Готовый перевод The Bolshevik Myth / Большевистский миф: Чичерин и Карахан

24 февраля, 3 часа ночи. В Наркомате иностранных дел были собраны корреспонденты, как и посетители, они пришли на встречу с Чичериным. Нарком иностранных дел превратил нось в день.

Чичерин сидел за столом в огромном промерзшем кабинете, закутавшись в старый шарф. Практически первое, что он спросил: "Когда революция начнется в Штатах?" На мои слова о том, что американские рабочие все еще находятся под сильным влиянием реакционных лидеров, он назвал меня пессимистом. Он также считал, что в такое революционное время даже Американская федерация труда должна перейти к более радикальным действиям. Он надеялся: скоро в Англии и Америке начнутся революционные события.

Мы обсудили ситуацию с "Индустриальными рабочими мира". Чичерин считал, что я преувеличиваю, когда говорю о том, что они единственное революционное движение пролетариата в Америке. Он считал Коммунистическую партию более значимой и влиятельной. Он объяснил свою позицию тем, что недавно встречался с несколькими американскими коммунистами, и они рассказали о рабочей и революционной ситуации в Штатах.

С печатным листком вошел секретарь. Чичерин внимательно его просмотрел и начал делать правку. Его шарф постоянно мешая свисал над бумагой, и он каждый раз закидывал его обратно за плечо. Вновь прочитав документ, он внес еще больше исправлений, но все же выглядил недовольным.Он раздраженно пробормотал: "Ужасно путанно."

"Сейчас же перепечатаю," - сказал секретарь, забирая бумагу.

Чичерин нетерпеливо вырвал листок из его рук, и не говоря ни слова, исчез в коридоре., откуда я слышал его быстрые нервные шаги.

"Мы к такому привыкли," - оправдываясь сказал секретарь.

"Когда я пришел, то встретил его на ступеньках без шляпы и пальто," - ответил я.

"Он все время перемещается между вторым и четвертым этажами," - засмеялся секретарь. "Он настаивает на том, чтобы каждую газету в радиорубку доставлять самому".

Чичерин вернулся запыхавшийся, и мы продолжили разговор, который постоянно прерывался курьерами и телефонными звонками. Чичерин лично обвечал на каждый звонок. Он выглядел обеспокоенным и озабоченным, с трудом понимая, о чем мы говорим.

"Мы должны приложить максимум усилий на пути к международному признанию," - говорил он. "Особенно нужно преодолеть изоляцию." Он очень надеялся на дружеское содействие рабочих заграницей, и был рад услышать, что в США растут настроения за отзыв американских войск из Сибири.

"Никто так не желает мира, как Россия," - решительно заявил он. "Если союзники придут в себя, мы вскоре начнем с ними вести торговлю.

Мы знаем, что предпринимательские круги Англии и Америки стремятся к этому."

"Проблема союзников в том," - продолжил он, - "что они не хотят осознавать того факта, что страна в наших руках. Они все еще цепляются за надежду о каком-нибудь белом генерале, который объединит людей под своим знаменем. Пустая и глупая надежда, Россия поддерживает Советское правительство."

Я рассказал Чичерину о том, как делегация Буффорда пересекала финскую границу и повторил ему просьбу от одного встреченного там американского корреспогдента по поводу допуска в Россию.

"Он представляет буржуазную прессу," - заметил Чичерин, вспомнив, что этому человеку было отказано в советской визе. "Что он хочет на этот раз?"

"Он просил напомнить вам, что его газета была первой в Америке, которая проявила дружеское отношение к большевикам."

Чичерин заинтересовался и пообещал рассмотреть заявку еще раз.

"От вас мне "бумага" тоже нужна," - заметил он полушутя и объяснил, что я возможно единственный человек в Советской России без "документов", так как я покинул Петроград до того, как они были выписаны делегатам из Буфорда. Он посмеялся над невозможностью моей "идентификации", и вспомнил о созыве в 1917 г. в Петрограде большого митинга кронштадтских моряков и рабочих в цирке Чинезелли, выступивших против моей "идентификации" с делом Муни и экстрадирования в Калифорнию.

Он дал распорядение секретарю подготовить "небольшую бумажку" для меня и подписал ее, заметив, что в Наркомате иностранных дел еще много работы. Он выразил надежду, что я смогу помочь с переводами.

Когда я прочитал документ, то увидел, что в нем говорится об "широко известном американском революционере", но о том, что я был анархистом, даже не упоминалось. Неужели этим определением пренебрегли нарочно, гадал я. В чем причина такого отношения здесь, в Советской России? Я почувствовал, что мою личность окутывает ореол скрытности.

......

Позже тем же днем я посетил Карахана. Высокий, красивый и опрятный, он сидел развалившись в своем роскошном кабинете. Под его ногами располагалась шкура тигра. Его вид вполне оправдывал шутливую характеристику, которую я слышал от кого-то в прихожей: "Большевик, который с изяществом может носить белые перчатки."

Карахан попросил меня говорить по-русски. "Природа обделила меня талантами к языкам," - сказал он. Мы обсуждали положение пролетариата заграницей, и он выразил надежду на скорое падение международного капитализма. он был в восторге от "расттущего влияния коммунистических партий в Англии и Америке", и похоже был недоволен, когда я указал на то, что его оптимизм совершенно необоснован и его представление расходится с фактическим положением дел. С недоверчивой улыбкой он слушал рассказ о последовавшей после войны реакцией и о борьбе с радикальными настроениями общества в Штатах. Он был убежден: "Рабочие Англии и Америки под влиянием коммунистов надавят на свои правительства, чтобы снять блокаду." Я пытался донести до него мысль о том, что Россия должна сама подумать о себе в плане восстановления экономики. "Конечно, конечно," - соглашался он, но по его тону было видно, что мне не удалось убелить его.

"Наша надежда - снятие блокады," - повторил он. "Тогда наша индустрия начнет быстро развиваться. А пока у нас недостаток в станках и квалифицированных рабочих."

Говоря о крестьянстве, Карахан отметил, что пахарь получил пользы от революции больше, чем любая другая группа населения. "Причина, по которой вы найдете в деревне мягкую мебель, французские зеркала, графофоны и пианина, обмен всего этого городом на продукты питания. Роскошь особняков пришла в лачуги," - довольный столь остроумным словцом, он грациозно поглаживал свою ухоженную черную бороду. "Мы выдвинули лозунг: "Мир хижинам, война дворцам", и теперь мужик живет как барин. Но русский крестьянин реакционен и проникся идеями мелкобуржуазного собственничества. Зажиточные крестьяне (кулаки) часто отказываются сдавать свои излишки, а ведь городской пролетариат и армию нужно кормить. Именно поэтому нам пришлось пойти на применение продразверстки (реквизиций) - неприятной системы, навязанной нам блокадой союзников. Крестьяне должны сдавать свои излишки, чтобы поддерживать солдат и рабочих, авангард революции, и, в целом они это делают. Иногда мужики сопротивляются реквизициям, тогда вызываются войска. Досадная ситуация, но не слишком частая. Обычно это происходит в нашем самом урожайном на пшеницу и кукурузу регионе, Украине; подавляющее большинство населения там - кулаки."

Карахан закурил и продолжил: "Конечно, когда реквизиция произведена, правительство платит. Крестьянину дается бумага - облигация, как доказательство взятых на себя государством обязательств. Они будут выполнены, как только закончится гражданская война и экономическая ситуция стабилизируется."

Разовор перешел на тему недавних арестов в Москве по поводу контрреволюционного заговора, раскрытого ЧК. "Ах, да," - улыбнулся Карахан, -
"такое еще встречается". На мгновение он задумался и добавил: "Мы отменили смертную казнь, но в некоторых случаях должны быть сделаны исключения".

Он откинулся на спинку кресла и продолжил:

"Не время для сантиментов. Я помню как мне самому было тяжело, тогда в 1917, когда мне пришлось арестовывать моих бывших однокурсников. Да, своими руками," -он показал мне обе руки, белые и ухоженные. "А что бы сделали вы? Революция накладывает на нас опрделенные обязанности. Мы не должны быть сентиментальными," - повторил он.

Разговор перешел на тему Индии, и Карахан заметил, что к нему тольуо что прибыл представитель этой страны. Движение там было революционным, хотя и носило националистические черты, тем не менее его можно было использовать для оказания давления на Англию. Узнав, что в Калифорнии я встречался с индийскими революционерами и анархистами из организации "Хиндустан Гадар", он высказал мнение о целесообразности контактов с ними. Я обещал подумать над этим.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70581/378815

Переводчики: denisdenis89