Готовый перевод Magic strikes / Магический удар: Глава 16+

Я НАВЕСТИЛА ДЕРЕКА. ПРОБЫЛА ТАМ ПОЛЧАСА, а потом пришел Дулиттл, взглянул на мое лицо и решил, что мне необходимо выпить еще одну чашечку чудесного чая. Я проследовала за ним в кухню. Там пахло едой: насыщенный пряный аромат мяса, слегка приправленного специями, и свежей выпечки. Запах пленил меня, и практически притянул к столу как раз тогда, когда Джим выкладывал на разделочную доску пирог с золотисто-коричневой корочкой. Он аккуратно отрезал от него кусочек толщиной с дюйм, продемонстрировав превосходно приготовленное филе средней прожарки.

Я чуть сознание не потеряла.
— Биф Веллингтон?

Джим нахмурился.
— Из-за того, что у тебя никогда нет приличной еды в холодильнике…

— Это потому что или ты, или Дерек, или Джули всю ее съедаете.

Зашла Бренна и достала из холодильника чашу с салатом.

— Тарелки в буфете, — сказал Джим.

Я достала четыре тарелки, нашла столовые приборы и села за стол. Дулиттл поставил стакан холодного чая напротив меня. Я сделала глоток. Сахара в нем было столько, что засунь в чай ложку — она бы вертикально стояла в нем сама по себе.

Джим положил кусочек мне на тарелку. Биф Веллингтон, когда его готовила я сама, на вид был хорош. У Джима же он был идеален.

Бренна села рядом со мной.
— Прости за бедро.

У меня ушла секунда, чтобы связать жалящую боль в ноге со спокойной женщиной рядом.
— Без проблем. Прости за иглу.

Шрам на ее шее посветлел, но тонкая серая полоска там все еще была.
— Все в порядке, — сказала она, — у меня уже были ранения от серебра.

— Где остальные? — спросила я.

Никто не ответил. Ох уж эти оборотни, болтают без умолку.

Я занялась своей порцией говядины по-Веллингтонски и положила маленький кусочек в рот. Вкус был божественный. Джим отрезал свою порцию мяса с точностью хирурга.

— Карран звонил.

На мгновение трое оборотней рядом со мной перестали дышать.

— Я подумала, что лучше сказать вам об этом до того, как вы начнете есть. Не хотела, чтобы вы поперхнулись.

— Он что-нибудь сказал? — спросил Джим.

— У тебя три дня, чтобы объявиться, — я сымитировала голос Каррана, —
после этого он будет вынужден найти тебя сам. А он этого не хочет.

— Что-нибудь еще?

— Ну, после этого он ругался в основном. Я сказала, что у нас с тобой жаркий секс, а он нам мешает.

У Бренны из носа полился чай.

Джим долго пытался совладать с мыслями.
— Лучше бы ты этого не говорила.

— Он не поверил.
Больше я ничего не добавила. Рассказ об утренних физических упражнениях и обещании подать обед в неглиже должен был довести Джима до инсульта.
— Он же не найдет нас здесь, так ведь?

— Никогда недооценивай нашего повелителя, — сказал Дулиттл.

— Трудно сказать, — произнес Джим, — Карран настойчив. Он найдет нас в конце концов. Но не прямо сейчас.

Надеюсь, он прав. Если нет, нам обоим придется объясняться.

* * *

МЫ ДОЖИДАЛИСЬ САЙМАНА НА ПАРКОВКЕ ПЕРЕД Ареной.

Под черным отороченным мехом плащом, который при ходьбе развивался позади Джима, проглядывался черный кожаный жилет, черные штаны и черные ботинки со стальными носами. Его физическая форма была доведена до абсурда, он выглядел как профессиональный боксер в рассвете сил: массивная рельефная мускулатура, свободная походка, манера держаться в стиле «я — отморозок». На лице отталкивающий угрюмый взгляд. Он выглядел так, будто хотел врезать кому-нибудь.

— Тебе не хватает темных очков, — сказала я ему.— Тебя по ошибке могут принять за мажора.

— Такого никогда не случалось.

Блестящая машина Саймана плавно въехала на парковку. Он вышел из машины, элегантный и утонченный в образе Томаса Дюрэнда, открыл багажник, и вытащил продолговатый предмет, обернутый брезентом и обвязанный бечевкой. Он с размаху закинул его на плечо, что должно быть было не так уж легко — штуковина была около четырех с половиной футов в длину и два фута в ширину.

Мы направились к двери. Сайман нагнал нас и передал сверток Джиму. Джим ничем не выказал напряжения, когда забирал сверток. Он мог бы быть легче перышка, но судя по тому, насколько легче стала походка Саймана, я могла судить, что штука была тяжелой.

— Ваши пропуски как членов команды, — Сайман вручил мне два желтых билета и чуть задержался, создав между собой и нами некоторую дистанцию.

Мы дошли до дверей, и я предъявила наши пропуска Стражам, что стояли снаружи. Они передали нас в гостеприимные руки Рене. В ее глазах промелькнуло узнавание. Она оглядела Джима и повернулась ко мне.

— Поздравляю, лапуля. У тебя новый дружок. Он с тобой хорошо обращается?

— Он просто плюшевый мишка, — сказала я.

Плюшевый мишка выглядел так, будто страдал от синдрома недостатка убийств. Рене усмехнулась.
— Это точно. Первая комната направо, располагайтесь.
Рене взглянула на двери, где ко входу величественно приближался Сайман.
— Лучше-ка поторопитесь. Твой бывший на подходе. Не хотелось бы, чтобы он снова впал в истерику.

ЭТАЖ, ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЙ ДЛЯ БОЙЦОВ, В ОСНОВНОМ ПРЕДСТАВЛЯЛ СОБОЙ ДЛИННЫЙ коридор, который замыкался в кольцо. В коридоре было полно Красных Стражей, как мух на дохлой лошади. Большие такие смертоносные мухи, вооруженные электрошокерами, цепями и сетями. Никаким схваткам здесь не бывать. Внутри кольца располагалась тренировочная площадка, находящаяся непосредственно под Рингом. За пределами кольца находились секции бойцов: комнаты, где они дожидались своих поединков.

Джим стоял, опершись о дверную раму нашей комнаты как какой-то темный часовой. Караульные держались от него на расстоянии.

Я села на скамью и осмотрела нашу секцию: передняя комната, где мы сейчас ожидали, была длинной и узкой, как горлышко бутылки. Из комнаты в коридор совсем не было двери. В случае беспорядка пара Стражей могла легко сдержать в комнате более дюжины людей.

Дверь слева вела в узкую раздевалку со скамейкой и тремя душевыми, дальше находился туалет с тремя унитазами, отделенными друг от друга перегородками. Еще одна дверь позади меня вела в спальню, где размещалось восемь двухъярусных коек. В документах Ордена говорилось, что команды изолировались, как только начинался турнир, и в течение трех дней они жили в своей секции для бойцов.

Над нами взревела толпа, пришедшая в восторг от чьей-то смерти.

Меня терзало чувство вины. Оно выжидало и преследовало меня, чтобы наброситься в самый безрадостный момент. Я должна была уберечь Дерека. Судя по тому, что они смогли справиться с ним, там, на парковке он был совсем один. Он знал, что не будет никакой помощи. Его последним воспоминанием было расплавленное серебро, льющееся на его лицо.

Сердце защемило. Я попыталась выдавить из себя какие-нибудь слова, хоть что-нибудь, чтобы не думать об этом.
— Мой отец одобрил бы это место. Из всех арен, куда он водил меня, эта наилучшим образом оборудована и наиболее охраняемая.

Взгляд Джима был все также прикован к коридору и патрульным.
— Какой отец приведет своего ребенка смотреть на резню?

— Тот, который желает, чтобы его дочь привыкла к смерти. Полагаю, ты скажешь, из меня получилось то, что он планировал.

— Да. Он тебя и хамить научил?

— Нет. Этому у тебя нахваталась.

Мы посидели в тишине.

— Мой отец ненавидел убийства, — сказал Джим, — не мог убить, даже когда это было необходимо.

— Не все с возрастом превращаются в монстров.

Еще один глухой удар. Крики зрителей стихли и превратились в гул. Я достала свои метательные кинжалы и начала полировать их кусочком ткани.

— Он был человеком, — сказал Джим.

— Стая так и не превратила его?

— Нет.

Джим был полукровкой. Хотя об этом можно было бы не догадаться, судя по тому, как он относился к посторонним. Пары оборотней обычно тоже становились оборотнями.

— Как это воспринимали в кошачьем клане?

Джим едва заметно пожал плечами.
— Мы — коты. Мы не лезем в чужие дела. Его приняли, потому что он был доктором. В Стае не слишком много врачей. Они с Дулиттлом были друзьями. Вместе закончили медицинский.

Я вспомнила слова Саймана. Он говорил, что Джим убил человека, который убил его отца, когда они вместе сидели за решеткой.
— Как он оказался в тюрьме?

— У рысей один ребенок стал диким. Маленькая девочка. Ей было десять. Альфы не было на месте, и родители привели ее к нему, чтобы он усыпил ее. Люди погибли… и всякое такое дерьмо.

Если оборотень становился диким, дороги обратно не было.

— Он не смог этого сделать, — сказал Джим, — он сделал ей укол, и она уснула. Он сказал ее семье, что ему нужно тело для вскрытия, чтобы понять, что вызвало одичание. Они поверили ему. Он прятал ее в клетке в подвале. Брал образцы ткани в попытках найти лекарство. Она сбежала и убила еще двоих прежде, чем мы поймали и усыпили ее. Одной из жертв была беременная женщина. Был суд. Ему дали пожизненное с возможностью помилования при дополнительном рассмотрении дела через двадцать пять лет.

Джим все еще не смотрел на меня.
— На второй день его пребывания в тюрьме подонок по имени Дэвид Стайлс пырнул его ножом в печень. Потом я нашел Дэвида и спросил «за что». Он был не в том положении, чтобы врать. И знаешь, что он сказал?
Джим повернулся ко мне.
— Он сказал, ему так захотелось. Просто так.

Я не знала, что сказать.

— Мой отец помогал людям. Он относился к дикому ребенку, как к нормальному. А я отнесся к нормальному пареньку, как к дикому, и шесть лет спустя отправил его туда, где его лицо превратили в кровавое месиво. Дулиттл говорит, он умирает. Ему недолго осталось. Если бы мой отец был жив, он плюнул бы мне в лицо.

Это была старая рана, и он содрал рубец и показал ее мне. У меня не было бальзама, чтобы излечить ее, но я могла показать ему свой собственный шрам.
— Если бы мой отец узнал, что я намеренно оказалась здесь, в этой ситуации, ради кого-то другого, он бы посчитал это собственным провалом.

Джим посмотрел на меня.
— Почему?

— Потому что с тех пор как я начала ходить, он учил меня полагаться только на себя. Никогда не строить отношений, не привязываться к кому-то, даже к нему. Бывало, он отправлял меня в лес на несколько дней, не давая с собой ничего кроме ножа. Когда мне было двенадцать, он бросил меня в районе Уоррен. Я месяц носилась с бандой Бунтарей. Меня несколько раз избивали, дважды чуть не изнасиловали, — я сплела пальцы в знак банды Бунтарей, — ещё помню как это делается.

Джим лишь пристально смотрел на меня.

— Друзья — опасная штука, — сказала я ему, — ты чувствуешь свою ответственность за них. Хочешь защитить их. Хочешь помочь, а тебя застают врасплох, и вот ты сидишь, рыдая, что не успел вовремя. Они заставляют тебя ощущать себя беспомощным. Вот почему отец хотел сделать из меня социопата. Социопат не сопереживает. Он сосредоточен на своей цели.

— Не очень-то у него это получилось, — сказал Джим спокойно.

— Да. В его обучении был роковой недостаток: он сам проявлял заботу. Он спрашивал, что бы мне хотелось на ужин. Он знал, что мне нравится зеленый, и, если у него был выбор между синим свитером и зеленым, он покупал мне зеленый, даже если он стоил дороже. Я люблю плавать, и когда мы путешествовали, он продумывал маршрут так, чтобы мы проехали мимо озера или реки. Он позволял мне говорить, что я думаю. Мое мнение имело значение. Я была для него человеком и была важна для него. Я видела, как он относился к другим, как будто они тоже важны. Каким бы ни было его мнимое полнейшее безразличие, в Оклахоме есть городок, который боготворит его, и маленькая деревенька в Гватемале, где установили ему деревянный памятник у ворот, чтобы он защищал их от злых духов. Он помогал людям, когда считал, что это правильно.

Я помотала головой.
— Вот кем мой отец хотел видеть меня, и я никогда не смогу соответствовать. Да и не хочу. У меня свои правила. Я придерживаюсь их. Это само по себе довольно не просто. Если это значит, что отец плюнул бы мне в лицо, так тому и быть.

ПРОШЛО ПОЧТИ ДВА ЧАСА ПЕРЕД ТЕМ, КАК САЙМАН вошел в комнату. Он быстро проскользнул внутрь, лицо его раскраснелось.

— Жучок?

Джим протянул маленький телесного цвета диск размером с четвертак.
— Передатчик, — сказал он, — чем глубже засунешь в тело, тем лучше. Заставь его проглотить это. Мы не хотим, чтобы его нашли.

Сайман взял передатчик и прошел к двери в противоположной стене, по пути прихватив свой сверток в брезенте. Он вошел и закрыл за собой дверь.

Минуты тянулись. За закрытой дверью что-то громыхнуло.

— Думаешь, у него получится? — спросил Джим.

— Неа. Но у нас выбора нет.

Мы посидели еще немножко. Над нами что-то завыло на Ринге, отозвавшись слабым гулом резонанса сквозь потолок.

— Холодно, — сказал Джим.

Через секунду я тоже это почувствовала: сухой, пронизывающий холод, исходящий из-за двери, за которой спрятался Сайман. Я встала.
— Пойду, проверю его.

Постучала. Деревянная дверь обожгла пальцы льдом.
— Сайман?

Ответа нет.

Толкнула дверь, и она распахнулась, позволяя войти. Комната уходила вправо, и мне было видно лишь маленькую ее часть, освещенную голубоватым свечением магических светильников: душевая кабинка с одернутой в сторону занавеской. С металлической насадки душа свисала длинная сосулька.

— Есть кто дома?

Морозная гладь покрывала пол под моими ногами. Я медленно повернула направо. Туфли слегка скользили. Я схватилась за стену и тут увидела его.

Он, сгорбившись, сидел на скамье, на огромной спине его выпирали твердые бугры мышц, покрытые кожей настолько белой и гладкой, что, казалось, он совсем обескровлен. Жесткие волосы спадали по его спине длинной сине-зеленой гривой. Волоски тянулись полоской по спине вдоль позвонков, и исчезая в потрепанных штанах с волчьим мехом. В сидячем положении он был выше меня, слишком огромен, чтобы быть человеком.

— Сайман?

Существо повернуло голову. Его глаза уставились на меня пронизывающим взглядом — холодные, бледно-голубые, и все же светящиеся изнутри силой, как два куска льда, каким-то образом похитившие пламя бриллианта. У него было лицо бойца, вырезанное искусным скульптором с придирчивой точностью: ужасающее, сильное, надменное и с налётом жестокости. Глаза глубоко утоплены в глазницах и защищены мощными синими бровями. Скулы были ярко выраженными, нос широким, а челюсть настолько сильной, что он легко прокусил бы кость. Больше не было философа, изысканного эрудита, который размышлял о значении роскоши. Остался лишь первобытный дикарь, суровый, холодный и древний, как лед, окутавший скамейку, на которой он сидел.

Хотелось поднять руки, чтобы отгородиться от этого взгляда. Я же наоборот заставила себя подойти к скамейке и сесть рядом. Он не шелохнулся. Рядом с ним я выглядела как годовалый малыш.

— Это и есть твоя истинная форма? — мягко спросила я.

— Это форма, данная мне при рождении, — его голос был глубоким, сдерживаемым рычанием.

— А тот золотой танцор на крыше?

— Он то, чем я мог бы стать. Чем я должен был стать. Его достаточно в моей крови, чтобы позволить мне с легкостью принимать его форму, но я не обольщаюсь. Вот настоящий я. Нельзя отрицать свою кровь.

В этом мы были солидарны.

Над нами что-то грохнуло. Шум зрителей нарастал. Сайман поднял свою чудовищную голову к потолку.
— Мне страшно. И я нахожу это ужасно ироничным. Какая нелепая мысль.

Он приподнял свою массивную руку, предплечье покрывали серебристо-синие волосы. Его пальцы дрожали.

— Это естественно, — сказала я, — только сумасшедшим не страшно перед боем. Они не представляют, что могут умереть.

— А ты чувствуешь страх, Кейт?

— Всегда.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Я вздохнула.
— Страх — это боль. Он ранит. Я погружаюсь в него и использую его как точильный камень, скользящий по мечу. Он делает меня лучше, более бдительной. Но я не могу бояться слишком долго, иначе это меня истощит.

— Как ты справляешься с этим?

— Убиваю.

Голубые глаза внимательно разглядывали меня со странным выражением: наполовину испуганным, наполовину удивленным.
— И все? Никакой благородной цели?

— Не всегда есть благородная цель. Обычно есть причина. Нужно спасти кого-то или что-то. Друга, возлюбленную, или кого-то невинного, который не заслужил боли. Иногда причина чисто эгоистическая. Кто-то сражается за свое тело, кто-то за доброе имя или за здравый смысл. Иногда это просто работа. Но решить сражаться и сделать это — две разные вещи.

— Как ты можешь так жить? Это кажется невыносимым.

Я пожала плечами.
— Как и ты, я не испытываю иллюзий. Меня зачали, родили, вырастили и обучили, придерживаясь одной цели: сделать лучшего убийцу, который только мог из меня получиться. Именно этим я и занимаюсь.
Чтобы в конце концов я смогла убить Роланда, самого могущественного человека на Земле.

— Пора, — раздался голос Джима из-за двери.

Сайман издал длинный глубокий вздох. Поднялся. Голова его почти касалась потолка. Восемь с половиной футов. Вау!

— Тебе больше нравится ас(*2)?

Слово ударило меня словно разряд молнии. Все кусочки встали на свои места: Сайман, с золотистой кожей и c эйфорией от магии, танцующий на крыше и празднующий «время богов», его текучее изменение облика, его себялюбие, эгоизм, и тот, кем он был сейчас — огромный монстр, великан. Я изумленно уставилась на него. Его не должно существовать.

— Мой другой облик, Кейт. Он нравится тебе?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — так, ты чистокровный бог или один из твоих божественных родственничков позволил себе лишнего с человеком?

В первый раз Сайман улыбнулся, показав белые зубы, которые пришлись бы впору полярному медведю.
— На четверть. Этого достаточно. Остальное от стужи и человека.

Он поднял с пола сверток в брезенте. Ткань была сброшена, явив взору дубину длиной в четыре фута с металлическими шипами толще моих пальцев. Сайман пригнулся и вышел через дверной проём. Я услышала пораженный рык Джима.

Сайман, не останавливаясь, вышел из комнаты в коридор, каждый его шаг был как два моих. Джим обнажил зубы в оскале.

— Пойдем, — я схватила Убийцу и устремилась в коридор за Сайманом. Красные Стражи жались к стенам, когда он проходил мимо.

Меня нагнал Джим.
— Кто он на хрен такой?

— Викинги, — только и смогла сказать я, бросившись вперед.

— Что викинги?

– Викинги называют своих богов асами.

— Это мне ничего не говорит.

Перед нами возникли Золотые Врата, и через их залитый светом прямоугольный проем я увидела Ринг и море зрителей. Сайман замер в полумраке, положив дубину себе на плечо.

— Он сказал, что на четверть он ас, вероятно, это значит, что его бабушка была богиней викингов. Но был лишь один скандинавский бог, способный менять облик как он, и он не был асом. Это был Локи, проказник, великан, ставший богом. Сайман — внук двух скандинавских Богов, Джим.

Сайман смахнул с плеча дубину с легкостью, с которой ребенок перехватывает игрушечную бейсбольную биту, и вышел через Врата на свет. Толпа замолкла. Тишина тянулась, пока зрители пытались осмыслить гуманоида ростом в восемь с половиной футов. Сайман не стал их дожидаться. С дубиной в руке он зашагал к Рингу.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70768/381071

Переводчики: Arissia