.

- Стивен, ты же знаешь, что я ответила Ягелло: я не буду зависеть ни от какого мужчины. Но если я и стану чьей-либо женой, так только твоей и ничьей больше. Я молю тебя принять этот ответ.

- Я не стану торопить тебя, дорогая, - сказал Стивен. Он стоял у окна, глядя на прекрасную зелень лип. Через несколько мгновений он повернулся со слегка искусственной улыбкой и произнес: - Можно я расскажу тебе необычайно яркий сон, которой приснился мне этим утром, Виллиерс? Он о воздушных шарах.

- О шарах, наполненных газом или горячим воздухом?

- Полагаю, газом, я бы запомнил пламя. В любом случае, я находился в корзине и плыл выше облаков, широкого пласта белых облаков, волнистых и невероятно выпуклых, но объединенных в единое целое подо мной. А сверху нависало удивительно чистое и очень темное голубое небо.

- Ох, да, да! - воскликнула Диана.

- Все эти мысли у меня от человека, который был наверху, сам-то я никогда не покидал земли. Но вот чего я не почерпнул из его рассказов, так это исключительной интенсификации жизни, осязаемой глубины вселенской тишины, и абсолютного осознания света и цвета этого другого мира - непохожесть, которая становилась сильнее из-за того, что через редкие просветы в облаках был виден наш мир, с его серебряными реками, протянувшимися очень-очень далеко внизу, и четкими линиями дорог.

Но со временем вместо них пришли камень и лед, лежащие даже еще ниже. И к моему восторгу примешалось необъяснимое чувство страха, такое огромное, как само небо. Это был не просто ужас от мысли о моем уничтожении, хуже. Скорее страх быть полностью потерянным, телом и душой.

- И чем все закончилось?

- Ничем. Джек проревел, что шлюпка у борта.

- У Ягелло вошло в привычку рассказывать мне печальные истории о людях, которых уносило все выше и выше, все дальше и дальше. Они погибали от голода и холода, их больше никто никогда не видел. Но я летаю только на газовом воздушном шаре со специальным клапаном - можно выпустить воздух и опуститься вниз. Еще у нас есть якорь на длинной веревке. Со мной всегда Густав - очень опытный и сильный, и мы далеко не улетаем.

- Дорогая Виллиерс, я не пытаюсь, упаси Боже, напугать тебя или отговорить. Все это мой сон, не лекция или притча. Я глубоко впечатлен, особенно глубиной чувства цвета - оболочка была ярко-красной - и поделился им с тобой в основном по этой причине, хотя Господь свидетель - мое описание прискорбно плоское, оно вовсе не затронуло сути. А частично, чтобы установить связь между тем, о чем мы говорили, и тем, о чем я собираюсь рассказать сейчас. Связь через символ полной независимости двух диалогов. Ты помнишь Д’Англара из Парижа, друга Ля Мота?

- Помню. - И отчужденное, несколько недоверчивое выражение лица сменилось любопытствующим.

- Он пообещал вернуть тебе огромный бриллиант, "Синего Питера", отправить нам вслед. Он сдержал слово, и сразу после суда над Джеком посланец привез его. Держи.

Стивен никогда не видел, чтобы Диана до такой степени теряла хладнокровие. Пока он передавал камень, обнаженный в лучах солнца, по ее лицу пробежали сомнение, изумление, радость и даже что-то вроде страха. Последний, однако, полностью смыли хлынувшие слезы.

Стивен отошел к окну и стоял там, пока не услышал сморкание и чихание. Диана сидела с бриллиантом в сложенных чашей руках. Ее зрачки расширились, и синие глаза казались черными. -
Не думала, что снова его увижу, - призналась она дрожащим голосом. - Как же я его любила, ох как греховно я его любила. И сейчас греховно люблю, - продолжила она, крутя камень под лучами света. - Выразить не могу, как я благодарна. А я так отвратительно обошлась с тобой, Стивен. Прости меня.
Снаружи кто-то позвал Диану. Она воскликнула: "Господи, это же Ягелло" и быстро осмотрелась - пути для побега не нашлось. Секундой спустя дверь открылась. Но вначале вошла маленькая арабская кобылка, а лишь чуть погодя Ягелло.

Хотя Стивен и стоял спиной к яркому свету, Ягелло сразу же узнал его. За секунду выражение радостного удивления сменилось предельной замкнутостью, но потенциальный противник шагнул вперед, аккуратно взял его за руку, поблагодарил за доброту к Диане и поздравил с предстоящей женитьбой и с повышением - прекрасный лиловый мундир Ягелло украшали знаки отличия полковника, он носил золотые шпоры.

Диана отличалась сильным чувством общественного долга, так что уведя лошадь и приведя как смогла в порядок лицо (которое вполне можно было назвать "зареванным" - она не из тех женщин, которые плачут без следа), сделала все, что могла, дабы развлечь гостей.

Но Ловиса, невеста Ягелло, оказалась чрезмерно юной. Она боялась Дианы, которую Ягелло считал образцом совершенства. Так что ее молодость, уважение и неподдельная природная тупость в сочетании с незнанием французского и подозрением, что атмосфера в доме напряженная, сделали ее тяжкой обузой.

С Ягелло в этом отношении было бы чуть проще. Но он сумел понять, что обычная его веселая болтовня сейчас неуместна, а альтернативы придумать не смог, так его ошеломила ситуация. Светские навыки Стивена не сделали бы ему чести ни в чьем обществе, так что он ограничился несколькими вежливыми словами в адрес Ловисы (и впрямь до абсурда милой), а затем, слушая, как Диана рассказывает Ягелло последние новости о Джеке Обри, тоже погрузился в молчание.

Некоторое время он чувствовал себя очень странно, приписывая это накалу чувств. Каких именно, помимо очевидного одиночества провала, он еще не понял. Напрашивалась аналогия с ранами в бою - знаешь, что ранили, и примерно представляешь куда. Но не поймешь, ранен ли ты клинком, острием, пулей или осколком, и не узнаешь насколько тяжело до тех пор, пока не найдешь время осмотреть ранения.

Все же Стивен жаждал, чтобы эти люди убрались. Так он сможет принять еще одну дозу, чтобы успокоить сердце и вернуться в Стокгольм хотя бы внешне спокойным.

Наконец-то Диане пришло в голову рассказать Ягелло, что его бабушка заходила перед обедом и предложить, чтобы он отправился в большой дом, пока она снова не появилась. Графиня Тессин, разумеется, видела, как они проезжают мимо, а пройти туда и обратно два раза - слишком тяжело для нее.

Ягелло с благодарностью согласился. Он имел те же намерения с первых минут, но не мог придумать пристойного повода, чтобы уйти. Но после первых прощаний, стоя в открытых дверях, Ловиса начала рассказывать Диане о свадебном платье. Она все болтала и болтала, в основном на шведском, а Стивен все сдавал и сдавал назад, пока с финальным кивком не скрылся наверху.

Его снова ошеломила сила настойки, и на этот раз ему пришла в голову мысль, что разница заключается в опиуме, а не в растворителе. "Но все же, - размышлял он, спускаясь вниз, - ни разу не слышал об имеющей значение разнице между фармакопеями разных стран в этом вопросе. С учетом разницы в несколько скрупулов на унцию, настойка получается одинаковой в любой уважаемой аптеке, будь то в Париже, Дублине, Бостоне или Барселоне".

- Господи, Мэтьюрин, - призналась Диана, - я думала, они никогда не уйдут. Эта глупая милая гусыня все еще разглагольствовала о вышивке на платье, когда показалась графиня Тессин. Тогда я толкнула Ягелло, и он увел свою невесту.

- О нем можно сказать много хорошего.

- Да, и на этот раз он ни слова не сказал против воздушных шаров, хотя отлично знает, что я планирую полет на субботу.

- В эту субботу?

- Да, шар уже начали наполнять

- А могу я отправиться с тобой?

- Конечно же, можешь. На этот раз красный шар, в корзине полно места. Хочешь взглянуть?
Стивен не ответил, пока она не повторила вопроса. Он взглянул на Диану несколько ошеломленно и признался:
- Великолепно. Ты держишь его здесь?

- О нет, конечно нет. Он огромный. Но наполняют его в литейне - используют железные опилки и серную кислоту, чтобы получать негорючий воздух, как ты понимаешь, и его можно увидеть с башни. Стивен, ты себя хорошо чувствуешь?

- Признаюсь, моя дорогая, немного странно. Но подняли меня до зари. Я вполне способен забраться на вершину башни.

- Поднимемся аккуратно. На буфете за тобой лежит подзорная труба.

Она провела его сводчатым коридором позади зала к темной башне, гораздо более старой, нежели дом.
- Будь очень осторожным, Стивен, - предупредила она, поднимаясь по спиральной лестнице. - Держись стены, на полпути пропадают перила.

Двигаясь по спирали в густой тени, они добрались до крохотной дверцы наверху и выбрались на яркий свет. Поднялись они удивительно высоко, и под ними раскинулся весь остров.
- Сюда, - показала Диана, отведя его к восточному парапету. Там виднелся старый Стокгольм где-то в часе ходьбы, а с одной его стороны сгрудились высокие трубы фабрик.

Диана несла "Синего Питера", теперь она завернула камень в платок, положила в карман и навела подзорную трубу на трубы.
- Вот. Видишь ту, которая сильно дымит? Влево от нее, во дворе, виднеется верхняя часть круглой красной штуки. Это мой воздушный шар!

- Благослови его Господь! - ответил Стивен, возвращая трубу.

- Кажется, нам надо спуститься и выпить чаю, - побеспокоилась Диана, изучив его лицо. - Выглядишь ты, как белая оберточная бумага. Иди первым, я за тобой. Я-то знаю, где задвижка на двери.

Стивен открыл дверь, сказал что-то неразборчиво насчет субботы и нырнул головой вперед в пустоту.

Похоже, что несмотря на смутные задержки и неприятности, полет скорее отложили, чем отменили. По крайней мере, если из него сделали представление, то весьма скромное - он не помнил ни толпы, ни шума.

Какие-то беспорядочные воспоминания о падении, ранах и возбуждении заслоняли недавнее прошлое. Но сейчас они поднялись над облаками - довольно близкая аналогия его временно затуманенного сознания, и оказались в чистом воздухе на высоте, со странно знакомым темно-синим небом над головой и со всех сторон, пока Стивен не выглядывал за край корзины вниз, разглядывая фантастические завихрения медленно меняющейся карты облачно мира. Гораздо чище и интенсивнее, чем в его сне, который он прекрасно помнил.

И хотя во сне краски казались яркими, но не до столь чудесной степени. Плетение корзины играло бесконечными и очень красивыми оттенками - от темно-коричневого до светло-соломенного. А канаты, спускающиеся от удерживающей оболочку сети, отличались особой тонкостью цветов.

Будто бы Стивен впервые видел тросы или будто к нему вернулось зрение после многих лет слепоты. Когда он взглянул на Диану, то от совершенства ее щек перехватило дыхание. Она сидела в корзине шара в зеленом платье для верховой езды, со сложенными на коленях руках. Смотрела она на свой бриллиант, прикрыв глаза - их прятали длинные ресницы.

Оба молчали, их окружал целый мир тишины, но Стивен понимал: они достигли полной гармонии друг с другом, никакие слова не сблизят их еще больше. Он задумался о высоте, ее эффектах. Насколько это обостренное чувство жизни зависело от подъема на высоту? Он вспомнил свой затяжной подъем по склону Маладетты на высочайшую точку, которой он достигал на суше.

Поездка на муле в предрассветной темноте из Бенаске - все выше и выше, чтобы до полудня подняться до высочайших пастбищ, с горными потоками столь плотными, будто из бочки, льющимися из-под голых скал по пути. Привал в хижине, а потом пешком, вверх через обширные заросли низкорослых рододендронов, пока они не уступили место горечавкам, без числа растущим на коротком дерне. Вверх, к каменистому краю ледника, где множество примул росли во всем своем великолепии, так аккуратно, будто поработали все королевские садовники. Все это, вместе со стадом спасающихся от него серн внизу и парой кружащихся орлов сверху, отчетливо виднелось в пронзительном тонком воздухе.

Но далеко не с той же ясностью. Имелось и другое отличие. В тот долгий день он отчетливо чувствовал время, хотя бы потому, что нужно было спуститься вниз до наступления ночи. Сейчас же время исчезло. Если можно так сказать, последовательность сохранилась - жест или мысль следовали за своими предшественниками, но продолжительность исчезла.

Они с Дианой могли лететь часы или даже дни. Опять-таки, пусть Маладетта и была физически опасной, но там не ощущалось столь неотвратимой угрозы, как в этой безграничности.

Диана почти наверняка задремала, и он промолчал. Ни слова он не сказал и о высокой дымке, которая заволокла небо, образовав вокруг Солнца двойное гало и нарисовав два интересных призматических ложных солнца. Стивен на самом деле тоже чувствовал себя сонным и закрыл глаза.

В самом начале сна он еще мог признаться: "Я сплю". Но восприятие сна исчезло практически сразу, и его наполнила такая тревога, словно бы он и намека не имел на то, что происходящее - всего лишь капризы спящего разума. Сейчас ему стало ясно, что они направились с благоприятным ветром к Шпицбергену. Там они наверняка наткнутся на китобоев, скапливающихся в этих водах в это время года. Можно будет увидеть чудеса Арктики, так хорошо описанные Малгрейвом [*], и северный ледовый барьер, преградивший ему путь к полюсу.

Но во всем этом имелось какое-то противоречие. Хотя как-то раз внизу они заметили каменистый ландшафт, но не сделали попытки спуститься. Теперь же взору открывался лишь бесконечный серый океан от одного края горизонта до другого.

Сон внутри сна развеялся в незнакомой комнате. Диана тоже оказалась здесь - но одетая не для верховой езды, а в простое серое платье. А еще присутствовали Ягелло и двое мужчин в черных сюртуках и коротких париках - очевидно, врачи; один дурак, а другой чрезвычайно умный. С Дианой они говорили по-шведски, а Ягелло обычно переводил - ее знаний языка едва хватало для домашнего хозяйства. Между собой они обсуждали пациента на латыни.

Вскоре присоединился третий врач. К нему относились с подчеркнутым уважением - он носил орденскую звезду. Этот порекомендовал медицинские банки. Нога, по его словам, особых проблем не представляет. Подобных переломов он видел множество, их всегда излечивает басринский метод [*] Андерсена, по крайней мере, пока пациент достаточно здоров. Здесь, разумеется, мы имеем дело с порочной привычкой, определенной степенью недоедания и тем, что он без колебаний назовет ранней стадией депрессии. Но все же стоит отметить, что тело пациента, пусть и худощавое, крепко сложено, и какие-то остатки юности еще заметить можно.

Стивен наблюдал за ними некоторое время, пока они прошли сквозь мрачные ужимки врачебной консультации. Часть мрачности направлена на публику, часть - на коллег. Но с подобными собраниями он был слишком хорошо знаком, чтобы они вызывали интерес, и поэтому он переключился на окружение, на Диану и на Ягелло.

Интуиция, столь присущая снам, подсказала ему - это комната Дианы, ее собственная кровать, а она сама дни и ночи проводила на кушетке рядом, заботясь о Стивене с величайшей чуткостью. Также он знал, что Ягелло пригласил королевского врача, того самого с орденской звездой. Сейчас он сообщал, что когда пациент сможет есть твердую пищу, ему нельзя позволять ни говядины, ни баранины, и тем более никакой свинины, а только рябчика, отваренного с небольшим количеством ячменя.

"Рябчик, - подумал Стивен. - В жизни не видел рябчика. Но если совету этого доброго человека последуют, то вскоре я включу в состав себя одного из них. Я частично стану рябчиком со всеми добродетелями, какими рябчик может обладать". Он размышлял о Финне Маккуле и его лососе [*], а тем временем в сумраке зажгли лампы. Он все еще размышлял, когда их погасили - все, кроме одной, приглушенной. Теперь свет в основном исходил из камина справа - живое, дрожащее свечение на потолке. Без сомнения, имели место тихие прощания, а кто-то наверняка предписывал лечение, но сейчас одна лишь Диана сидела на кушетке рядом с кроватью. Она положила руку на тыльную сторону его ладони и прошептала: "Ох Стивен, Стивен, как бы я хотела, чтобы ты меня услышал, дорогой".

Но теперь снова откуда-то возник проклятый воздушный шар. Теперь чувство продолжительности вернулось - он с пугающей уверенностью знал, что поднимались они уже часы, и подъем ускорился. И пока они взлетали в абсолютную чистоту неба, его неизбежная угроза, едва заметная вначале, наполнила Стивена запредельным ужасом, неизведанным ранее.

Диана снова была в зеленом, и в какой-то момент подняла воротник - красная подкладка пугающе контрастировала с крайней бледностью лица, истощенной белизной носа и морозной голубизной губ. Лицо не выражало эмоций - будто бы она в полном одиночестве - и как прежде она склонила голову вниз над коленями, где в чуть менее сжатых руках держала бриллиант, похожий на это сверкающее серебром небо.

Она все еще дышала, но едва-едва, пока они поднимались все выше, в еще более разряженный воздух. Едва дышала - еле заметное движение. Потом и оно прекратилось, чувства покидали ее, голова поникла, бриллиант выпал из рук. Стивен вскочил с криком "Нет, нет, нет!", со всей страстью отрицая случившееся.

"Тише, Стивен", - успокоила она его, уложив поудобнее на кровати. "Тише", - будто с лошадью разговаривала. А потом, будто бы с человеком: "Ты должен беречь ногу, дорогой".

Он положился на тепло, вернувшись сквозь несколько реальностей к этой, хотя и без особой уверенности в ее существовании. Правда, уверенность и выросла за ночь, пока он наблюдал за отблесками пламени и слушал бой часов. Иногда Диана двигалась, подкладывая дрова или оказывая помощь в его жалких нуждах. Это она проделывала с эффективностью и заботой, которая Стивена глубоко растрогала. В такие недолгие моменты говорил он разумно и внятно.

Друг друга они знали долгие годы, но их отношения никогда не требовали заботливости со стороны Дианы. Стивен бы сказал, что это не присуще ее характеру: храбрость, сила духа и упорство - безусловно, но к заботливости приближались разве что щедрость и добрый нрав. Он ослаб, жестоко пострадав от физического и духовного падения и не съев с тех пор ни крошки. Слабый и жалостливый к самому себе. Раздумывая над этим новым состоянием, он тихо плакал в темноте.

Утром Стивен услышал движение и спросил:
- Диана, радость моя, ты не спишь?

Она подошла к постели, заглянула ему в лицо и поцеловала.
- Ты снова в здравом рассудке, мой любимый, слава Богу. Я так боялась, что ты снова провалишься в свои кошмары о воздушном шаре.

- Я много говорил?

- О да, мой бедный ягненок. Тебе ничем нельзя было помочь, это очень пугало. И так длилось долго.

- Часы?

- Дни, Стивен.

Он сопоставил это с жестокими приступами боли в ноге.
- Послушай, в этом доме найдется кофе? И, может быть, кусок хлеба? И скажи, выжила ли бутылка в моем кармане?

- Нет. Она разбилась. И почти убила тебя - оставила пугающую рану в твоем боку.

Когда Диана вышла, Стивен посмотрел на ногу, загипсованную по басринскому методу, и заглянул под повязку вокруг живота. Осколки стекла, должно быть, вонзились очень близко к брюшной полости. "Будь я слабее, то принял бы это за знамение, чудовищное предупреждение", - пробормотал он.

Супруги покончили с завтраком и дружелюбно болтали, когда прибыл доктор Мерсенниус, умнейший из врачей. Он поинтересовался самочувствием пациента и перевязал рану. Стивен упомянул боль в ноге.

- Надеюсь, вы не попросите меня прописать вам лауданум, коллега, - ответил Мерсенниус, глядя Стивену в глаза. - Мне известны случаи, когда несколько миним [*], принятых после массивной дозы, случайно или нет, вызывали сильное и продолжительное психическое расстройство, близкое к испытанному вами, но более устойчивое, ведущее иногда к помешательству и смерти.

- У вас есть причины предполагать, что я принимал лауданум?

- Ваши зрачки, конечно же, и аптекарская этикетка на разбитой бутылке. Мудрый врач не будет вносить ни капли лауданума в и без того перегруженный организм, как и канонир не будет брать с собой открытый огонь в пороховой погреб.

- Многие медики используют эту настойку против боли и расстройства чувств.

- Конечно. Но в данном случае я убежден, что благоразумнее перетерпеть боль, а с возбуждением справиться умеренной дозой морозника.

Стивен хотел было поздравить Мерсенниуса с его примечательной силой духа, но не стал, и расстались они вежливо. В пределах известных ему сведений Мерсенниус был прав: он, очевидно, считал, что пациент страдает зависимостью от лауданума, и у него не имелось возможности узнать (в отличие от Стивена), что частое и действительно привычное использование было не в полной мере зависимостью, а лишь ее полезной стороной.

Границу провести сложно, и он не винил Мерсенниуса за ошибку. Тем более, что тело его испытывало более чем явную тягу к опиуму - признак человека, зашедшего слишком далеко. Но все же с текущим нестабильным эмоциональным состоянием надо справиться. Боль перенести можно, но он сам себе никогда не простит, если заплачет при Диане или покажет слабость.

Диана вернулась.
- Он доволен тобой и состоянием твоей раны. Но предупреждает, что я не должна давать тебе лауданум.

- Знаю. Он считает, что в данном случае опиум может навредить. Возможно, он прав.

- А Ягелло спрашивает, не хочешь ли ты, чтобы его слуга тебя побрил, и достаточно ли ты окреп, чтобы он нанес визит.

- Буду очень рад. Крайне благородно с его стороны. Диана, дорогая, пожалуйста, дай мне маленький узелок, который я принес с собой.

- Листья, которые дают почувствовать себя умным и остроумным? Стивен, а ты точно уверен, что они тебе не навредят?

- Ни за что в жизни, душа моя. Перуанцы и их соседи жуют коку день и ночь. Это так же привычно, как табак.

Когда слуга Ягелло закончил с бритьем, рот Стивена уже приятно пощипывала порция коки. Когда Ягелло нанес короткий, но исключительно сердечный визит, листья полностью лишили Стивена чувства вкуса - малая цена за успокоенный и упрочненный разум. Потеря вкуса оказалась как нельзя кстати. Стивен едва успел осмыслить несомненное влияние листьев коки на ногу, как Диана принесла бутыль лекарства от Мерсенниуса - чрезвычайно неприятной эмульсии.

Как нельзя кстати пришло и упрочнение разума, теперь твердо занявшего свое место. Три дня спустя, через три полных нестихающей заботы дня, которые еще больше привязали его к ней, Диана пришла с десятью ударами часов с лекарством и ложкой, и отмерив необходимую дозу, начала нервно ходить по комнате, пока не устроилась наконец на кушетке.

- Мэтьюрин, - начала она смущенно, - куда делся мой рассудок в день нашей встречи, я не знаю. В жизни не блистала в запоминании дат в истории или порядка событий, но это уж чересчур... Я как раз бежала сейчас вниз по лестнице, как меня озарила вспышка здравого смысла: "Диана, дурочка ты чертова, это же мог быть его ответ".

Стивен, кажется, не понял с первого раза. Он задвинул шарик из листьев коки за щеку, поразмышлял мгновение и ответил:
- Письмо, которое я отдал Рэю - это ответ на одно из твоих, в котором ты выражала некоторое недовольство... желала от меня объяснения слухов о том, что я фланирую по Средиземноморью с рыжей итальянской любовницей.

- Так это был твой ответ. Ты все-таки ответил. Стивен, я бы в жизни не стала тебя беспокоить древней историей в такой ситуации, но выглядишь ты хорошо, и доктор Мерсенниус полностью удовлетворен действием морозника. Я подумала, что стоит просто упомянуть, дабы не казаться ни бесчувственной, ни тупой.

- Я тебя такой и не считал никогда, душа моя. Хотя я и знал, что твое чувство времени лишь немногим лучше моего. А я свой возраст без расчетов на бумаге не вспомню. Письмо действительно содержало ответ, и написать его оказалось крайне трудно.

С одной стороны, писать пришлось быстро - у нас был приказ отплывать, я хотел, чтобы ты получила письмо как можно скорей, а меня ждал отправляющийся сушей посланник. С другой - я действительно фланировал с рыжей леди по Средиземноморью, по крайней мере, в одну сторону, от Валетты в Гибралтар через африканское побережье. Выглядело это, конечно, так, будто она моя любовница. Но, тем не менее, она ей не была.

Суть в том, но это должно остаться между нами двумя, Диана, что она была связана с флотской разведкой. На Мальте в это время действовало несколько очень опасных французских секретных агентов, а в городе угнездились предатели. Мы сочли, что в условиях текущего кризиса необходимо убрать ее с острова.

Это спасло ей жизнь, но повредило репутацию среди тех, кто не связан с разведкой. Даже Джек заблуждался, что меня поразило - я думал, он меня лучше знает.

- И Рэй. И многие другие. Слышала это отовсюду. Ох, как уязвляет гордость, когда с тобой начинают обращаться тактично. И ни слова от тебя. "Тесей", "Андромаха" и "Наяда" пришли с письмами к Софи, а мне ни слова. Я была в ярости.

- Уверен в этом. Но письмо я написал, и как уже объяснил, это оказалось тяжело. Преступная небрежность - обсуждать дела, связанные с разведкой, в письме, которое может попасть в чужие руки. А без этого сложно оправдаться. К своему изумлению я обнаружил, что мои бездоказательные заверения оказались неубедительными.

Вокруг все улыбались и смотрели понимающе. Возможно, из-за ее рыжих волос. По поводу рыжих женщин за границей полно аморальных представлений. Хотя я могу добавить что ее муж-офицер, настолько далекий от определения "покладистый", насколько ты только можешь представить, не обманулся. Он знает, что рыжие волосы и верность полностью совместимы.

- Стивен, ты говоришь - она не твоя любовница?

- Да. И поклянусь в этом на святом кресте, если хочешь.

- Нет, не надо. Но почему ты говоришь, что приехал просить прощения?

- Потому что я так все запутал, что ты подумала, будто я нуждаюсь в прощении. Потому что я причинил тебе беспокойство. Потому что я оказался слишком глуп, чтобы послать копию письма с "Тесеем". Потому что я такой дурак, что не заподозрил в Рэе предателя.

- Ох Стивен, я с тобой обошлась по-варварски, совершенно по-варварски. - После паузы она продолжила: - Но я это тебе возмещу, если смогу. Возмещу, как ты захочешь.
Оба приподняли головы при стуке колес экипажа.
- Должно быть, Мерсенниус. Надо мне его впустить. Ульрика ни за что не услышит, а лапландец дрова рубит.

Это и впрямь оказался Мерсенниус, крайне предрасположенный к Стивену как к благодарному, отзывчивому пациенту и отличному примеру эффекта морозника. Он снова подчеркнул его достоинства, и Стивен признал:
- Конечно, я сам буду его прописывать. Скажите, уважаемый коллега, не будет ли у вас возражений, если я через день-другой откажусь от вашей заботы? За мной зайдет корабль, может, он уже даже ждет в Стокгольме, и мне не хотелось бы его задерживать.

- Возражения? Нет, - сказал он, прощупывая ногу Стивена. - Не с моей басрианской повязкой, при условии, что перевезут вас экипажем и сразу переправят в койку. Я вам дам морозника в дорогу. Корабль придет из Англии?

- Нет, из Риги.

- Тогда можете расслабиться. Сегодня ветер благоприятный, но довольно долго он таковым не был. Ни один корабль из Рижского залива бы не вышел, разве что рискнув проливом Суур. У меня есть небольшая прогулочная лодка, так что за погодой я слежу очень внимательно.

- Значит, у меня хотя бы есть время собраться, - заметила Диана, а потом, гораздо более счастливым голосом, добавила: - Стивен, а что мне делать, пока ты будешь в Южной Америке?

- Оставайся с Софией, пока присматриваешь место с хорошими пастбищами для твоих арабских лошадей и дом в Лондоне. Кажется, на Халф-Мун-стрит один как раз продают.

- Ты надолго, как думаешь?

- Надеюсь, что нет. Но скажу тебе, дорогая, пока война должным образом не закончится и Бонапарта не свергнут, я должен оставаться в море, по крайней мере большую часть времени.

- Разумеется, - согласилась выросшая в семье военного Диана. - Думаю, что до тех пор я лучше останусь с Софи, если она меня примет. Возможно, воспользуюсь конюшнями Джека - они ведь пустые. Стивен, мы правда можем позволить купить дом в самом Лондоне? Они ужасно дорогие.

- Я тоже так считаю. Но мой крестный отец, упокой Господь его душу, оставил мне ужасную кучу денег. Забыл, сколько получается в английских фунтах, но пущенная в оборот часть уже приносит гораздо больше жалования адмирала флота. Когда настанет мир, сможем обзавестись еще и домом в Париже.

- Как хорошо! Стивен, мы правда сможем? Мне это понравится. Какое же я до обидного меркантильное существо - мое сердце колотится от счастья. Я довольно-таки сильно обрадовалась, заполучив своего мужа назад, но то, что он вернулся с ног до головы в золоте, просто приводит в восторг. Как же вульгарно!
Она вскочила на ноги и прошлась по комнате туда-сюда пружинящими шагами, после чего заметила: - Ягелло едет в своем экипаже. - А потом воскликнула: - Господи! Там позади него Джек Обри!

Джек вошел в комнату на цыпочках, с тревогой и дурными предчувствиями на лице. За ним следовали Мартин и Ягелло. Он отстраненно, как родственник, поцеловал Диану, и тепло, сухо, аккуратно пожал руку Стивена.
- Бедный мой старый приятель, как ты поживаешь?

- Очень хорошо. Спасибо, Джек. Как дела у корабля, раздобыли ли парусину?

- В отличной форме. Пронес нас сквозь Суурский пролив под брамселями, как скаковая лошадь, правым галсом, под лиселями сверху и снизу. Полным ходом по этому чертовски узкому проливу мимо острова Вормси - можно галету швырнуть в подветренный берег. И "Сюрприз" получил дюжину рулонов такой парусины, какую используют только на небесах.

Стивен издал скрипучий смешок, обозначавший у него удовлетворение:
- Диана, позволь мне представить моего хорошего друга, преподобного мистера Мартина, о ком ты так много слышала. Мистер Мартин, моя жена.

Диана протянула ему руку с приветственной улыбкой и призналась:
- Думаю, сэр, вы единственный джентльмен среди наших друзей, которого покусала ночная обезьяна.

Некоторое время они обсуждали ночных обезьян, капибар и бородатых игрунок. Ульрика и лапландец подали кофе. Во время паузы Стивен спросил:
- Джек, ты пришвартовался у того изящного причала в старом городе?

- Да, носом и кормой к причальным тумбам. И уже развернулся для выхода.

- Удобно ли, если мы сегодня поднимемся на борт?

- Больше всего на свете хотел бы этого. Не доверяю я этому ветру, вряд ли он продержится еще двадцать четыре часа.

- Разве вы можете путешествовать со сломанной ногой? - озаботился Ягелло.

- Мерсенниус говорит, что вполне могу, если на корабль меня доставят в экипаже. Ягелло, не будете ли так добры?

- Разумеется, разумеется. Мы вас спустим вниз на снятой с петель двери и погрузим внутрь, а мистер Мартин вас будет держать. Буду править очень мягкой рысью, а от моего полка выделим полковничий эскорт.

- Диана, дорогая, тебя это устроит? Или тебе нужны еще день-два собраться?

- Дай мне пару часов, - ответила Диана с сияющим взглядом, - и я в твоем распоряжении. Джентльмены, не торопитесь, прошу вас, допейте кофе. Пошлю сюда Пишана с сэндвичами.

Но джентльмены все-таки поторопились, по крайней мере, Обри и Ягелло ушли посмотреть, подойдет ли дверь, которую Ягелло вроде бы видел в бабушкином сарае, и не поможет ли какая-нибудь из ее оставшихся служанок в сборе багажа.

- Я точно слышу Бондена внизу, - заметил Стивен, когда остался вдвоем с Мартином. - Падин здесь?

- Сказать по правде, нет. К несчастью, сегодня утром у нас случилось разногласие, и капитан Пуллингс его заковал в кандалы. Ненавижу доносить, но без малейшего намерения поймать его, я застал Падина, откачивающего лаунданум из одной из больших бутылей и доливающего настойку бренди...

"Конечно, конечно, конечно, - пробормотал Стивен. - Каким же я оказался жутким простаком, ни разу этого не заметил". Когда Мартин закончил печальное повествование об агрессии Падина при попытке отобрать у него бутылку, он признался:
- Это полностью моя вина, что оставлял подобные вещи в пределах его досягаемости. Придется всерьез взяться за это дело - мы не можем допустить, чтобы он стал еще одним зависимым от опиума.

На некоторое время они задумались, а потом Мартин очень долго и подробно рассказывал об их делах в Риге, о манерах литовцев и их русских господ. Он завел разговор о том, что счел красношейными поганками далеко на широкой Двине, когда вернулась Диана. Стивена потряс невероятно жестокий удар, требовавший всех вернувшихся сил и листьев, которые он жевал, чтобы его пережить - на ней было зеленое платье для верховой езды из его снов.

- Стивен, - сообщила она с сияющими глазами, - я упаковала все, что мне сейчас нужно - пару чемоданов, остальное может отправиться за нами морем. Экипаж будет через пять минут, с дверью графини Тессин. Но с тобой я в нем не поеду. Тебя должен держать мужчина, а с ним и с дверью для меня места не останется. Так что я отправлюсь верхом. - Диана смеялась от восторга. - Захвачу твои вещи из гостиницы и поставлю в нашу каюту цветы.

- Дорогая, - попросил Стивен, - знаешь ли ты аптеку рядом с гостиницей, с уродцами в окне и чучелом броненосца?

- И низеньким аптекарем?

- То самое место. Прошу, зайди туда. Будет ли кому подержать лошадь?

- Лапландец поедет со мной.

- И купи у него все листья коки, какие есть, пусть даже остатки со дна мешка.

- Стивен, ты мне должен дать немного денег. - А когда Мэтьюрин потянулся к своему сюртуку, она рассмеялась: - Видите, мистер Мартин, какими конскими пиявками мы, жены, становимся?

"Сюрприз" стоял, как Джек и сказал, пришвартованный носом и кормой к причалу. Палуба имела несколько пустынный вид - Том Пуллингс и казначей внизу пытались разобраться со счетами от рижских купцов, а приличное число матросов получило увольнение на берег до шести.

Единственным офицером на квартердеке оказался Вест, и так получилось, что группа матросов, чинивших носовые защитные кранцы и маты на полубаке, оказалась целиком из Шелмерстона. Вест без особого дела болтался у кормовых поручней, когда заметил исключительно привлекательную женщину, ехавшую верхом вдоль причала в сопровождении грума. Она спешилась на миделе фрегата, отдала груму поводья, стремительно пронеслась по сходням и направилась вниз.

- Эй вы, - воскликнул Вест, спеша за женщиной, - это каюта доктора Мэтьюрина. Кто вы такая, мэм?

- Его жена, сэр, и прошу вас - попросите плотника повесить для меня здесь койку.
Она показала, где, а потом, изогнувшись и высунувшись из полупортика, крикнула:
- Эй, вы там. Прошу, скомандуйте матросам помочь ему подняться на борт - он лежит на двери.

Она поторопила Веста из каюты на палубу. Он и изумленные матросы увидели сине-золотую карету, запряженную четверкой, в сопровождении отряда кавалеристов в лиловых мундирах с серебряной отделкой, медленно правящую вдоль причала с шведским офицером и их капитаном сверху. Хирург и его помощник высунулись из окон, и все они, вместе с дамой на палубе, внезапно мелодично и в полный голос запели "Ah tutti contend saremo cosi, ah tutti contenti saremo, saremo cosi".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70250/377169

Переводчики: acefalcon, Blangr, nvs1408, Vlass

gojungle