Готовый перевод The Thirteen Gun Salute / Салют из тринадцати выстрелов: главы 1-4

Патрик О'Брайан

Салют из тринадцати выстрелов

Глава первая

Несмотря на всю спешку, множество жен и любовниц пришли посмотреть на отбытие корабля. Все члены команды, не задействованные в сложной операции управления фрегатом, идущим круто к свежему ветру с зюйд-оста, наблюдали за белыми волнами их платков далеко на берегу, пока они не исчезли за скрывшим их из виду мысом Блэк-пойнт.

На квартердеке "Сюрприза" женатые офицеры со вздохом отступили от поручней и сложили подзорные трубы. Все - Джек Обри, командир корабля, капитан Пуллингс, первый лейтенант - волонтер, Стивен Мэтьюрин, хирург, и Натаниэль Мартин, его помощник, - были искренне привязаны к своим женам и очень сожалели о расставании.

Но так получилось, что из-за разнообразных официальных проволочек и других причин они все провели необычно много времени дома. Кого-то отодвинуло в семье на второй план рождение ребенка, кто-то пострадал от разногласий, от родственников жены, забившегося дымохода, протекающей крыши, коммунальных и государственных налогов, общественной жизни, непослушания. Они повернулись к открытому морю на зюйд-весте, светло-синему небу, по которому слева направо неслись белые кучевые облака, темно-синему морю, четкой линией очерчивающему горизонт. А за горизонтом - бесконечные возможности, даже несмотря на запоздалое и не предвещающее ничего хорошего отплытие.

Приписывать им чувство освобождения или радости - абсурдное преувеличение. Но под сожалением о разлуке пряталась радость возвращения в простой мир. Здесь от крыши (или того, что за нее сходило) не требовалось обязательно быть водонепроницаемой. Здесь дымоходы и уровень бедности мало что значили. Здесь устойчивая иерархия, не зависящая от моральных и умственных достоинств, если и не ликвидировала разногласия, то хотя бы избавляла от самых непосредственных их проявлений. Здесь, наконец, слуги не могли сообщить об уходе.
Этот мир, конечно, лишен большинства удобств. По совести говоря, он довольно сложен, и ему присущ ряд опасностей. Но сложность эта, если так можно выразиться, более прямая, менее разнообразная. Да и, в конце концов, к этому миру они все привыкли.
Джек Обри, даже по простому счету дней, должно быть, потратил больше времени на море, чем на суше. А если придавать большее значение формирующим личность годам юности, то беспристрастный наблюдатель мог бы на девять десятых причислить Джека к морским созданиям, тем более что самые сильные эмоции он переживал в море.

Конечно же, на берегу любовь и столкновение с законом в его самой несправедливой форме оставили свой глубокий отпечаток.

Но эти переживания, пусть и очень сильные, не смогли сравняться с теми, что он испытал как моряк, ни по количеству, ни по глубине. Помимо естественных для своего призвания крайних опасностей штормов и кораблекрушений, Обри пережил больше сражений флотов и боев одиночных кораблей, чем большинство офицеров его эпохи. Не раз и не два он брал врага на абордаж, и именно тогда он сполна ощущал себя живым.

В обыденной жизни Джек вовсе не был агрессивным - веселый, жизнерадостный, дружелюбный, добродушный человек, ожесточающийся лишь при виде неумелых моряков. Но с саблей в руке на палубе французского корабля его охватывала дикая, первобытная радость, он как никогда чувствовал полноту бытия. Каждую деталь нанесенных или полученных ударов, каждую деталь всего боя он запоминал во всех красках.

В этом отношении он отличался от своего друга Мэтьюрина. Доктор насилие не любил и удовольствия ни от какого боя не получал. Вынужденный сражаться, он дрался с холодной эффективностью. Но ему постоянно приходилось при этом держать под контролем чувство тревоги. И кровопролитие, и воспоминания о нем Мэтьюрину не нравились.

Мартин, помощник хирурга, тоже не был берсерком. Частично, наверное, из-за принадлежности к служителям церкви, хотя он и не имел прихода, а сейчас - и сана, отказавшись от него для невероятно длинного, возможно кругосветного плавания в роли ассистента Мэтьюрина. Но большую роль в этом играло то, что ярости, боевой ярости, он не испытывал до тех пор, пока не нападали лично на него. Да и тогда он не мог особо разъяриться, испытывая просто бесконтрольное негодующее желание защитить себя.

В самом деле, на корабле наверное имелось столько же вариантов отношения к битве, сколько и людей. И столько же разновидностей храбрости. И хотя между мрачной, смертоносной, нечеловеческой яростью Неуклюжего Дэвиса и простым удовольствием от волнения, очень сильного волнения, Баррета Бондена имелась огромная разница, на борту "Сюрприза" не нашлось бы никого, кого можно было бы назвать трусом.

За крайне редкими исключениями команда состояла из профессиональных боевых моряков. Некоторые пришли с океанских приватиров, некоторые - из числа прибрежных контрабандистов, а некоторые - с военных кораблей. Но все вместе составляли отборную команду (в имеющихся обстоятельствах Джек Обри имел возможность выбирать из огромного числа кандидатов). Они пробыли вместе достаточно долго, пережили достаточно ненастий и очень жестоких боев, чтобы сформировать обособленное сообщество, ассоциирующее себя с кораблем и гордящееся им.

В определенной степени аномальное сообщество для корабля, столь сильно похожего на военный. В нем не только не хватало морских пехотинцев, офицеров в мундирах и мичманов. Матросы ходили вольно, даже с руками в карманах. Несмотря на расставание, на баке слышался смех. А старшина рулевых, утерев слезу со щеки и покачав седой головой, без колебаний напрямую обратился к Джеку:
- В жизни мне не видать такой как она, сэр. Самая прелестная женщина в Шелмерстоне.

- Прелестная женщина, взаправду, Хэвен, - ответил Джек. - Миссис Хэвен, если я не ошибаюсь?

- Ну, сэр, можно и так сказать, но кто-то может намекнуть и на заложницу, ну, по линии блуда, вы же меня понимаете.

- О заложницах много чего можно сказать. Господи, да у Соломона их была тысяча, а Соломон-то знал толк в жизни, я думаю. Ты ее еще наверняка увидишь.

Впрочем, "Сюрприз" и сам по себе аномалия. Выглядел он совсем как корабль его величества, а на деле действовал по каперскому патенту - частный военный корабль с лицензией нападать на врагов государства. Но в то же время он не был обычным капером - правительство оплачивало расходы на плавание в Южное море, где надлежало совершать набеги на французских и американских китобоев и торговцев мехами, а также атаковать корабли вражеских флотов. Обычно это бы приблизило "Сюрприз" к статусу наемного корабля его величества, тем более что команда защищена от принудительной вербовки. Но так получилось, что истинная цель политиков - дать доктору Мэтьюрину возможность оценить вероятность приобретения независимости Чили и Перу и даже поспособствовать их восстанию, ослабив Испанскую империю. Поскольку Испания в это время выступала как союзник Англии, подобную цель никак нельзя было открыто признать, как впрочем и оплату экспедиции, да и вообще все имеющее отношение к этому потенциально компрометирующему предприятию.

"Сюрпризовцев" это ни в малейшей степени не беспокоило. Матросы знали про бесценную защиту от вербовки и смогли остаться в списках, крайне разборчиво формируемых списках, самого наиудачливейшего действующего приватира. Последний список трофеев позволил даже самому бедному моряку на борту при желании играть в блинчики золотыми монетами. Некоторые из них и их бывших соплавателей так и сделали во время неожиданно долгой подготовки к южноамериканскому плаванию. Они снова стали голодранцами, хотя очень веселыми - то, что случилось однажды, вполне может повториться, да что там - наверняка повторится. Даже короткое крейсерство, не говоря уж о плавании в Южное море, может позволить капитану Обри вернуться с таким хвостом из призов, что они снова закупорят порт Шелмерстона.

Но большая часть, особенно матросы с двумя и двумя с половиной долями в трофеях, послушались совета капитана. Обри любил раздавать советы в финансовых делах: он призывал к бережливости, осторожности, малым процентам (ничего рискованнее морских пятипроцентных облигаций он не одобрял), постоянной бдительности и строгой экономии. Все моряки знали, что хотя Счастливчик Джек Обри честно заслужил свое прозвище на море, на суше его преследовали впечатляющие неудачи.

Временами он себя вел расточительно - держал скаковую конюшню и рисовался в "Брукс". Временами оказывался легковерным, доверяя разным прожектерам и их планам. И в общем его предприятия обычно заканчивались неприятностями. Беспристрастному наблюдателю совершенно очевидно, что прав раздавать советы у него было меньше, чем у кого бы то ни было. Но среди моряков умение Обри управлять кораблем, поведение в бою, список побед и трофеев перевешивали определенную нехватку навыков в управлении капиталом. А его слова, всегда произносимые с добрыми намерениями, всегда приспособленные к условиям и способностям слушателей, оказывали на них воздействие не хуже, чем речи Тома Крибба [1] о внешней политике. Так что некоторые "сюрпризовцы", женатые и с детьми, вышли в отставку.

Но никто из них, кроме помощника парусного мастера (женившегося на дочери возчика), не осел слишком уж далеко. Семь новых трактиров и пивных под названием "Герб Обри" с этим гербом на вывесках (три поднятых бараньих головы на лазоревом поле) выросли в сельской местности, в пределах досягаемости побережья и, надо признаться, занимающихся контрабандой братьев, дядей, кузенов, племянников и, упаси Боже, внуков хозяев.

Но осмотрительные и подкаблучники составляли столь малую часть экипажа, что даже вместе с голодранцами едва ли избавляли еще от одной аномалии. "Сюрприз" укомплектован экипажем, вышедшим в плавание не под угрозой принуждения, бедности или безработицы. У матросов дома имелись значительные суммы, и в это экстраординарное плавание они отправились за чем-то большим, не столь понятным как прибыль, но более важным.

При таком многообразии характеров "большее" неизбежно оказалось несколько бесформенным. Очевидная часть - отправиться в дальнее плавание, увидеть новые страны, отколоть коленца на ничейных землях и, может, найти серебро с золотом. Уплыть на счастливом корабле подальше во время войны, от весьма вероятной принудительной вербовки и навязанной службы под командованием офицеров с совершенно иным характером. Шелмерстонцы не избегали ни боя, ни трудных условий и скудных припасов, но они не любили до ненужного строгую дисциплину, неуставщину, побои и встречающуюся иногда откровенную тиранию. И пусть не нашлось бы сердца, не радующегося добыче (мешок дублонов любого заставит смеяться от радости), но всеобъемлющая и страстная жадность редко оказывалась на первом месте.

В отношении некоторых, конечно, это "большее" казалось очевидным. Джеку Обри плевать было на деньги, единственная его цель - восстановление на службе и в списке пост-капитанов королевского флота, желательно с прежним старшинством.

Все ему это полуофициально и на определенных условиях пообещали после захвата "Дианы" и уверенно - после его избрания в парламент (точнее после того, как его кузен поделился местом от карманного округа Милпорт). Но в конце концов, пройдя долгий путь Обри, стал менее жизнерадостным и не столь уверенным в обещаниях. Его краткое знакомство с Палатой общин и коллегами по ней многое поведало о хрупкости правительства, а также его инициатив. Он ни на секунду не сомневался в слове нынешнего первого лорда Адмиралтейства, но понимал - в случае смены Кабинета министров обещание - исключительно персональное и устное - совершенно не обяжет к чему-то преемника Мелвилла.

Также он знал (и это новое, хотя и вполне предсказуемое обстоятельство), что регент никоим образом ему не благоволит. Частично это проистекало из факта, что брат-моряк регента, герцог Кларенс, одновременно оказался и одним из самых страстных защитников Джека, и критиков регента. Братья едва ли вообще общались друг с другом. Вдобавок несколько крайне независимых адмиралов-вигов также настаивали на том, что Обри нужно восстановить на службе. Довершила дело одна из редких вылазок Джека в область литературы.

Услышав, что во время официального приема любовница регента леди Хертфорд грубо высказалась о Диане Мэтьюрин, его свойственнице и жене лучшего друга, он со злобой и в слишком людном месте заявил: "Кто похожи, те похожи; кто гадит в своем гнезде, тот всех дегтем мажет. Драйден очень хорошо об этом написал про любовниц другого великого человека. Он писал... он писал, а, вспомнил. "Лживые, безответственные, старые, с дурным характером и дурно воспитанные".[2] Вот так, с Драйденом не поспоришь. Что может быть более невоспитанным, нежели грубость на официальном приеме?"

Эти строки ему поведал бывший сослуживец Моуэтт, а нынешний сослуживец Мэтьюрин рассказал, что слова достигли королевских ушей. Новости Стивен услышал от друга и близкого коллеги, сэра Джозефа Блейна, главы военно-морской разведки. Он еще добавил: "Если бы знать, кто в это время находился в комнате для бэкгэммона, то наверное можно было бы узнать, и как зовут нашего червяка в яблоке".

А червяк в яблоке точно водился. Незадолго до этого два находившихся в чрезвычайно выгодном положении французских агента, Ледвард из Казначейства и Рэй из Адмиралтейства, сфабриковали обвинения против Джека Обри. Рэй так хорошо знал перемещения морских офицеров, а Ледвард - криминальный мир, что они смогли состряпать очень убедительное для присяжных в лондонской ратуше обвинение. Джека признали виновным в мошенничестве на Бирже, оштрафовали, поставили к позорному столбу и конечно же, вычеркнули из флотских списков.

Обвинение ложное; это подтвердил разочарованный вражеский агент, предавший Ледварда и его друга, предоставив неопровержимые улики их собственного предательства. Но ни того, ни другого не задержали. Стало известно, что они скрылись в Париже. Блейн был уверен, что их защищает какой-то чрезвычайно влиятельный друг, возможно - высокопоставленный чиновник. Этого человека (возможно и небольшую группу) ни Блейн, ни его коллеги несмотря на все усилия вычислить не смогли. Предатель оставался активным и потенциально крайне опасным.

Поскольку большая часть заговора Рэя оказалась нацеленной прямо на Обри из личной недоброжелательности, то практически наверняка именно влияние этого тайного покровителя стало причиной странных проволочек и противодействия, встречавших любое предложение касательно очевидно невиновного Обри до того момента, пока он не стал членом парламента.

- Червь все еще среди нас, - признал Блейн. - Благодаря своему положению он должен довольно-таки сильно бросаться в глаза. Весьма вероятно, что к Рэю у него нетрадиционная привязанность. Если в результате очень деликатных расспросов мы выясним, что отличившийся человек с сомнительными вкусами (даже величайшая предосторожность не скроет таких вещей от слуг) присутствовал в пятницу в комнате для бэкгэммона - что ж, мы его можем наконец-то наколоть на булавку.

- Разумеется, - не согласился Стивен, - если мы предположим, что из присутствующих только искомый червяк готов был распространять злобные сплетни.

- Истинная правда. Но все же какие-то намеки это нам даст. В любом случае, умоляю порекомендовать нашему другу быть осмотрительным. Объясните ему, что хотя первый лорд - человек чести, ситуация столь сложная, что он, возможно, физически не сумеет выполнить свои обещания. Его просто уволят из Адмиралтейства. Объясните Обри, чтобы он держался крайне осторожно в своих заверениях, и предложите выйти в море как можно быстрее. Сообщите, что помимо очевидных обстоятельств, присутствуют некие смутные силы, способные ему навредить.

Джек Обри невысоко ценил математические или астрономические способности своего друга, а уж тем более его моряцкие навыки. А его игра на бильярде, в теннис или "пятерки", не говоря уж о крикете, заслуживала бы презрения, если бы не вызывала волну безнадежной жалости. Но когда речь шла о медицине, иностранных языках и политической разведке, то Мэтьюрину высказывалось больше доверия, чем всем сивиллам вместе взятым, эдмонтонской ведьме, "Старому Муру", матушке Шиптон [3] и даже священному "Морскому астрономическому ежегоднику". Едва Стивен завершил свой рассказ словами: "Есть мнение, что тебе лучше бы поскорей выйти в море. Это не только поставит всех заинтересованных перед fait accompli [4], но и, прости меня, дружище, не даст тебе навредить себе еще больше в момент неосторожности или поддавшись на провокацию", - как Джек пристально посмотрел на него и уточнил:
- Отплывать необходимо немедленно?

- Я так думаю.

Джек кивнул, повернулся в сторону Эшгроу и позвал: "Эй, в доме! Киллик, сюда", - голосом, который наверняка услышали бы через отделяющие от дома двести ярдов.

Не было нужды звать так громко. После должной паузы Киллик вышел из-за изгороди, за которой подслушивал. Как такое неуклюжее худощавое существо могло незамеченным прятаться за редкой и низенькой изгородью, Стивен не понимал. Недавно спланированная площадка для игры в шары казалась идеальным местом для пары конфиденциальных фраз, лучшим помимо слишком уж отдаленной от дома равнины. Стивен ее специально выбрал. Но несмотря на весь свой опыт в подобных делах, он не был непогрешим. Киллик снова обвел его вокруг пальца. Мэтьюрин успокоил себя мыслями о том, что стюард подслушивал безо всякого стороннего интереса (так же, как истинный скряга любит деньги за то, что это деньги, а не как средство обмена), и что его преданность Джеку (в специфичном понимании Киллика) вне всяких сомнений.

— Киллик, — сказал Обри. — Рундук на завтра, к рассвету. И Бондену передай.

— Ваш рундук на завтра, к рассвету, понятно, сэр. И Бондену явиться в кегельбан, — отвечал Киллик, нисколько не меняя застывшего деревянного выражения лица.
Однако, отойдя немного подальше, он остановился, опять согнулся у изгороди, и ещё некоторое время наблюдал за Джеком и Стивеном из-за веток. В глухой деревеньке в устье реки, где когда-то родился Киллик, лужаек для игр в шары не имелось, однако, там всегда был кегельбан, поэтому он, с упёртостью, присущей его упрямой и неподатливой натуре, использовал именно этот термин.

И все же, подумал Стивен, пока они шагали туда-сюда словно по зеленому (ну, или по крайней мере зеленоватому) квартердеку, Киллик почти попал в точку. Место не больше напоминает площадку для игры в шары, чем розовый сад Джека Обри похож на что-то, что добрый христианин мог посадить для собственного удовольствия.

В экипаже военного корабля можно найти мастеров на все руки. Сифиане с "Сюрприза", например, с помощью лишь только оружейника и помощника плотника сами выстроили новый дом для собраний - в том, что у них сошло за вавилонский стиль, с цепочками огромных позолоченных букв "С" на каждой мраморной стене. Но садовника не нашлось. И уж точно никто не умел косить траву. На зелени красовались следы в виде полумесяца - там, где плохо направленная коса втыкалась в дерн. Некоторые отметины могли похвастаться каймой из пожухлой травы, некоторые обходились без нее. И похоже, они вдохновили кротов со всей округи разнообразить эти проплешины кучами земли.

Но эти размышления заняли лишь поверхностную часть разума. Глубже утвердилась смесь изумления и испуга, в основном беззвучная. Изумление из-за того, что Стивен, думая, что хорошо знает Джека Обри, очевидно недооценил бесконечно высокую важность, придаваемую его другом каждому аспекту предстоящего плавания. Испуг из-за того, что доктор не хотел, чтобы его слова поняли буквально.

"Рундук на завтра, к рассвету" - чрезвычайно неудобно для Стивена. До отплытия ему предстояло сделать множество дел, больше, чем можно с комфортом совершить даже за полные пять-шесть дней. Но он так построил свою речь, особенно ее часть до прямого предупреждения, что не мог придумать ни одного внятного способа взять свои слова назад. В любом случае, его изобретательность, как и память, переживали пик отлива. Вспомни он, что фрегат полностью загружен припасами для предстоящего великого плавания, он бы не вещал так непогрешимо.

Он пребывал в совершенно отвратительном настроении, разочарованный и служащими в банке, и университетами, которым он собирался пожертвовать средства на кафедры сравнительной анатомии. Ему хотелось есть, и он поругался с женой. Диана заявила ему звонким голосом: "Знаешь что, Мэтьюрин. Если наш ребенок будет иметь выражение, хоть капельку похожее на раздраженное, желчное, обидчивое лицо, с каким ты приехал из города, я его сразу поменяю на кого-нибудь более веселого из Госпиталя для найденышей [5]"

В теории он конечно мог заявить: "Корабль не выйдет в море, пока я не готов". Как бы абсурдно это ни звучало, но фрегат принадлежал ему. Но теория лежала слишком далеко от реальных возможностей. С учетом отношений между Стивеном и Обри, он никогда не напирал на этот факт. Из-за смятения духа и затуманенной плохим настроением головы он так и не придумал ничего иного до того, как прибежал Бонден, договорились насчет экипажей "Козы" и "Георга", а в Шелмерстон, Лондон и Плимут отправили нарочных. Теперь даже если бы Мэтьюрин заговорил ангельским голосом, слишком поздно публично каяться с сохранением хоть какого-то лица.

- Господи, Стивен, - спохватился Джек, направив ухо в сторону часовой башни на конюшенном дворе, прекрасном дворе, сейчас заполненном арабскими лошадьми Дианы, - нужно идти переодеваться. Обед через полчаса.

- Ради всего святого, - воскликнул Стивен в совершенно необычной вспышке дурного настроения, - почему склянки должны управлять нашими жизнями не только на море, но и на суше?

- Дорогой Стивен, - сказал Джек, посмотрев на него с добротой, хотя и не без удивления, - у нас же дом свободы, ты и сам знаешь. Если предпочитаешь забрать холодный пирог со свининой и бутылку вина в беседку - не стесняйся. Что же до меня, то я не собираюсь поступать нелюбезно с Софи - она собирается надеть величественное платье. По-моему, сегодня годовщина нашей свадьбы. Или ее матери. В любом случае, приедет Эдвард Смит.

Так уж получилось, что Стивен не собирался поступать нелюбезно с Дианой. В последнее время между ними случилось немало споров, включая яростную битву по поводу Барэм-дауна. Дом слишком большой и отдаленный для женщины, живущей самостоятельно. Трава совершенно не подходит для запланированной ей коневодческой фермы - она же видела второй покос с лугов, плохонькая тонкая ерунда. А на щербатом выгоне лошади вдребезги разобьют свои нежные копыта. Ей бы гораздо лучше остаться вместе с Софи и пользоваться незанятыми низинами усадьбы Джека - прекрасное пастбище, уступит только Керрагу в Килдэре. Затем последовал спор о нежелательности ездить верхом во время беременности и ее ответ: "Господи, Мэтьюрин, как ты можешь такое нести! Можно подумать, будто я призовая телка. Делаешь из ребенка адскую скуку".

О разногласиях он чрезвычайно сожалел, особенно потому что они усилились (хотя и не стали злобными или буйными, а скорее более пылкими) после их настоящей свадьбы, венчания в церкви. Во время их былого сосуществования они, конечно, бранились - но очень спокойно, не повышая голоса, без проклятий, не ломая мебель и даже не разбивая посуду.

Венчание, однако, совпало с отказом Стивена от давнего и привычного употребления опиума. Несмотря на свою профессию врача, он только тогда полностью понял, насколько сильный успокоительный эффект оказывала настойка, насколько она успокаивала его тело вместе с разумом и насколько неадекватным мужем она его сделала, особенно для такой женщины, как Диана.

Перемены в поведении Мэтьюрина, несомненные перемены (без оглушающего эффекта лауданума Стивен оказался пылкого нрава), добавили практически новую и почти полностью благотворную глубину в их отношения. И хотя именно это, по всей видимости, стало причиной жарких споров, в которых каждый пытался сохранить поставленную под угрозу независимость, но и наверняка стало причиной беременности Дианы. Когда Стивен впервые услышал стук сердца плода, его собственное замерло, а потом буквально вывернулось наизнанку. Его наполнило неизведанное ранее счастье и даже преклонение перед Дианой.

На полпути к дому цепочка ассоциаций привела доктора к следующей мысли:
- Джек, я в спешке чуть не забыл тебе рассказать, что получил два письма от Сэма и два о нем. Все пришли одним и тем же лиссабонским пакетботом. В обоих он передает тебе почтительнейшие и любящие приветствия. - Лицо Джека засияло от удовольствия. - И кажется, дела идут у него идут многообещающе.

- Очень, очень рад слышать. - признался Джек. - Хороший он мальчик.
Сэм Панда, столь же высокий, как Обри, и даже еще шире в плечах, приходился Джеку незаконнорожденным сыном. Черный, будто полированное эбеновое дерево, но до странного похожий - та же осанка, та же мягкость крупного человека, те же черты лица, переложенные в другую тональность. Воспитали его ирландские миссионеры в Южной Африке, сейчас он состоял в церковных прислужниках. Сэм отличался необычным умом, и с мирской точки зрения его ждала блестящая карьера. Правда, рукоположить в сан его могли только по особой милости - без нее бастард не может продвинуться дальше сана экзорциста. Стивен его крепко полюбил еще с первой встречи в Вест-Индии и с тех пор применял в его пользу свое влияние в Риме и повсюду.
- И правда, - продолжил Стивен, и томление духа стало улетучиваться. - Думаю, сейчас нужно лишь благословение патриарха, которое я надеюсь получить во время нашей стоянки в Лиссабоне

- Патриарха? - воскликнул Обри, громко смеясь. - В Лиссабоне есть настоящий, живой патриарх?

- Конечно же, есть. Как, по-твоему, португальская церковь может обойтись без патриарха? Даже ваши довольно новые секты выяснили, что им нужны те, кого называют епископами и даже архиепископами. Каждый школьник знает, что всегда были и остаются патриархи Константинополя, Александрии, Антиоха, Иерусалима, Индий, Венеции и, как я уже сказал, Лиссабона.

- Ты меня поражаешь, Стивен. Всегда считал, что патриархи - это такие древние-предревние господа в античные времена, с бородой по колено и в длинных одеждах. Авраам, Мафусаил, Анхис и так далее. А твои патриархи действительно по земле ходят. - Он рассмеялся с таким восторгом и добродушием, что невозможно было сохранить мрачный или угрюмый вид. - Прости меня, Стивен. Я всего лишь невежественный моряк, ты же знаешь, и не хотел оказаться непочтительным. Патриархи, Господи!

Они дошли до гравийной дорожки. Джек продолжил более серьезно и далеко не так громко:
- Я очень рад тому, что ты сообщил про Сэма. Он заслуживает продвижения за все эти занятия, латынь и греческий, рискну сказать, и за изучение теологии. Хотя он и не книжный червь - весит, наверное, стоунов семнадцать и силен как бык. А его письма ко мне столь любезные и осмотрительные - дипломатичные, если ты меня понимаешь. Их любой может прочесть. Но Стивен, - Джек еще сильнее понизил голос, когда они поднялись на ступени, - не нужно о них упоминать, если, конечно, не сочтешь нужным.

Сэм Софии понравился, и хотя родственная связь с ее мужем выглядела очевидной, из-за такого пустяка шума она не поднимала. Сэма зачали настолько задолго до нее, что с трудом можно было бы найти почву для личного оскорбления. Праведное негодование - не в ее вкусе. Тем не менее, Джек глубоко благодарил ее за это. Он к тому же испытывал определенное чувство вины, когда Сэм всплывал в памяти. Но чувства были не всеобъемлющими, вовсе нет. Сейчас же ему предстояло взять на абордаж совсем иную проблему.

Лицо и голос Джека, когда он вошел в гостиную в отличном багряном сюртуке и со свеженапудренными волосами, не выражали и следа вины. Он взглянул на часы, отметил, что до прихода гостей есть еще минимум пять минут, и заявил:
- Дамы, мне очень жаль, но наше пребывание на берегу сократилось. Мы поднимемся на борт завтра и отплываем с полуденным отливом.

Они все разом закричали - резкий, нестройный, бурный протест. Нет, он не должен уезжать. Всегда подразумевались и планировались еще шесть дней. Как можно приготовить к этому времени белье? Он что, забыл - адмирал Шэнк обедает у них в четверг? Четвертого числа у девочек день рождения, они же так расстроятся, как он может не обращать внимания на день рождения собственных дочерей? Даже его теща миссис Уильямс, которую бедность и возраст внезапно превратили в жалкую персону, нерешительную, боящуюся кого-нибудь оскорбить или не понять, со всеми вежливую, болезненно подобострастную с Джеком и Дианой, почти неузнаваемую для тех, кто знал ее сильной, сварливой, самоуверенной, болтливой женщиной, собрала что-то от былого запала и заявила, что мистер Обри не может сорваться с места столь дико.

Вошел Стивен, Диана сразу же подошла к нему, вставшему в дверном проеме. В отличие от Софии, оделась она довольно небрежно - частично из-за недовольства мужем, частично потому что "женщинам с огромным пузом нет дела до тонкостей". Она схватила Стивена за жилет и спросила:
- Стивен, вы и правду отплываете завтра?

- С благословением Божьим, - ответил он, глядя жене в лицо с некоторым сомнением.

Она вышла прочь из комнаты. Слышно было, как она бежит вверх по лестнице через ступеньку, будто мальчишка.

- Силы небесные, София, какое же великолепное на тебе платье, - произнес Стивен.

- Первый раз его надела, - ответила она с бледной слабой улыбкой и сверкающими в глазах слезами. - Лионский бархат, который ты так любезно...

Прибыли гости - Эдвард Смит, сослуживец Джека на трех разных кораблях, сейчас капитан семидесятичетырехпушечного "Тремендоуса", и его прелестная жена. Разговоры, много радушных разговоров старых друзей, и в это время в комнату проскользнула Диана, с головы до ног в синем шелке того оттенка, который лучше всего подчеркивает красоту черноволосой синеглазой женщины, и с огромным, еще более ярким бриллиантом на груди. Она искренне хотела войти скромно и незаметно, но разговор замер, а миссис Смит - простая сельская дама, начавшая было рассуждать о желе, замолкла и с открытым ртом уставилась на подвеску с "Синим Питером", которого она никогда не видела раньше.

Тишина в определенном смысле слова сыграла на руку Киллику, на берегу исполнявшему обязанности дворецкого. Его недавно так надраили, что он понял - нельзя показывать большим пальцем за спину в сторону столовой по-моряцки и заявлять "Жратва готова", но вести себя правильно еще не научился. Он зашел сразу после Дианы и тихо, робко (так, что в обычном шуме его бы и не услышали) сообщил: "Обед на столе сэр, то есть мэм, если изволите".

Получился довольно неплохой обед на английский манер из трех блюд с пятью переменами, но ничего похожего на то, что Софи организовала бы, зная, что Джек последний раз в обозримое время обедает дома. По крайней мере, из погреба достали лучший портвейн, и когда блистательно одетые дамы покинули компанию, мужчины принялись за вино.

- Когда делают хороший портвейн или кларет и бургундское получше, - изрек Стивен, смотря на свечу сквозь бокал, - то люди ведут себя рационально. Почти во всех остальных занятиях мы встречаем лишь безрассудство и хаос. Не согласитесь ли вы со мной, сэр, что мир наполнен хаосом?

- Истинно так, сэр, - согласился капитан Смит. - За исключением хорошо управляемых военных кораблей, хаос окружает нас повсюду.

- Везде хаос. Что может быть проще, чем банковское дело? Получаете деньги - записываете, выплачиваете деньги - записываете. Разница между этими суммами - остаток на счете клиента. Но могу ли я заставить банк сообщить мне баланс моего счета, ответить на мои письма, точно следовать моим инструкциям? Не могу. Пытаюсь их увещевать, но тону в хаосе. Совладелец банка, которого я хочу видеть, уехал ловить лосося в родной Твид, документы не туда положили, документы не пришли, никто не понимает португальский и не понимает португальскую манеру ведения дел, лучше бы мне назначить встречу через две недели. Не утверждаю, что они нечестные (четыре пенса на "непредвиденные расходы" меня не волнуют), но заявляю - они некомпетентные, тщетно барахтаются в аморфном тумане. Скажите, сэр, знаете ли вы банкира, хорошо понимающего свое дело? Современного Фуггера.

- Стивен, пожалуйста! - воскликнул Джек. И Эдвард, и Генри Смит, сыновья очень почитаемого ими протестантского священника, на флоте считались набожными (молитвы каждый день, а по воскресеньям - дважды). И хотя их боевые качества защищали от возможных обвинений в ханжестве, всем было известно - они строго пресекали ругань, божбу и неприличное поведение. Оба брата, набожные или нет, во времена великого позора Джека стабильно проявляли доброту и внимание (существенный фактор риска для флотской карьеры), и он не хотел, чтобы его гости обиделись.

- Я имею в виду Фуггеров, мистер Обри, - холодно ответил Стивен. - Фуггеров, повторяю, знаменитое верхненемецкое семейство банкиров, образец знающих свое дело людей. Особенно во времена Карла V.

- Да? А я и не знал. Наверное, не разобрался в твоем произношении. Прошу прощения. Но в любом случае капитан Смит приходится братом джентльмену, о котором я тебе рассказывал. Тому самому, который как раз открывает собственный банк. Точнее еще один банк - у них конторы по всему графству и, конечно же, в городе. Другого его брата ты тоже знаешь - Генри Смит, капитан "Ревенджа", он женат на дочери адмирала Пиггота. Исключительно флотская семья. Бедный Том тоже стал бы моряком, если бы не покалеченная нога. Крайне серьезный банк, я уверен. Собираюсь перевести туда значительные суммы, раз Том Смит так удобно под рукой. Что же до твоих людей, Стивен, то мне не нравится, как молодой Робин проигрывает пятнадцать тысяч гиней за раз в "Брукс".

- Не мне превозносить наш семейный банк, - подал голос капитан Эдвард Смит, - но по крайней мере могу заверить, что в делах Тома хаоса нет. Или же его так мало, как только можно представить в подлунном мире. На входящие письма отвечают в тот же день, четырехпенсовые монеты не проходят незамеченными, а векселя Тома принимаются по всей стране, даже в Шотландии, так же охотно, как и Банка Англии.

- А еще он славно играет в крикет, несмотря на ногу, - добавил Джек. - За него человек бежит, когда он бьет по мячу, а удары он чертовски умеет закручивать. Знаю его с детства.

- Прошу прощения, сэр, за то, что не узнал вас раньше, - извинился Стивен. - Довольно часто имел удовольствие видеть вашего брата на борту "Ревенджа". Не будь я столь озадачен, сразу бы заметил сходство.

Сходство действительно было явным. В гостиной Стивен задумался о возможном семейном сходстве. В данном случае оба брата - флотские офицеры того типа, который ему больше всего нравился. Их обветренные, интересные, умные лица выражали открытость и дружелюбие без неловкости, самодовольства и высокомерия, присущих иногда армейским.

Оба внешне оказались очень похожими, и Эдвард Смит обладал точно таким же жалобным, добрым смехом и теми же движениями головы, как и его брат Генри.

Миссис Уильямс обратилась к нему за поддержкой:
- Конечно же, вы, сэр, зная мистера Обри столь долго, сможете ему объяснить, как ошибочно срываться с места столь дико в преддверии дня рождения дочерей и ожидаемого созыва парламента?

- Что ж, мэм, - ответил капитан Смит с тем же смешком и наклоном головы, - несмотря на все желание услужить вам, боюсь, это выше моих сил.

Это оказалось выше чьих угодно сил. Раз Джек Обри заговорил служебным тоном, София, Диана и Стивен прекрасно понимали, что он может и планирует дико сорваться с места. Стивен, в частности, много раз видел примеры подобного. Если хоть какое-то преимущество в море можно заполучить, если не терять ни минуты - будь то выигрыш ветра, погоня, бой или бегство, корабли под командованием Обри могли отдать концы и безвозвратно исчезнуть вдалеке, оставляя на берегу матросов в увольнении, предметы быта и даже священный капитанский кофе, не говоря уж о неисполненных светских обязательствах. Стивен знал, что такое положение дел не изменить, знал все время, и поэтому сейчас он угрюмо пялился с квартердека "Сюрприза" на взморье - жертва собственного дара убеждения.

Пять-шесть дней на берегу позволили бы значительно упростить дела. Но с другой стороны, в море Джек был в безопасности. Предстоящее открытие парламентской сессии давало ему возможность совершить еще какой-нибудь опрометчивый поступок. И с еще большей вероятностью потаенное враждебное влияние могло приписать ему что-то подобное - с помощью провокации третьего лица или чистой выдумки. Нет, в целом Стивен рад был выйти в море. В делах все еще оставался некоторый беспорядок, но Джек все устроил так, что их казначей отправится за ними из Плимута, присоединившись к команде у Эддистонского маяка. Стэндиш привезет с собой множество всего, включая почту. Лоцманский катер заберет ответные письма. Опять-таки, впереди еще стоянка в Лиссабоне. Даже с учетом всех недостатков (раздражающих и без того испортившийся характер Стивена, лишенный привычного бальзама, но в целом выигравший), великое плавание, которого он и Мартин, как естествоиспытатели, так долго ждали, наконец-то началось. Плавание это было еще более важным для Мэтьюрина с точки зрения политической разведки. В южноамериканских владениях сформировалась влиятельная профранцузская партия, выступающая за сохранение рабства. Стивен так же яростно выступал против Франции (империалистической бонапартистской Франции), как и против рабства. Его он ненавидел всей душой, как и любые другие формы тирании, например кастильцев в Каталонии.

Остальные соплаватели Джека Обри, особенно служившие вместе с ним с самых первых его кораблей, тоже вполне привыкли к внезапным отплытиям. И хотя то, что фрегат отбыл из Шелмерстона, увешанный позорно болтающимися концами, с открытыми горшками краски на палубе, наполовину соскобленной, а наполовину зачерненной смолой и сажей черной полосой по правому борту и всем офицерским бельем на берегу, их не ранило душевно, но зато затронуло физически. Весь этот ужасный, неподобающий морякам беспорядок необходимо убрать, не теряя ни мгновения.

Все были на палубе. И раз Пенли-хэд остался далеко за кормой, то они (да и почти вся команда) оказались чрезвычайно занятыми. Но ничуть не расстроенными или удивленными. Все хоть что-то понимающие бывалые матросы знали: Джек Обри редко или вообще никогда не выходит в море в такой страшной спешке, если у него нет добытой в частном порядке информации ("А кто будет, приятель? Кто будет-то?" - спрашивали самые бывалые, постукивая по крыльям носа) о противнике, которого можно атаковать, или о прекрасном трофее в нескольких сотнях миль. Поэтому они рванулись исполнять свои обязанности с еще большим усердием, чем требовала простая привязанность.

Том Пуллингс, называемый из вежливости капитаном, но фактически всего лишь коммандер королевского флота (как и многие офицеры его ранга - без корабля под командованием) снова отправился в плавание волонтером. Сейчас он делил квартердек с Джеком. Дэвидж вместе с плотником и самыми сильными матросами крепил на миделе многочисленные шлюпки фрегата. Вест и боцман на баке будто бы играли в "кошкину люльку" невероятным количеством каната. А вокруг них, над ними, за бортом от них карабкались матросы, каждый - целеустремленный моряк, занятый своим делом.

Все эти офицеры входили в команду "Сюрприза" во время его последнего невероятно удачного плавания, задуманного как пробный поход в отечественных водах для подготовки к нынешней экспедиции, и многое приобрели в результате. Дэвидж и Вест остались в строю в основном из чувства благодарности Обри. Но они также хотели бы приобрести еще больше (обоим пришлось выплачивать из призовых денег огромные долги). К тому же на флоте считалось, что Обри рано или поздно восстановят; они надеялись вернуться в списки флота в его кильватере.

Основной мотив Пуллингса - чистая привязанность к Джеку. Но подстегнули его и определенные проявления сварливости у миссис Пуллингс. Их не могли представить те, кто знал ее застенчивой деревенской мышкой несколько лет и четверо толстых детишек назад. Но она все чаще и чаще спрашивала мужа, почему ему не дают командование, в то время как ничтожества вроде Уиллиса и Кэйли получили корабли, и даже написала в Адмиралтейство письмо (не очень мудрое и не слишком грамотное) с какими-то требованиями.

Та же привязанность привела на борт и обычных последователей Джека Обри. Последователей в морском смысле - старшину шлюпки и ее гребцов, стюарда и приличное количество матросов, прошедших с ним всю войну и даже часть предыдущей. В их числе, например, был старик Плейс со своими кузенами и чудовище по имени Неуклюжий Дэвис - необычайно сильный, неуклюжий, агрессивный, вспыльчивый и вечно пьяный тип, преследовавший Джека плавание за плаванием, несмотря на все усилия от него избавиться. Для этих людей жизнь на борту корабля, организованная на флотский лад, столь же естественна и правильна, как свободные штаны и удобные просторные тельняшки.

Приятно вырядиться в штатское и щеголять перед друзьями и родичами на берегу. Приятно в стельку пьяными вопить на улицах Госпорта или завалиться в каждый кабак по пути от Вапинга до Тауэра. Но, за исключением забав такого рода, основная функция суши - снабжать морскими припасами. Суша - не место для настоящей жизни. Опять-таки к морю они все привыкли, а привычное - любили. Правильная жизнь без перемен. Никаких безумных вмешательств в стабильную смену соленой свинины в воскресенье и четверг на соленую говядину во вторник и субботу и постных дней между ними. Море само по себе предоставит все разнообразие, какого может душа пожелать.

Очевидно, что привязанность к фрегату и его командиру, а также упорядоченному рисунку флотской жизни, среди экипажа распределялась неравномерно. Были в нем и новички, принятые на борт во время плавания "Сюрприза" с Балтики - они поклонялись в основном Мамоне. Способные моряки (других бы не приняли), но пока еще не часть команды. Настоящие "сюрпризовцы", то есть те, кто ходил на фрегате с начала времен, и участвовавшие в двух последних сражениях шелмерстонцы, приняли этих оркнейцев сухо и замкнуто. Джек еще не придумал, как справиться с подобной ситуацией.

Взгляд на флюгер показал, что ветер достаточно сильно сместился, а взгляд на небо - что он скорее всего продолжит менять направление минимум до заката. Шкафут и бак достаточно чистые, так что подумав, Джек произнес:
- Капитан Пуллингс, думаю, что наконец-то можно заняться фор-марса-реем.

Из-за молниеносного выхода в море, гораздо раньше, чем кто-либо рассчитывал, обе вахты странно перемешались; обязанности и боевые посты занимались не как обычно. Так получилось, что большинство оркнейцев оказалось на баке, собравшись вокруг их вожака Маколея. Пуллингс громко и четко отдал приказы, боцман просвистел их морским кодом, и матросы на баке сразу же схватились за тали, Маколей впереди всех.

После короткой паузы, навалившись на конец, он запел:

- Хейса, хейса.

А его приятели в унисон подхватили:

Хейса, хейса

Ворса, ворса

Ты, ты

Давай тяни

Тяни сильнее,

Молодая кровь

Ха-ха-ха-ху

Пели они в тональности, неизвестной Джеку, и по никогда ранее им не слышанным интервалам. Последняя строка - вопль фальцетом при ударе двух блоков друг об друга - его просто-таки изумила.

Он обернулся на корму, где Стивен обычно смотрел на кильватерную струю, облокотившись на поручни. Никакого Стивена.
- Наверное, доктор спустился вниз, - предположил Джек. - Ему бы понравилось. Можно снова вытравить немного и позвать его на палубу.

- Сомневаюсь, что получим краткий ответ, - тихо отозвался Пуллингс. - Он сидит перед такой горой бумаг, будто списывает корабль первого ранга. Только что взревел на мистера Мартина словно бык.

Преданность Натаниэля Мартина обращалась больше на Мэтьюрина, чем на Обри, и сварливость Стивена его задела. Мартин в нем раньше едва ли замечал подобные эмоции. Но, кажется, приступы сварливости стали чаще и сильнее.

Безусловно, извинения подобному имелись. Внезапный крен на подветренный борт швырнул Мартина от одного загроможденного кресла к другому, в результате чего четыре тщательно разложенных горы бумаг развалились и перемешались. Вдобавок он впустил сквозняк, который разметал их по полу каюты, будто бы его застелили белым ковром.

Присутствие этих бумаг объяснялось тем, что британское правительство оказалось не одиноко в своем желании изменить состояние дел в испанских и даже португальских владениях в Южной Америке. Французы надеялись провернуть то же самое. Задолго до робких контактов Лондона с потенциальными повстанцами в Чили, Перу и других местах французы начали претворять в жизнь свои более амбициозные (и гораздо менее тайные) планы.

Они снарядили новый фрегат для действий против купцов союзников и китобоев Южного моря. В то же самое время он должен был высаживать агентов, выгружать оружие и деньги в Чили. Именно этот фрегат, "Диану", Джек захватил в Сен-Мартене непосредственно перед отплытием. С ней оказались захваченными все имевшиеся у французских агентов сведения и инструкции, взгляды их корреспондентов на ситуацию в разных местах, списки симпатизировавших Франции личностей и тех, кого можно подкупить или уже купили. Все это оказалось зашифрованным четырьмя разными способами. Именно эти бумаги Мартин перемешал, вместе со слоем личных дел Мэтьюрина - университетские кафедры, ежегодные ренты, дарственные записи и тому подобное.

Все французские документы придется заново рассортировать, потом внимательно прочитать, обдумать и запомнить, а некоторые трудно удерживаемые в памяти моменты закодировать заново на будущее. Обычно основную массу подобной работы проделывал департамент сэра Джозефа, но сейчас и он, и Стивен согласились, что они должны держать существование этих бумаг в секрете между собой.

Мартин отступил в орлоп, где при свете боевого фонаря закончил вносить медицинские припасы в книгу, а потом принялся подписывать этикетки для бутылок и коробок в медицинском сундуке - новом, исключительно прочном, с двумя замками.

После этого он перешел к проверке хирургических инструментов - мрачных пил, ретракторов, зажимов для артерий, кляпов, покрытых кожей цепей. Затем - к более массивным предметам - запасам сухого бульона (по тридцать шесть кусков в каждом плоском деревянном ящике), соку лаймов и лимонов, гипсовым повязкам для лечения переломов на восточный манер (доктор Мэтьюрин от них теперь в восторге) и аккуратным квадратным брикетам корпии, помеченным широкой стрелой. Мартин перевернул последний (его уже погрызли крысы), когда к нему присоединился Стивен.
- Кажется, все в порядке, , - сказал Мартин, - кроме того, что лауданума я нашел всего лишь оплетенную бутылку на кварту вместо наших обычных пятигаллонных бутылей.

- Больше кварты и нет. Решил отказаться от его применения, кроме самых крайних случаев.

- А ведь он был вашей панацеей, - заметил Мартин, а мысли его дрейфовали в сторону строителей дома. Принялись ли они уже за крышу? Сомнительно. Нужно послать мистеру Хьюджу записку с лоцманским катером в Плимуте.

- Я не больше свободен от ошибок, чем Парацельс, много лет применявший сурьму, - ответил Мэтьюрин. - Как я выяснил, имеются чрезвычайно серьезные возражения против частого применения лауданума.

- Конечно, конечно, - согласился Мартин, приложив ладонь ко лбу. - Прошу прощения.

Возражения имелись воистину серьезные. Ирландец Падин, слуга и санитар Стивена, вечно крутившийся в лазарете и рядом с медицинскими припасами, обзавелся тяжелой зависимостью от лауданума, алкогольной настойки опиума. Стивен, слишком поздно это обнаружив, сделал все, что мог. Этого оказалось недостаточно, да и он сам в это время оказался искалеченным. Падин дезертировал во время стоянки в Лейте. Не имея возможности раздобыть опиум законно (он был неграмотен, его английский едва кто мог понять, а субстанцию он знал просто как "настойку"), он взял его силой, вломившись ночью в аптеку и пробуя все подряд.

Произошло это в Эдинбурге, и Стивен до самого конца не знал о случившемся. Никакой талант шотландского адвоката не мог скрыть, что совершено тяжкое преступление, а огромный дикарь-папист на скамье подсудимых был в нем виновен. Падина приговорили к смерти. Понадобилась вся сила влияния Джека Обри как члена парламента от Милпорта, чтобы заменить повешение на ссылку. Падина, вместе с несколькими сотнями других осужденных, должны были со следующим конвоем отправить в Ботани-Бэй. Но по крайней мере, у него были искренние рекомендации от доктора Мэтьюрина к корабельному хирургу и от сэра Джозефа Бэнкса к губернатору Нового Южного Уэльса.

- Прошу прощения, - снова извинился Мартин, - как я мог прийти...

Оклик на палубе, отдаленное эхо топота ног, ощутимый поворот палубы и стихший сложный звук движущегося корабля избавили его от смущения:
- Оно останавливается.

- Мы ложимся в дрейф, - объяснил Стивен. - Предлагаю подняться наверх, но сперва нужно запереть сундук и погасить фонарь.

Они довольно проворно вскарабкались в сумраке по привычным трапам - моряки хоть в этом, раз уж ни в чем ином - и вылезли, моргая, на яркий дневной свет. Эддистонский маяк виднелся в миле к норд-весту, берег за ним казался размытым, а четыре линейных корабля шли в крутой бейдвинд в Пролив.

- Разве не восхитительно, доктор? - поинтересовался несший вахту Дэвидж

- Разумеется, - согласился Стивен, разглядывая маяк с кольцом прибоя внизу и гало из чаек наверху. - Столь благородная постройка, сколь можно представить.

- Нет, нет. Палубы, медяшка, реи прямые - все будто для адмиральской проверки.

- Ничто не может быть аккуратнее и в большем порядке, - признал Стивен. Все еще разглядывая маяк, он заметил лоцманский катер, очевидно направляющийся к фрегату, принимающий сигналы с корабля и отвечающий ему.

- Слава Богу, я письма приготовил, - воскликнул Мэтьюрин и побежал в каюту.
Когда он все-таки нашел письма и вынес их на палубу, сигналы сменились окриками. Он услышал, как катер просят зайти под ветер и вначале передать посылки.

- Я рассказывал, что собираюсь провести серию наблюдений для Гумбольдта? - прервал Джек разговор с лоцманом. - Серию наблюдений до Тихого океана. В одном из футляров - усовершенствованная стрелка для инклинатора, очень точный гигрометр его собственной конструкции, лучший из виденных мною азимутальных компасов, женевский цианограф и запасные термометры, градуированные Рамсденом. Лоцман говорит, что футляр можно запихать в карман, но я такие вещи доверяю только горденям. В любом случае, вначале почта.

Катер подошел к борту. Мистер Стэндиш, новый казначей фрегата, лучезарно улыбался своим друзьям.
- Пока что посидите здесь, сэр, - провел его лоцман к бухте троса, - и подождите тихонько, пока ценные вещи поднимут на борт.

Первой пошла почтовая сумка. Джек, рассортировал ее скудное содержимое со словами: "Пачка писем вам, доктор, и посылка, тяжелая, будто сливовый пудинг от девочек. Пересылка уже оплачена, замечу". За этим последовал ряд мелочей, скрипка Стэндиша и похожий на телескоп предмет, оказавшийся свернутой картой максимальных и минимальных температур обширной части мирового океана за авторством Гумбольдта. Все это успешно положили в подвешенную горденем на рее сетку, аккуратно подняли и аккуратно отпустили под традиционный возглас "Два - шесть, два - шесть" - самое близкое к шанти помимо возгласов на швартовых, что одобряли члены экипажа родом из королевского флота.

Рулевой старшина отцепил последнюю сетку и помахал рукой. Лоцман обернулся к Стэндишу со словами: "Пора, сэр, если изволите", подвел его к поручням, помог взобраться на него и восстановить равновесие, держась за ванты. Потом посоветовал: "Просто поднимайтесь по этим перекладинам на гребне волны, поднимайтесь живо, пока волна не упадет". Он отпорным крюком подвел катер так близко к кораблю, насколько это вообще разумно в покрытом рябью море прямо под ступенями.

"Сюрприз" с припасами для очень долгого плавания сидел в воде низко, но над уровнем моря все же возвышалось футов двенадцать мокрого борта, а перекладины, пусть и широкие, оказались неожиданно узкими. Прямо над казначеем, рядом со стойкой трапа, нависали Стивен и Мартин и давали советы. Стэндиш единственный из команды знал о море меньше них, так что им очень даже нравилось делиться своими познаниями.

- Нужно учитывать, - объяснял Стивен, - что внутренний наклон корабельного бока - завал, как мы его называем, делает ступени не столь вертикальными, как они кажутся. Более того, когда корабль кренится от вас, обнажая медную обшивку, угол еще более выгодный.

- Самое важное - не мешкать, - добавил Мартин. - Уверенный рывок в нужный момент, и импульс поднимет вас прямо вверх. Уверен, что видел, как кошки взлетают по еще более крутым стенам, касаясь их лишь раз или два. Импульс, вся соль в импульсе.

Оба корабля дружески покачивались некоторое время.

- Давайте, давайте! - воскликнул Мартин на третьем подъеме на волну.

- Стоп, - скомандовал Стивен, подняв руку. - Волна, то есть качка, неправильная.

Стэндиш снова расслабился, тяжело дыша. "Давайте, сэр", - нетерпеливо поторопил лоцман, когда шлюпка снова поднялась на волне. Стэндиш оценил дистанцию и судорожно прыгнул. Он здорово переоценил ширину водной полосы и со всей силы ударился о борт, промахнувшись мимо перекладин и свалившись прямо в море. Лоцман сразу же оттолкнул шлюпку, чтобы на следующей волне бедолагу не раздробило между бортами. Стэндиш выплыл на поверхность, выплевывая воду. Лоцман сделал выпад отпорным крюком, но промахнулся мимо воротника и сорвал казначею скальп. Стэндиш снова пошел ко дну, а катер, больше не пришвартованный к "Сюрпризу", начало относить по ветру. "Я плавать не умею", - проревел лоцман. Джек, оторвавшись от драгоценного гигрометра, цианографа и остальных сокровищ, моментально разобрался в ситуации.

Сбросив сюртук, он нырнул прямо с борта, угодив в казначея, когда тот снова всплыл, и утянул его бездыханным на добрых четыре сажени в довольно темную воду. Но это дало возможность натянуть фалрепы и спустить вниз конец с незатягивающейся петлей. Так что когда Джек, имеющий большой опыт в этом деле, поднял голову Стэндиша над водой, казначея можно было затащить на борт, а капитан с легкостью поднялся сам.

Стэндиша он обнаружил сидящим на направляющих карронады. Он ловил воздух ртом, пока хирурги осматривали его рану.
- Ничего серьезного - заверил Стивен. - Просто поверхностная ссадина. Мистер Мартин ее быстро зашьет.

- Премного вам обязан, сэр, - заявил казначей, вставая и истекая кровью из поверхностной ссадины.

- Любезнейший, прошу, даже не вспоминайте об этом, - ответил Джек, пожимая окровавленную руку. Перегнувшись через поручень, он прокричал пытавшемуся поймать ветер лоцману "все в порядке" и побежал вниз. Там его ждал взбешенный Киллик с полотенцем, сухой рубашкой и брюками.
- И шерстяные кальсоны, сэр, - потребовал он, - вы снова это сделали, вечно вас тянет, но в этот раз точно помрете, если шерстяные кальсоны не наденете. Где ж это слыхано, чтоб голой жопой в море у Эддистона лезть? Здесь хуже чем на Северном полюсе, куда как хуже.

Стэндиша отвели на корму, чтобы заштопать при ярком свете. Его кровь уже отмывали с палубы, направляющих и даже с металла карронады. Матросы явно невзлюбили казначея.

- Милое начало, - проворчал Неуклюжий Дэвис. Его, как и многих других "сюрпризовцев", Джек Обри уже спасал, но делиться этим отличием он не любил. - Что еще может сильнее навлечь неудачу?

- Он испортил выходные панталоны капитана своей мерзкой кровью, - добавил один из баковых матросов. - Ее же не выведешь.

- А теперь еще и больной, - заметил старик Плейс.

- Мистер Мартин внизу его лечит.

Стэндиш вместе со своими уместными, даже обоснованными выражениями благодарности исчез, почти скуля. Джек вернулся на квартердек и обратился к Стивену:
- Дай-ка я покажу тебе мой великолепный гигрометр. Вот сбоку футляра запасные стрелки, видишь? Очень аккуратный и очень чувствительный. Гораздо точнее, чем из китового уса. Не хочешь на него подышать? Как удачно, что бедный Стэндиш не положил его в карман. Думаю, это залило бы запал.
Джек от души рассмеялся, показал Стивену цианоскоп и отвел к кормовому поручню, где тихо поделился:
- Жалко, что тебя здесь не было недавно. Оркнейцы поют в совершенно удивительной манере. Раньше я их не слышал - был занят всем этим переоснащением, обшивкой медью, новой кормовой галереей. Они же в основном в трюме работали. Но прежде чем мы снова ляжем на курс, думаю, можно повторить. Мне интересно послушать, что ты поймешь из их каденций.

Все это время "Сюрприз" дрейфовал, хотя лоцманский катер стал уже всего лишь пятнышком за маяком, а линейные корабли успели поменять курс. На капитана бросили немало вопросительных взглядов. Он прошел вперед.
- Мистер Дэвидж, мне не очень нравится фор-марса-рей. Прикажите ослабить его и слегка принайтовить. Потом можем снова набрать ход, установив фор-брамсель. Курс вест-тень-зюйд. -Потом он добавил: - Хочу, чтобы реем занялся Маколей сотоварищи, а ютовые пусть выбирают концы.

Последовали обычные крики, свистки и топот ног, а через секунду - диковинная песня:

Хейса, хейса,

Ворса, ворса,

Ты, ты,

Давай тяни

Тяни сильнее,

Молодая кровь.

Больше грязи...

- Думаю, они ее принесли с Гебридских островов, - заметил Стивен. - Чем-то похожа на тюленьи песни тех мест, или на то, что я слышал на самом крайнем западе Ирландии, в Белмаллете, где обитают плавунчики.

Джек кивнул. Он размышлял над тем, что дикий вопль сменился словами "больше грязи", а блоки не ударились друг об друга от усердия тянувших. Попозже он еще обсудит эту тему со Стивеном и спросит - может, это искаженный гэльский? Или норвежский? Экспрессивное выражение? В любом случае, песня отличалась странной красотой. Но сейчас нужно поставить фор-брамсель.

Больше команд, больше свиста, больше топота ног - матросы помчались наверх. Раздался крик "отдавай, отдавай!", и брамсель ослаб. Его принайтовили, и оркнейцы ухватились за фалы. Парус поднялся, наполнился ветром и округлился вслед за движением рея, и матросы запели:

В фордевинд, в фордевинд,

Господи, пошли

Хорошей погоды

И много нам призов.

Флотские "сюрпризовцы", может, в целом и не привыкли к шанти, но эту полностью одобряли, особенно ее дух. Так что когда корабль лег строго на вест-тень-зюйд и начал набирать скорость, на баке все повторяли:

- И много нам призов.

Глава вторая

Хорошая погода вынесла "Сюрприз" из вод Пролива в пустынные морские просторы, которые, по мнению Джека, лучше всего подходили для того, чтобы отдраить палубы и привести все в порядок на манер военного корабля до того, как он повернет на юг, в Португалию. И дело не в том, что он боялся, будто из-за каперского патента кто-то решит забрать у него часть команды, или какой-нибудь важный королевский корабль проявит грубость. Ведь он находился под защитой Адмиралтейства, да и те немногие старшие офицеры из флота Пролива или средиземноморского флота, что могли позволить себе обращаться с "Сюрпризом", как с обычным капером - заставлять Обри лечь в дрейф, идти с подветренной стороны, требовать принести к ним на борт документы, удостоверяющие его личность, отвечать на вопросы и тому подобное - знали, что теперь он член парламента и, скорее всего, будет восстановлен в списках.

Но с одной стороны, он предпочитал избегать приглашений, даже благосклонных (исключая приглашения от близких друзей), и легкой неловкости от отношения к нему, как к гражданскому, а с другой - старался не связываться с мелкими суденышками без ранга, плавающих под командованием лейтенантов или даже помощников штурманов. Конечно, разобраться с ними не составит большого труда, но это будет бессмысленной и тоскливой тратой времени и нервов.

Так что фрегат шел в обширное, пустынное водное пространство, по которому путешествовали лишь киты, различные глубоководные создания и (в это время года) молодые олуши. Центр этого бассейна лежал далеко к югу от Клир-Айленда в Ирландии. Здесь, если день окажется тихим, как ожидалось, "Сюрприз" планировал продолжить прихорашиваться, и в первую очередь сделать что-то с рябой полосой на борту. Погода идеальная: слабеющий ветерок с зюйд-веста и остатки легкого волнения с зюйда, едва ли рябь на поверхности воды. В такое утро исчезает горизонт, небо и море неуловимо смешиваются в не имеющем названия оттенке, усиливающемся до светло-голубого в зените. Многие матросы рассчитывали порыбачить с борта до покрасочных работ - самое подходящее время для трески.

Но вначале нужно позавтракать. Восемь склянок, свист боцмана, общая суматоха и стук бачков сообщили об этом Стивену. Его собственный завтрак будет чуть позже, когда Джек почует кофе, тосты и жареный бекон. Обри не спал до ночной вахты, изучая результаты наблюдений Гумбольдта и разрабатывая лучшую форму для записи собственных. Так что он, как обычно, спал, невзирая на следующий за восемью склянками шум. Ничто, кроме смены ветра, крика "Парус!" или запаха завтрака его не разбудит.

Если бы он, как капитан "Сюрприза", вышел бы в море один, то наслаждался бы тремя собственными помещениями. Большой каютой на корме - прекрасной комнатой, наполненной светом из кормовых иллюминаторов, растянувшихся почти на всю ее ширину. Чуть дальше к носу - почти столько же места, разделенного посредине на столовую по левому борту и спальню по правому. Но поскольку плавал он не в одиночку, то делил кормовую каюту со Стивеном, и последнему досталась столовая. Как хирург фрегата, Мэтьюрин также имел в своем распоряжении каюту внизу - душную крохотную каморку, как и у остальных офицеров, выходящая в кают-компанию. Иногда он ей пользовался, когда Джек совершенно невыносимо храпел по другую сторону тонкой переборки, но сейчас, несмотря на устойчивый храп, Стивен сидел здесь с бумагами и жевал листья коки.

Сам он не так давно проснулся от необычайно откровенного и яркого эротического сна. Поскольку последние остаточные эффекты лауданума уже исчезли, сны становились все чаще. Сила собственного вожделения всерьез беспокоила Стивена. "Я становлюсь настоящим сатиром. Куда бы я зашел без листьев коки? Действительно, куда?"

Он потянулся за привезенными лоцманом письмами и снова их перечитал. Банк выражал сожаление о том, что не обнаружено ни следа расписок, упомянутых в его высокочтимом письме от седьмого числа прошлого месяца. Они будут премного обязаны, если устные инструкции доктора Мэтьюрина мистеру Макбину получат письменное подтверждение - необходимая формальность, без которой невозможно совершить операцию. Они обеспокоены, что пока что нет возможности доставить истребованные гинеи миссис Мэтьюрин, поскольку комиссия за золото выросла с пяти до шести шиллингов с фунта. Требуется прямое письменное согласие мистера Мэтьюрина на уплату возросшей суммы для совершения этого перевода. В ожидании будущих поручений они остаются всепокорнейшими и всеповинующимися и так далее. "Пидоры", - выругался Стивен, используя часто слышимое им на борту слово, которое до того крайне редко приходило ему в голову как брань.

Слегка поразившись самому себе, он потянулся к маленькой тяжелой посылке, доставленной вместе с письмами. Он узнал почерк, как только разглядел адрес, да и в любом случае имя отправителя было указано сзади - Эшли Пратт, хирург и товарищ по Королевскому обществу, некоторое время из кожи вон лезет, чтобы понравиться. Стивен не мог заставить себя хорошо к нему относиться. Даже пусть сэр Джозеф Бэнкс был высокого мнения о Пратте и часто принимал его, но суждения сэра Джозефа о растениях или жуках более надежны, нежели чем о людях. Добродушие иногда приводило его к знакомствам, о которых его друзья сожалели, а строптивость только усиливала эти чувства. Стивен мог кое-что сказать о раболепном агрессивном типе по имени Блай (к сожалению - флотском офицере), чье губернаторство в Новом Южном Уэльсе закончилось великим позором для всех причастных. Но Бэнкс все равно превозносил этого человека.

Стивен восторгался сэром Джозефом и считал его превосходным президентом Общества, но не считал суждения о людях его выдающимся качеством. Более того, Мэтьюрину не нравилось практически все, что он слышал об управлении колонией, считавшейся детищем Бэнкса. И пусть Пратт - модный и без сомнения способный хирург, Стивен в жизни бы ему не доверил пациента с аневризмой подколенной аорты, будучи свидетелем тому, что он однажды натворил в Бейтсе. Тем не менее, очень великодушно со стороны Пратта послать такой подарок - чрезвычайно сильный магнит (или комбинацию магнитов, Стивен не понял), предназначенный для извлечения осколков ядер из ран, особенно из глаз. При их последней встрече Пратт расхваливал это устройство.

"Может, и сработает, особенно если удастся правильно приложить его силу и вывести обломок по входному каналу. Если Джек не проснется в течении семи минут, - пробормотал Стивен, внимательно смотря на часы, - попрошу кофе и завтрак сам. Может быть, съем яйцо всмятку. А может, и два яйца. А тем временем надо положить приспособление Пратта в медицинский ящик".

Покинув пропахшую медикаментами свою часть орлопа, он заметил и витающий в воздухе запах кофе (который уже разбудил капитана), и приглушенный шум и восторг на палубе. У двери в кают-компанию он встретил Стэндиша, легко узнаваемого по перевязанной голове. С чашкой чая в руках тот воскликнул:
- Доктор, они оказались правы. Капитан вышел в нужное место. Пойдемте посмотрим. Его видно даже с квартердека.

Они взобрались по двум трапам и поднялись на квартердек (Стэндиш даже не разлил чай). Этим золотистым утром все офицеры столпились у поручней подветренной стороны. Воздух был так тих, что термин "подветренный" казался условностью. Вест, как вахтенный офицер, оделся с некоторой степенью формальности, остальные - в штанах и рубашках. Они все, как и матросы на шкафуте и баке, неотрывно глядели в направлении норд-оста. С рей и снастей на них капала роса.

Мартин оторвал телескоп от единственного глаза и предложил его Стивену с лучезарной улыбкой:
- Прямо там, где должен быть горизонт. Когда дымка смещается, его видно довольно отчетливо. Но я даже "доброе утро" не сказал. Какой я грубиян - боюсь, жадность доводит человека до животного состояния. Простите меня, Мэтьюрин.

- Думаете, законный приз?

- Представления не имею, - счастливо рассмеялся Мартин. - Но все остальные в этом, кажется, уверены, а они - бывалые моряки. Как и в том, что та малая часть его балласта, что не состоит из серебра - двойной очистки золото в слитках.

- Эй, марсовый, - проревел Джек, заглушая все разговоры вокруг. - Что думаешь о нем?

На марсе дежурил Оден, опытный шелмерстонец средних лет. Через мгновение он отозвался:
- Нет, не наш. Клянусь, сэр. Думается мне, что это француз. Очень уж необычно громоздкие у него реи. Собирает шлюпки так быстро, как они только могут грести. Боюсь, совесть у них нечиста. Угрызения совести всех делают трусами.

Стэндиш с некоторым удивлением посмотрел на марс, и Стивен объяснил:
- Одена, как я думаю, можно назвать проповедником без сана среди сифианцев.
После этого он вернулся к знакомству с далеким судном. В море столь спокойном, что огромные просторы казались стеклом, а малейший ветерок вызывал волнение, подзорную трубу было несложно удерживать неподвижно. По мере того, как солнце набирало силу - теплое, даже жгущее сквозь рубашки - воздух стал столь чистым, что можно было разглядеть взмахи весел на спешащих обратно шлюпках, и даже, как ему показалось, брошенную за борт сеть с серебристой рыбой.

- Доброе утро, джентльмены, - повернулся Джек. - Вы видели снег? [6]

Говорил он совершенно искренне, вовсе не намереваясь изумить несчастных сухопутных крыс. Но его так часто осаждали учеными ремарками, что теперь было весьма приятно видеть выражение абсолютной тупости на всех трех лицах.

Удовольствие испортил Стэндиш, который первым собрался с мыслями:
- О да, сэр, я подумывал достать пальто.

Пуллингс замер, Вест и Дэвидж отвернулись. Свеженазначенный казначей не должен таким тоном отвечать капитану. То, что его выловили из воды, не дает права на такую фамильярность.

Джек объяснил:
- Шнявой мы называем суда такого типа, у которых за грот-мачтой установлена трисель-мачта. - Повернувшись к Стивену, он продолжил: - Оден, а он в таких вещах разбирается как никто другой, клянется, что это не контрабандист или приватир из юго-западных графств. Думаю, нам надо взглянуть поближе - ветер с подъемом солнца может усилиться. Бедняги, у них в полумиле за кормой славный косяк трески, они его загребали, когда нас заметили.

- Они же не окажутся невинными рыбаками?

- С такими-то реями и скоростным корпусом? И с портами для пяти орудий по борту, и с тьмой народа на палубе? Нет, это, по-моему, французский приватир, и похоже, только с верфи. Капитан Пуллингс, у нас на борту ведь есть весла?

- Да, сэр. Договорился насчет них в доке - их списали со старого "Диомеда", и они там как раз лежали без дела.

- Очень хорошо, отлично. Вряд ли стоит сейчас грести, пока они сами не начнут. Я вполне уверен, - на этих словах Джек дотронулся до деревянного кофель-нагеля, - что вскоре задует ветер с зюйд-веста. Но все же их нужно достать и приготовить порты. Тем временем, мистер Вест, давайте воспользуемся преимуществом того слабого ветра, который может нас двигать. Доктор, что скажете о завтраке?

Крайне необычно для такого большого и тяжелого корабля как "Сюрприз" использовать весла, так что весельные порты покрылись коркой из множества слоев краски. Плотнику пришлось открывать их ломом-пробойником и свайкой. Но поскольку в предполуденное время едва ли было заметно дуновение ветерка, в четыре склянки фрегат пошел на веслах (команда обедала повахтенно) и начал ползти по водной глади словно огромное, длинноногое и неэффективное водное создание. То же самое сразу сделала шнява.

- Встанете рядом с бондарем, сэр, раз вы довольно высокий? - спросил Пуллингс у Стэндиша, но увидев недоумение на его лице, объяснил: - На флоте есть старая поговорка, когда предстоит крайне тяжкий труд, "джентльмены налегают вместе с моряками". Видите, как капитан и доктор в свою очередь налегли на весла?

- Да, конечно, - воскликнул Стэндиш. - Буду очень счастлив... Буду рад снова взять в руки весло.

Джентльмены налегали вместе с моряками, и хотя первую четверть мили не обошлось без замешательства (чудовищный краб заставил полдюжины моряков рухнуть на колени к соплавателям), но скоро они попали в ритм. Когда корабль набрал скорость, длинные неуклюжие гребки продвигали его так, что вода шептала по борту. Не было недостатка в усердии, советах ("Вытянетесь, сэр, и смотрите на шлюпку") и веселье. Приятный образец хорошего экипажа за работой. Когда опустили лаг, он показал два с половиной узла.

К несчастью, шнява делала три, а то и больше. Она была гораздо легче, ее команда больше привыкла грести, а будучи много ближе к поверхности воды, использовала весла с большей результативностью. После первой смены на веслах Джек посмотрел в сравнивающую подзорную трубу - преследуемое судно наращивало разрыв. Час спустя это стало очевидно всем на борту - даже в наполненной светом бесконечности моря и неба милю на глаз определить можно. Смех затих, но не усердие. С угрюмыми, сосредоточенными лицами гребцы наваливались вперед, опускали и поднимали весла час за часом, смена заступала на место при первом ударе склянок так аккуратно, что едва ли пропускался хоть один замах.

Солнце давно прошло зенит, шнява слилась с горизонтом, одни лишь паруса виднелись далеко-далеко. На борту воцарилась тишина, нарушаемая лишь кряхтеньем гребцов, пока не начал задувать долгожданный ветер с зюйд-зюйд-веста. Сначала он наполнил верхние паруса и пустил рябь по морю далеко впереди. Корабль ожил, и когда брамсели наполнились, Джек скомандовал: "Суши весла!". Он вместе со всей командой с тревожным восторгом прислушивался к пению ветра в снастях и шуму рассекаемой носом воды.

Наполнились ветром марсели и нижние паруса. С точно установленными реями Джек мог убрать весла. Многие матросы разминались, лелеяли свои ноги и руки или потирали поясницу, но секунду спустя они уже охотно и довольно легко взбирались на мачты, дабы поднять привычное для фрегата облако парусов. Усиливающийся ветер сместился на пол-румба к весту, задувая с кормового курсового угла. Можно было поставить впечатляющий набор бом-брамселей и трюмселей, а также все лисели, блинд, рейковый топсель и несколько стакселей. Зрелище столь красивое, что Стэндиш, поднявшийся за свежим воздухом после чуть теплого супа из баранины и первого знакомства с крупными долгоносиками, называемыми обычно "старшинами", увидев все это вместе с солнечным светом, сияющим сквозь и вокруг всех изгибов, выпуклостей и бесконечного разнообразия ярко освещенных или деликатно затененных оттенков белого, восхищенно охнул.

- Господи, сэр, - обратился он к Пуллингсу, - это же прекраснее готического великолепия!

- Рискну сказать, что вы правы, сэр, - согласился Пуллингс. - Но долго мы все это держать не будем, мне кажется. Видите, какая качка началась.
Так оно и было, причем не в обычной легкой манере длинных, стабильных движений на волне. Корабль редко когда так глубоко сидел в воде.
- С зюйд-веста идут валы, а с ними точно придет крепкий ветер.

- Мы догоняем шняву? - поинтересовался Стэндиш, уставившись вперед на непроницаемую взгляду парусину. - Мы наверняка идем с огромной скоростью.

- Ближе к девяти узлам, - ответил Пуллингс. - Поскольку мы привелись под ветер, то, может быть, около мили и выиграли. Но с такой осадкой, с запасами на год с лишним, наша посудина не может показать всё, на что способна, даже близко. Я видел, как фрегат с таким ветром с места набрал двенадцать узлов. Мы бы уже полчаса назад встали бы борт о борт со шнявой. Но ведь у нее тоже ветер в парусах, и она, возможно, даже немного отрывается. Исключительно быстрая шнява - я редко видел такие реи. Если бы вы пошли на нос с подзорной трубой, то могли бы ее отчетливо рассмотреть. А если приглядеться, то можно увидеть на ней дополнительные паруса.

- Спасибо, - отозвался Стэндиш отстраненно. Взгляд его сосредоточился на поручне - тот поднимался, поднимался, поднимался, замер на мгновение и начал неизбежное головокружительное падение.

- Заметьте, - продолжил Пуллингс, - что если дело дойдет до шквала, о котором говорил капитан, а я уверен, что он прав, тогда преимущество будет у нас. Мы выше, при сильном волнении страдаем не так сильно, как шнява. Держитесь за поручень, сэр, будьте добры.

Когда Стэндиш пережил первый приступ, Пуллингс сообщил ему, что ничто не сравнится с доброй рвотой - лучше, чем кровопускание, ревень или синяя пилюля. Он скоро привыкнет к качке. После этого позвал двух веселящихся матросов, чтобы те увели казначея вниз. Тот с трудом мог стоять, лицо его приобрело желтовато-зеленый оттенок, а губы удивительно побледнели.

Стэндиш в течении дня больше не появлялся, да и никто подверженный тошноте не стал бы - сильный ветер настиг корабль быстрее, чем они рассчитывали. Стивен, даже глубоко зарывшись в свои документы, заметил, что "Сюрприз" стал непривычно норовистым, а звучание корабля поменялось - стало гораздо громче и тревожнее. Закрыв папку и перевязав ее родной французской черной лентой (тонкая дрянь по сравнению с дублинской, на дублинской повеситься можно), он откинулся в кресле. При этом он увидел, как Джек Обри осторожно заглядывает в дверь.

- Хочешь посмотреть на преследование? Милое зрелище.

- Превыше всего, - согласился Стивен, вставая. - Иисус, Мария и Иосиф, как же спина болит.

- Вид приза ее вылечит, уверен.

Палуба и мир в целом выглядели совершенно по-другому. Облако парусов сократилось до нижних парусов, зарифленных марселей и шпринтового паруса. Палуба наклонилась градусов на двадцать, а в подветренную сторону взлетал носовой бурун, белый и высокий. Несколько разрозненных облаков неслись по ярко-синему небу, а далеко на юге собирались темные тучи, но воздух все еще сверкал, наполненный светом - уже слегка розоватым, величественное солнце опустилось низко.

- Держись за леер, - посоветовал Джек, ведя друга вперед.
Пока Стивен пробирался по наветренному шкафуту, многие матросы брали его за локоть, передавали в надежные руки и рекомендовали смотреть внимательнее и быть осторожным. За их добротой скрывалась определенная степень угрюмой свирепости.

На носу их ждал Пуллингс.
- Курс она не меняла ни на полрумба с тех пор, как мы ее впервые увидели. Скорее всего мчится в Ков в Корке или чуть южнее.

Джек кивнул и через плечо крикнул: "Парус мешает".

Шпринтовый парус сморщился и свернулся. К своему изумлению, Стивен увидел преследуемый корабль прямо по курсу - почти в досягаемости выстрела, намного ближе, чем он ожидал. Черный низкий корабль, кажущийся еще чернее из-за мощного пенящегося кильватерного следа, ослепительно-белого на солнце. Из-за очень широких рей он казался еще ниже. Палевого цвета паруса натянулись на них как барабан, пока корабль мчался вперед.

Джек передал ему подзорную трубу, и пока Стивен вполуха слушал комментарии моряков насчет двойных и даже тройных лось-штагов - невероятная скорость для шнявы, пусть даже столь хорошо управляемой, у "Сюрприза" неожиданный гандикап, дифферент совершенно не тот, какой нужно, явно на нос - он рассматривал людей, собравшихся у кормовых поручней шнявы. Они, в свою очередь, упрямо разглядывали "Сюрприз", не шевелясь, пусть периодически им в лицо и били брызги. Подзорная труба оказалась великолепной, а воздух таким чистым, что Стивен увидел летящую вдоль борта шнявы моевку, едва окрашенную розовым.

Он направил подзорную трубу на два орудия, наверное девятифунтовки, нацеленные из ретирадных портов шнявы, когда разум его неожиданно за что-то зацепился. Стивен моментально вернулся к человеку на корме, третьему слева. Еще точнее сфокусировал трубу - и никаких сомнений не осталось. Он смотрел на Роберта Гофа.

Гоф также состоял в "Объединенных ирландцах". Он и Мэтьюрин соглашались с тем, что Ирландией должны управлять ирландцы, а католикам необходима эмансипация. Но во всем остальном они друг другу противоречили, причем с самого начала. Гоф - один из лидеров той части движения, которая выступала за французскую интервенцию, а Мэтьюрин был категорически против. Ему претило насилие, а еще больше - импорт или любая помощь нового рода тирании, возникшей во Франции, чудовищного разочаровывающего продолжения той революции, которую Мэтьюрин и большинство его друзей встретили с великой радостью. Когда восстание 1798 года подавили с тошнотворной жестокостью при помощи роя информаторов (местных, иностранных и полукровок), их жизни равно оказались в опасности, но на этом сходство заканчивалось.

Гоф вместе с выжившими сторонниками стал еще более предан Франции, тогда как Мэтьюрин, оправившись от чудовищного шока (совпавшего с потерей возлюбленной), наблюдал за становлением чрезвычайно опасной диктатуры, полностью вытеснившей щедрые идеи 1789 года, но в то же время пожинающей его плоды. Он видел, как во Франции относятся к католической церкви, к сторонникам Италии на несчастных оккупированных Францией территориях, и к каталонцам в его родной Каталонии. Еще задолго до конца Революционных войн он понял, что вся система разграбления и притеснения, вся эта цепь полицейских государств должна быть уничтожена в первую очередь.

Все что он видел с тех пор - подавление бесчисленных государств силой, лишение свободы Папы, всеобщее вероломство - подтвердили его диагноз, утвердив в убеждении, что эта тирания, гораздо более умная и экспансионистская, чем любая другая из известных, должна быть уничтожена. Свобода Ирландии и Каталонии зависели от ее уничтожения - победа над французским империализмом являлась обязательным условием для всего остального.

И все же Гоф здесь, за полосой воды, жаждет очередной высадки французов. Стивен был совершенно уверен, что он направляется на задание в Ирландию. Если шняву захватят, Гофа повесят, и тирания станет немного слабее. Но при этих мыслях старинная ненависть Стивена к доносчикам выросла со всепоглощающей силой: отвращение ко всему, что связано с ними и результатом их предательств - пытками, порками, литьем кипящей смолы на головы и, конечно, повешениями. Мэтьюрин не мог бы выдержать даже малейшего намека на связь между собой и подобными людьми. Он бы не вынес собственной связи с захватом Гофа.

Он услышал, как Пуллингс доложил:
- Я подготовил погонные орудия, сэр, на случай если вы хотите попробовать выстрелить наудачу до темноты.

- Что ж, Том, - отозвался Обри, с прищуром оценивая дистанцию и постукивая по левобортному погонному орудию, красивой бронзовой длинноствольной девятифунтовке. - Я думал об этом, естественно. Если повезет, мы собьем какое-нибудь рангоутное дерево и убьем несколько человек, хотя дистанция очень большая, а корабль ведет себя не как христианин, а как конь-качалка. Но я ненавижу избивать призы, особенно маленькие. Помимо всего прочего, это отнимает кучу времени - починка, буксировка, а может, даже и ожидание возвращения призовой команды. Нет. Чего бы мне хотелось, так это выйти к ней в борт и пригрозить полным бортовым залпом, если сразу не спустит флаг. Только полный безумец не сдастся - у нас залп в пять раз тяжелее. А потом без резни или починки мы отведем ее в ближайший порт, после чего отправимся в Лиссабон. Туда мы, похоже, сильно опоздаем в любом случае, после такой погони.

- Нет сомнений, - ответил Пуллингс, - что шансов потерять ее ночью немного - луна почти полная, а ветер мы выиграли, и больше из этого не выжать. Но я только думал, что если мы ее не одернем каким-нибудь образом, то с таким темпом мы очень нескоро продемонстрируем свой бортовой залп. К этому времени пройдем почти все Ирландское море, а лавировать против зюйд-веста у Галловея - утомительное занятие.

Они обсудили разные возможности, а потом, после паузы, Джек поинтересовался:
- А где же доктор?

- Думаю, ушел на корму несколько минут назад. - ответил Пуллингс. - Как же стемнело!

Мэтьюрин действительно ушел на корму, спустившись в орлоп. Там он сидел на трехногом табурете рядом с медицинским ящиком, уставившись на свечу в прихваченном фонаре. Здесь больше чем где-либо еще на корабле можно было оказаться в одиночестве и в тишине. Хотя голос корабля и возбужденный рев моря эхом отдавались в общем смешении звуков, этот беспрестанный шум можно было отделить со временем и забыть про него, в отличие от хаотичных выкриков и команд, топота и грохота, которые ворвались бы в мысли, если бы он остался в каюте.

Стивен давно уже согласился с тем, что Гоф сейчас ничего важного собой не представляет. С учетом катастрофического исхода всех попыток французского высадиться, крайне маловероятно, что они попробуют еще раз, какие бы обещания Гоф с собой не вез. Потеря Гофа не ослабит сколь-нибудь заметно машину Бонапарта. Но хотя Мэтьюрин мог воспринимать (и принимал) это за аксиому, на его решимость не иметь отношения к аресту Гофа это никак не влияло. Его разум некоторое время прокручивал возможные варианты выхода из положения.

Но пока что придумал он немногое. Мысли крутились и крутились, но их движение, хотя и энергичное, оказалось бесплодным. Некто великий изрек: "Мысль подобна вспышке между двумя темными ночами". У Стивена сейчас ночи слились в беспрерывный мрак, не освещаемый никакими проблесками. Листья коки, которые он жевал, избавляли от чувства голода и усталости, сообщали некоторую степень эйфории и давали возможность почувствовать себя умнее и даже остроумнее. Аппетита у Стивена точно не было, и физически он не устал, а в отношении остального он мог бы с тем же успехом съесть сена.

Есть, конечно, магнит Пратта. В присутствии магнита корабельный компас отклонится от севера, и рулевого удастся ввести в заблуждение. Корабль собьется с правильного курса. Но как сильно отклонится компас, и как близко нужно поднести магнит? Об этих вещах он ничего не знал. Не знал и местоположения корабля, кроме того, что они в Ирландском море. А в таком неведении нельзя составить мнения об опасности завести корабль и друзей на какой-нибудь скалистый берег.

Он положил инструмент в карман и отправился на квартердек, остановившись, чтобы повесить фонарь на крюк над койкой. Хотя сияние из сходного люка должно было бы предупредить доктора, его все равно поразило великолепие лунной ночи. Цвета несколько отличались, а в остальном на палубе почти что царил день. Несомненно можно узнать четверых матросов у штурвала - Дэвиса и Симмса, старых "сюрпризовцев", и Фишера с Гарви из Шелмерстона или рулевого старшину - старого Нива.

Не было и сомнений в невозможности подойти к нактоузу и проследить за поведением компаса при перемещении магнита. Не только потому, что несший вахту Вест сразу же подошел и поинтересовался, почему доктор еще не лег спать, но и потому что было совершенно очевидно - кораблем управляют вовсе не по компасу. Ветер усилился до штормового, после последней смены вахты "Сюрприз" взял еще один риф на марселях и фоке, а также убрал шпринтовый парус. Так что прямо по носу виднелся преследуемый корабль. Фрегат шел за ним, бушприт нацелился точно на длинную, освещенную лунным светом кильватерную струю. Оба корабля мчались по морю с огромной скоростью.

- Расстояние вроде бы то же самое, - заметил Стивен.

- Хотелось бы думать, - ответил Вест. - Мы выиграли кабельтов к двум склянкам, а теперь она его отыграла и даже больше. Но в любом случае, через час или что-то около того приливное течение начнет работать против ветра, устроив ей мерзкое встречное волнение.

- Капитан лег спать? - спросил Стивен, сложив руки рупором, чтобы его голос, до смешного хриплый и слабый, можно было услышать сквозь рев моря и ветра.

- Нет, он в каюте, прокладывает по карте курс. Мы только что очень точно определили наше местоположение по Веге и Арктуру.

Таким образом есть простой способ разобраться как минимум с одной стороной его неведения. Если он спустится в каюту, то увидит местоположение корабля, отмеченное на карте со всей аккуратностью искусного навигатора. Но так поступать неблагородно, более того - это напрямую противоречит его собственной морали, личному набору правил, которые для Стивена отделяли гнусный шпионаж от законного сбора разведывательных данных.

- Прошу прощения, - отозвался Мэтьюрин, целиком пропустив последнюю фразу Веста, за исключением того, что он что-то сказал (точнее проревел) об огне.

- Я говорил всего лишь о том, что в Энглсее, наверное, подожгли вересковую пустошь или заросли дрока, - объяснил Вест, указывая на далекую оранжевую змею по правому траверзу.

Стивен, на мгновенье задумавшись, кивнул, а затем полез обратно вниз по сходному трапу, намереваясь пройти вперед по шкафуту. Большинство вахтенных правого борта укрылись в проеме квартердека, и Баррет Бонден оставил группу, наблюдавшую за ним, чтобы провести доктора мимо дважды закрепленных орудий и под дважды принайтовленными шлюпками на ростерных бимсах, мимо камбуза, к подцепленному степсу в боковых верхних люках "Сюрприза", в самое уютное, безопасное и сухое место, которое можно найти в такой ситуации.

Здесь, на баке, в укрытии фок-мачты и кнехта марса-шкота, было намного тише, и они некоторое время беседовали о том, как идет погоня, шнява четко и ясно виднелась в миле от них, она мчалась вперед и увеличивала дистанцию.

Бонден понимал, что доктор расстроился. На случай, если расстройство это связано с призом, относительно неэффективными действиями фрегата или с тем, что сухопутные могут счесть недостатком смелости у капитана, он очень деликатно предложил вспомнить о нескольких вещах. В начале очень долгого плавания ни один капитан не станет рисковать мачтами, рангоутом и такелажем, пока ему не противостоит вражеский военный корабль из рядов государственного флота или, на крайний случай, очень важный приватир. В начале очень долгого плавания корабль, низко сидящий и неуклюжий из-за множества припасов, нельзя по-настоящему гнать вперед - как можно при возвращении домой налегке, с припасами на несколько дней. Доктор должен помнить, как их посудина шла под брамселями под ветер, при котором обычно зарифливают марсели, и не только под брамселями, но и под верхними и нижними лиселями - когда они гнались за "Спартаном" по пути домой с Барбадоса.

Попробуй они провернуть подобное сейчас, корабль развалился бы на части и пришлось бы плыть домой - по крайней мере тем, у кого нет крыльев.

Бонден с сожалением заметил, что он с самого начала выбрал неверный курс. Доктор не из-за этого нервничает. Так что с некоторыми общими замечаниями о том, что надо очень аккуратно идти на корму (одна рука для корабля, другая для себя), он оставил Мэтьюрина наедине с собственными размышлениями. Если, конечно, это слово подходило для тревожной суеты мыслей, снова и снова возвращающихся к одному и тому же вопросу, пока фрегат и его добыча без устали неслись по залитому лунным светом беспокойному морю, как будто совсем не двигаясь в этом мире без неподвижных ориентиров.

Все же появился новый фактор - Джек Обри не считает захват шнявы делом первостепенной важности. Можно ли ему предложить повернуть и поспешить на юг, на рандеву в Лиссабон?

Нет, нельзя. Джек Обри знал, насколько ему позволено (а точнее - насколько требуется) подвергать опасности корабль ради трофеев. Там, где речь шла о его профессиональных обязанностях, с тем же успехом, что и совет, ему можно было бы предложить взятку.

- Ну, Стивен, вот ты где! - воскликнул Джек, внезапно появляясь из-за битенгов и натянутого между ними Бонденом небольшого парусинового экрана. - Вымок, как маринованная селедка. Прилив усиливается, он сейчас устроит волнение на море, и ты промокнешь еще сильнее, если это вообще возможно. Господи, да тебя уже можно как швабру выжимать. Почему ты не надел дождевик? Диана же купила его тебе. Пошли, выпьем кружку бульона и поедим жареного сыра. Давай помогу перебраться через битенги, подожди только, когда на волне поднимемся.

Четверть часа спустя Мэтьюрин сообщил, что бульон и жареный сыр будет переваривать в орлопе - там его ждет ряд неотложных дел.

- А я посплю до конца вахты, - сказал Джек. - Стоило бы посоветовать тебе то же самое - выглядишь ты довольно усталым.

- И впрямь, я что-то плохо себя чувствую. Наверное, пропишу себе что-нибудь.

Имелись все причины плохо себя чувствовать, подумал Стивен, сидя на табурете рядом с медицинским ларем. Окольные и робкие его слова о других командирах, которые в других условиях прекращали некую гипотетическую погоню, оказались в общем-то бесполезными. Или даже, если Джек все-таки поймал их направление, хуже чем бесполезными. Единственный его план - сбить корабль с курса - оказался одним из тех легко приходящих на ум фантомов, которые выглядят неплохо лишь до тщательного рассмотрения. В данном случае смысл в подобном имелся лишь темной, пасмурной ночью, когда один лишь компас определял курс корабля. И нужно было бы все проделать незаметно. Хотя, надо признаться, положение фрегата оказалось удачным: можно было заставить повернуть его на запад, не подвергая никакой опасности; не то чтобы это что-нибудь значило.

Чувствовал он себя выбитым из колеи и беспокойным. Прилив создал серьезное волнение - не такое сильное, как надеялись (ветер стихал), но все равно столь резкое, что на носу хоть сколь-нибудь долго оставаться не удавалось. Так что Стивен шагал по верхней палубе от дверей кормовой каюты до переднего орудия с наветренного борта. Каждая вахта видела, как он ходит туда-сюда, и в каждой вахте матросы попроще заявляли, что в жизни не видели, что доктор может волноваться из-за приза. А их товарищи поумнее отвечали: "Разве будет господин, у которого трость с золотым набалдашником и собственный экипаж, волноваться из-за маленькой десятипушечной шнявы-приватира? Нет. У него зубная боль, и он ее пробует разгулять. Только ведь не поможет, никогда не помогало. Наверное, сейчас примет какое-нибудь лекарство, или, может, мистер Мартин зуб вырвет".

Пробило уже пять склянок ночной вахты, а ситуация, насколько мог судить Стивен, оставалась без изменений. Он, наконец, вернулся на нижнюю палубу, открыл медицинский ларь и извлёк свою бутыль с настойкой опия. "Нет, — сказал он себе, с демонстративным хладнокровием выпивая умеренную порцию, — единственное конкретное и выполнимое решение, какое я способен придумать, бесполезно. Придётся ждать развития событий и действовать по обстоятельствам. А чтобы достичь хоть какого-то результата, мне нужно немного поспать и справиться с с этими несоразмерными переживаниями".

Стивен в последний раз вскарабкался по трапу, вошёл в каюту и сбросил влажную одежду. Киллик, не обязанный бодрствовать в такой час, молча открыл дверь и протянул сначала полотенце, потом сухую ночную сорочку. Он подобрал кучу одежды, сурово взглянул на доктора, но вместо того, что собирался сказать, произнёс лишь "доброй ночи, сэр".

Стивен достал из выдвижного ящика свои четки. Чтение молитв по четкам столь же близко к суеверию, как разведывательная работа - к шпионажу. Хотя долгие годы он считал личные молитвы и личные просьбы нахальством и невоспитанностью, более безличные формы в его глазах имели иную природу. Сейчас Стивена одолевала недвусмысленная потребность в набожности. Но тепло сухой ночной рубашки на бледном, промокшем, дрожащем теле, легкое покачивание койки (когда он смог в нее забраться) и действие настойки оказались столь сильными, что сон полностью поглотил его до седьмой "Аве Мария".

Разбудил его грохот орудий и рев приказов прямо над головой. Он сел, таращась в пустоту и собираясь с мыслями. Слабый серый свет сочился через иллюминатор. Создавалось ощущение, что его залило водой. Море опустилось вниз, а прямо спереди выстрелила еще одна пушка.

Стивен слез с койки, постоял покачиваясь, а потом надел лежащие на рундуке чистую рубашку и бриджи. Он спешил в сторону сходного трапа, когда Киллик проревел:
- Нет, сэр, не надо. Не надо, сэр, вот без этого.
Он протянул длинный, тяжелый, пахучий брезентовый плащ с капюшоном и завязками из белой марлини.

- От души благодарю, Киллик, - ответил Стивен, когда его упаковали в плащ. - Где капитан?

- На баке, посередь катастрофы, пашет как Вельзевул.

Поднявшись на ступени трапа, Стивен выглянул наружу, и его лицо сразу же залило пресной водой - проливной холодный дождь оказался столь сильным, что едва можно дышать. Склонив голову, доктор добрался до бизань-мачты и штурвала, по его плечам и капюшону барабанил дождь. Палубу заполнили матросы, чрезвычайно занятые. Очевидно, они очищали паруса. Большинство сложно было узнать в штормовом обмундировании. Кажется, особой тревоги не наблюдалось, и корабль не начал готовиться к бою. Высокая фигура в зюйдвестке склонилась над Стивеном, заглянув ему в лицо - Неуклюжий Дэвис: "А, это вы, сэр. Давайте отведу вас вперед".

Пока они пробирались по левобортному шкафуту, почти ничего не видя на другой стороне палубы из-за ливня, шквал ушел дальше, заливая чернотой норд-ост, но оставив над кораблем и морем к зюйду и весту не больше чем остатки мороси. На носу обнаружился Джек в дождевике, Пуллингс, боцман и несколько матросов, с которых все еще струями лилась вода. Они склонились над чем-то, выглядящим как безнадежная мешанина тросов, парусины и частей рангоута. Стивену показалось, что он узнал брам-стеньгу с ее ярким, яблочно-зеленым клотиком.

- Доброе утро, доктор. - воскликнул Джек. - Рад видеть, что вы принесли с собой хорошую погоду. Капитан Пуллингс, у вас и мистера Балкли все готово, я думаю?

- Да, сэр. Как только мистер Бентли вытащит из трюма запасной эзельгофт, останется доделать сущие пустяки.

- Ну, по крайней мере, сегодня палубы драить не надо, - Джек оглянулся на корму, где дождевая вода все еще хлестала тугими струями из шпигатов. - Доктор, почему бы нам не выпить кофе спозаранку и не доесть поджаренные остатки мягкого хлеба?

В каюте он признался:
- Стивен, мне очень печально сообщать тебе, но я запорол погоню, и шнява сбежала. Прошлым вечером Том хотел попробовать обстрелять ее с большой дистанции, надеясь осадить. Я отказал, а сегодня утром об этом сожалею. Шквал разгладил море, и со слабеющим ветром она быстро и верно от нас уходила. Я решил - сейчас или никогда - и ломанулся вперед, пока все снова не начали над ней насмехаться. Мы вошли в зону досягаемости орудий и сделали несколько выстрелов. Один лег так близко, что брызги упали на палубу, а потом слетел бакштаг и упал за борт фор-брамсель. Она удрала от нас, мчась, будто дым по фитилю. По такой плохой погоде ее уже не найти. Надеюсь, ты не слишком расстроился?

- Ничуть, ни за что в жизни, - ответил Стивен, попивая кофе, чтобы скрыть глубочайшее удовлетворение и благодарность.

- Отмечу, - искренне продолжил Джек, - что ее скорее всего захватит один из наших крейсеров. Она сменила курс на ост, когда заметила, что мы так быстро приближаемся. Теперь безнадежно заперта в эстуарии. С таким ветром она отсюда в жизни не выберется, а он может неделями не меняться.

- А нас это разве не касается?

- О нет. У нас гораздо больше пространства для маневрирования. Как только поднимем передние паруса, можем пройти коротким галсом на зюйд-ост, чтобы гарантированно обойти с наветренной стороны остров Малл, потом на север где-то до Малин-Хед, наберем хорошую, по-настоящему безопасную дистанцию от берега и помчимся в Лиссабон. Заходи, Том. Присаживайся и выпей чашку кофе, пусть он и холодный.

- Спасибо, сэр. Сделали все необходимое. Можем поднять кливер и фор-стеньга-стаксель, когда пожелаете.

- Очень хорошо, действительно очень хорошо. Чем скорее, тем лучше.
Джек проглотил кофе, и офицеры поспешили на палубу. Мгновением позже Стивен, покончив с кофейником, услышал могучий голос Джека в самой сильной его форме: "Всей команде, все наверх!"

Глава третья

- Бонден, - скомандовал Джек Обри старшине своей шлюпки, - скажи доктору, что если он свободен, то на палубе есть кое-что достойное внимания.

Доктор был свободен. Виолончель, в игре на которой он упражнялся, издала последний низкий гул, и он взлетел по трапу с выжидательным выражением лица.

- Вон, строго на траверзе, - поделился Джек, кивая на юг. - Буруны у подножья видны так отчетливо, как только можно при приливе.

- Разумеется, - ответил Стивен, разглядывая то появляющийся, то исчезающий в слабом дожде Малин-Хед и чувствуя, что от него ожидали чего-то большего. - Я тебе обязан за это зрелище.

- Это твой последний взгляд на родную землю, на шестнадцать градусов широты и Бог знает сколько долготы - собираюсь отойти от суши как можно дальше. Хочешь посмотреть в подзорную трубу?

- Если можно, - согласился Стивен.
Он любил родную землю, пусть даже этот ее кусок выглядел неестественно черным, сырым и негостеприимным. Но продолжения зрелища он не желал - из личного опыта Мэтьюрин знал, что эта часть страны населена сплетничающими, вероломными, наушничающими, шумными, малопочтенными, скаредными, гнусными, ненадежными и негостеприимными людьми. Он сложил подзорную трубу так быстро, как позволяла вежливость, отдал ее Джеку и вернулся к виолончели. Через несколько дней они планировали подступиться к еще одному квартету Моцарта, и Стивен не хотел опозориться в присутствии гораздо более изысканно играющего казначея.

Оставшись в одиночестве, Джек продолжил привычное хождение взад-вперед. На этом самом квартердеке он, должно быть, прошел сотни и сотни миль за все эти годы. Рым-болт возле кормовых поручней, на котором он поворачивал, сверкал как серебро и опасно истончился. Хорошо, что Малин-Хед виднеется так отчетливо. Это подтверждает, что Иништраулл и Гарваны, ставшие погибелью для многих более умелых навигаторов, чем Джек, особенно в плохую погоду, когда днем не видно солнца, а ночью звезд, остались на безопасном расстоянии за кормой.

После отмеренной мили на удачу, он отдал приказы, по которым корабль пойдет так близко к весту, как только позволит ветер с зюйд-веста. Джек с удовольствием обнаружил, что нужно всего лишь на полрумба отойти от ветра, чтобы играючи делать семь узлов всего лишь под марселями и нижними парусами, хотя умеренные волны и бились в левый борт с регулярностью давно установившихся валов, слегка отклоняя от курса и окатывая брызгами и даже порциями воды по диагонали бак и шкафут.

Вместе со вкусом соли на губах это приносило глубокое удовлетворение. Но в то же время он знал, что команда фрегата в целом пала духом, разочаровалась и была не в настроении. Весьма вероятно, что кое-кто из угрюмых матросов уже поминает "неудачное плавание" или "Иону на борту". Это может стать очень опасным, если твердо закрепится в коллективном разуме корабля, всегда склонном к фатализму. Особенно опасно на корабле без морской пехоты, Дисциплинарного устава, спасения в законах и традициях флотской службы в целом; на корабле, где авторитет капитана целиком зависит от его репутации и продолжительности его прошлых и нынешних успехов.

Это он узнал, не прислушиваясь к разговорам и не из сообщений доверенных матросов вроде Бондена или Киллика, и не от эквивалентов главного старшины и капрала корабельной полиции (доносчиков он ненавидел), а оттого, что большую часть жизни провел на плаву, в том числе рядовым матросом. Настроение корабля Джек по большей части оценивал бессознательно - неявно запомнившиеся впечатления о сменившем рвение послушании, отсутствие вульгарных шуточек на носу, проскакивавшие между соплавателями косые взгляды или сварливые ответы и общее отсутствие настроения. Но пусть и в основном инстинктивная, оценка оказалась удивительно точной.

"Мало шансов на утешение в этих водах, если нам не повезет наткнуться на американца, - размышлял он, - но по крайней мере остаток месяца проведем за привычным океанским плаванием, галс за галсом каждую вахту, пока не поймаем весты. Будет чем их занять, но не переутруждать. А теперь снова увидим солнце".

Далеко в Атлантике, длинный галс за длинным галсом, привычка моряцкой жизни вернулась с прежней силой. Каждый день следовала стабильная рутина, становившаяся все более терпимой - от мытья палуб при первых проблесках зари до отбоя, неизменная последовательность склянок, совершенно предсказуемая еда, ничего кроме моря и неба от края до края горизонта. Жизнерадостность вернулась практически до былого беззаботного уровня. И как всегда каждый вечер бурные переживания и энтузиазм приносили орудийные учения по боевой тревоге - учения с полным смертоносным зарядом и с ядрами, нацеленными на плавучие мишени.

Пока "Сюрприз" ловил весты, Джек потратил больше пороха, чем купил бы из призовых денег при захвате шнявы.

Он оправдывался перед самим собой (никто другой, а уж тем более Стивен, не ставил под сомнение необходимость расходов) отсылкой к очень высокому стандарту быстрого аккуратного огня, которым славился фрегат, и тем, что матросы слегка заржавели. А оркнейцы (некоторые из них притащили на борт арбалеты) вообще очень слабо представляли себе дружную дисциплинированную стрельбу. Но все же Джек отлично знал, что громоподобный рев, прорезывающее дым пламя и восторг от того, что плот из бочек в двух сотнях ярдов внезапно разлетается на куски во всплеске белой пены, а отдельные клепки взлетают высоко вверх, очень помогали поднять настроение и вернуть "Сюрприз" в состояние счастливого корабля - единственно возможного состояния для эффективной боевой машины, единственного корабля, каким приятно командовать.

Лишь в немногих исключительных случаях подобное состояние возникало спонтанно. Например, когда славной компании хороших матросов удавалось попасть на сухой, способный ходить круто к ветру корабль с эффективными уорентами (самая важная фигура в этом отношении - боцман), пристойным набором знающих морское дело офицеров и строгим, но не тиранящим команду капитаном. В остальных случаях счастливый корабль нужно пестовать. У нижней палубы есть свои способы разобраться с абсолютно бесполезными матросами, выгоняя их из-за общего стола и устраивая им чудовищную жизнь. Но были и другие - с крепким характером и кое-каким образованием, способные устроить большие проблемы, если окажутся одновременно неуклюжими и разочарованными. На "Сюрпризе", например, рядовыми матросами служили восемь шелмерстонцев, раньше самостоятельно командовавшие судами, а еще больше ходили помощниками и разбирались в навигации.

То же самое, хотя и в другой манере, можно было сказать и о кают-компании. Не вписывающийся в нее член этого маленького мирка может примечательно расстроить работу всего корабля. Мелкие недостатки, ничего не значащие в плавании к Гибралтару, могут принять гигантские пропорции в ходе долгого назначения - пара лет на блокаде Тулона, например, или три года на Африканской станции. Джек сомневался, умно ли он поступил, назначив Стэндиша казначеем почти исключительно на основе его превосходной игры на скрипке и рекомендации Мартина, знакомого с ним по Оксфорду, несмотря на отсутствие у Стэндиша опыта.

Помимо музыкального дара, Джек редко когда так ошибался в человеке. Скромность и робость, принесенные на борт нищим безработным Стэндишем, куда-то исчезли. Уверенность в ежемесячном доходе и стабильном положении развили в нем неприятную дидактическую многословность. И он, конечно, оказался некомпетентным. Джек писал Софи: "Я предполагал, что любой человек, наделенный здравым смыслом, может стать терпимым казначеем, но ошибался. Он попытался поначалу, но каждый раз, когда мы поднимаем брамсели, его мучает морская болезнь. Складывать и умножать он не умеет - у него не выходит один и тот же результат дважды. Так что он быстро разочаровался и теперь свалил все на своего стюарда и на баталера.

Достоинства у него все же есть. Он абсолютно честен (чего не скажешь обо всех казначеях), и весьма благородно с его стороны не заявлять всем, что он хороший пловец, после того как я вытащил его из воды. Еще он слушает внимательно, даже жадно, когда Стивен и Мартин объясняют ему маневры корабля или различие между планширем и спиркетингом. Но помимо этих лекций (тебя бы они подбодрили), во время которых он молчит, он говорит, говорит, и говорит, и все время о себе. Том, Вест и Дэвидж, у которых образования не больше, чем можно получить на корабле, и не слишком склонные к чтению, его стесняются (он же университет закончил), а Мартин удивительно великодушен. Но так продолжаться не может - мало того, что Стэндиш некомпетентный казначей, так еще и до обидного глуп".

Джек прервался, вспомнив случай во время последнего его обеда в кают-компании, когда кто-то посередине долгой истории Стэндиша сказал:
- Я не знал, что вы были школьным учителем.

- О, только непродолжительное время, когда от меня отвернулась удача. У нас, людей с университетским дипломом, всегда есть прибежище - в случае временных затруднений можно укрыться в школе, если есть степень.

- Прекрасная задача - учить юношей стрелять, - заметил Стивен.

- О нет, - воскликнул Стэндиш. - Мои обязанности были более возвышенными. Я вдалбливал в них Лили и греческий[7]. Другой человек учил их фехтованию, стрельбе из лука и пистолета и тому подобному.

Джек вернулся к перу: "Но особенно меня беспокоит музыка. Мартин - не слишком одаренный исполнитель, и Стэндиш его постоянно поправляет. Объясняет, что у него неправильная аппликатура и техника владения смычком, критикует то, как он держит инструмент, его чувство темпа и ритма. Уже предложил несколько советов Стивену, и думаю, что когда достаточно осмелеет, проделает то же и со мной. Я очень сильно ошибался, считая, что смогу играть вторую скрипку при таком человеке. Нужно найти какие-то вежливые извинения. Музыка его и впрямь небесная (за гранью моего понимания, как такой человек может в ней растворяться и играть прекрасно), но от встречи сегодня вечером я ничего хорошего не жду. Может, ее и не будет. Море начинает слегка волноваться".

Джек остановился, перечитал последнюю страницу и покачал головой. Софи не любит критиканство - оно ее беспокоит, и в детстве она наслушалась достаточно придирок. А в письме критиканство может звучать еще грубее, чем устно. Он смял листок и швырнул его в корзину для бумаг (кладезь информации для Киллика и тех, кому он доверял), и в это время услышал команду Пуллингса: "Поднять фор-брамсель", а сразу после этого - дудку боцмана.

Музыки вечером не было, не считая тихого бурчания по знакомым мотивам со стороны Обри и Мэтьюрина, равных в своей посредственности, и часа или около того их любимого упражнения - импровизации на тему, которую один предлагал, а второй отвечал. Иногда в нем они возносились значительно выше посредственности благодаря глубокому взаимопониманию, по крайней мере в этой области. Стэндиш послал свои извинения - сожалеет, что недомогание не позволило ему иметь честь и т.д. А Мартин в двойной роли помощника хирурга и старого знакомого сидел рядом с горемычным казначеем, держа таз.

Не было музыки, и когда они достигли зоны вестов - энергичный ветер дул немного с норда, так энергично, что "Сюрприз" катился вперед с двумя рифами на марселях в полный бактштаг со скоростью девять и даже десять узлов, брыкаясь в нижней точке затяжной бортовой и килевой качки в не делающей ему чести манере.

Прекрасный ветер держался день за днем, ослабев только на подходе к островам Берленгаш. Вечером Мартин провел Стэндиша на палубу, чтобы их показать - грубые иззубренные скалы далеко в беспокойном океане под беспокойном небом на темном горизонте. Казначей приник к поручню, жадно глядя на первые крупицы суши после Малин-Хед. Одежда на нем болталась.

- Надеюсь, что вы в лучшей форме, мистер Стэндиш, - обратился к нему Джек Обри. - Даже таким спокойным ходом мы на рассвете увидим мыс Лиссабона, а если повезет с приливом, то пообедаем на площади Черной лошади. Ничего так не улучшает самочувствие, как плотная трапеза.

- Но перед этим, - вмешался Стивен, - мистеру Стэндишу стоит посоветовать съесть пару яиц всмятку и немного размягченных галет, как только его желудок сможет их принять. Потом ему рекомендован крепкий, восстанавливающий, животворный сон. Что же до яиц, я слышал, что две принадлежащих кают-компании курицы провозгласили, что утром снесли яйца.

Они действительно увидели мыс Лиссабона незадолго до яркого сверкающего рассвета. Земля дышала на них ароматным теплым ветерком. В это время они прошли мимо семидесятичетырехпушечного ЕВК "Бризей" - облако парусов мористее - очевидно идущего домой из Лиссабона и выжимающего все возможное из более сильного ветра вдали от берега. Джек приспустил марсели, как положено перед кораблем его величества. "Бризей" под командованием дружелюбного моряка по фамилии Лампсон ответил на салют и в то же время поднял сигнал, из которого разобрать удалось только слово "счастливый".

Но с приливом не повезло. Ароматный теплый ветерок был наслаждением для тех, кто соскучился по суше, но помешал "Сюрпризу" пройти песчаные наносы в устье Тежу. Пришлось ждать на якоре окончания стоячей воды вплоть до того, как лоцман согласился провести корабль в порт.

На воде, спокойной как озеро, Стэндиш, съев вечером предписанные два яйца и проведя ночь спокойно, сначала выхлебал три пинты растворимого супа, загущенного овсянкой, а потом солидное количество ветчины. Его дух чудесным образом восстановился, и, оставаясь все еще слабым, он осилил подъем на марс, где Стивен и Мартин собирались разъяснить ему операцию по снятию с якоря.

Внизу, на квартердеке, лоцман закончил рассказ о том, как "Уэймут", полагаясь на собственное знание реки, разбился на мели. Прямо тут, три румба по правому крамболу, меньше чем в миле отсюда.
- А все из-за нежелания платить лоцману.

- Очень плохо, согласен. - признался Джек. - Экипаж спасли?

- Немногих. - неохотно признал лоцман. - Но и те немногие оказались жестоко искалеченными. Теперь же, сэр, как только вы прикажете, думаю, можем начинать.

- Всем к подъему якоря, - приказал Джек командным тоном, хотя каждый матрос уже и так последние минут десять ждал на своем посту, сердито желая лоцману отставить ворчание, сбавить тон, заткнуться. Боцман немедленно подал сигнал.

- Видите, - воскликнул Стивен, - плотник и его команда устанавливают вымбовки в якорный шпиль. Достают их, вставляют и закрепляют.

- Они прикрепляют к шпилю кабаляринг. Канонир связывает вместе его закругленные концы. Как они называются, Мэтьюрин?

- Ради всего святого, не будем столь педантичными. Смысл в том, что кабаляринг стал бесконечным: это змея, проглотившая свой хвост.

- Не вижу его, - признался Стэндиш, перегибаясь через поручни. - Где этот кабаляринг?

- Ну, - пояснил Мартин, - это веревка, которую надевают на валики прямо под нами в трюме, длинная петля, которая идет к двум другим вертикальным валикам сквозь клюзы и обратно.

- Не понимаю. Шпиль я вижу, но вокруг него нет никакой веревки.

- Вы видите верхнюю часть шпиля, - пояснил Стивен с некоторым самодовольством. - Кабаляринг дважды обернут вокруг нижней его части под квартердеком. Но и верхняя, и нижняя части оснащены вымбовками, обе вращаются - поднимаются, как мы говорим. Видите, они убирают палубные стопоры (некоторые суеверные наблюдатели называют их "собачьими"), ослабляют правобортный трос, тот, что по правой руке, накидывают петлю на канатные битенги! Какая сила и сноровка!

- Они тащат кабаляринг к тросу, прикрепляют его сезенями.

- Где? Где? Не вижу!

- Конечно, не видите. Прямо впереди, под клюзами, где тросы заходят на корабль. Под баком.

- А сейчас, - успокоил Стивен, - вы сможете наблюдать, как трос начнет ползти на корму, ведомый кабалярингом.

Джон Фоли, скрипач из Шелмерстона, вскочил на барабан шпиля. С первыми нотами матросы на вымбовках сделали первые шаги. После первых поворотов на шпиле появилось напряжение, и три баса и один чистый тенор запели:

Йо-хо-хо, шпиль идет кругом.

Давай-ка налегай,

Усерднее толкай,

Якорь поднимай,

Якорь поднимай.

Песню подхватил рев голосов:

Йо-хо-хо

Йо-хо-хо

повторенный пять раз, прежде чем троица вступила снова:

Йо-хо-хо, со дна поднимай.

Давай-ка налегай,

Усерднее толкай

Якорь из воды,

Якорь из воды.

- Вот ваш трос, - заметил Мартин после первых нескольких строк, гораздо громче прежнего.

- Действительно, - заметил Стэндиш. Посмотрев на то, как трос поднимается из воды, будто огромная мокрая змея, он продолжил: - Но он же не наматывается на шпиль.

- Конечно нет, - перекричал припев Стивен. - Он слишком толстый, чтобы его уложить вокруг шпиля. Более того, он весь в мерзком иле Тежу.

- Они отцепляют сезени и спускают трос сквозь главный люк в орлоп, где складывают его в бухты, - объяснил Мартин. - А потом спешат обратно с сезенями, чтобы снова прицепить трос к кабалярингу, пока он крутится.

- Какие они оживленные, - заметил Стивен. - Видите, как они усердно исполняют распоряжение капитана Пуллингса выбрать кабаляринг, то есть убрать слабину в той части, которая не тянет...

- А как они носятся с сезенями - Дэвис сбил с ног Плейса.

- Что эти люди делают с другим тросом? - поинтересовался Стэндиш.

- Вытравливают его, - быстро ответил Мартин.

- Надо понимать, что мы стоим на двух якорях, - продолжил Стивен. - Другими словами, нас держат два далеко отстоящих друг от друга якоря. Когда мы приближаемся к одному, натягивая его трос, второй нужно обязательно ослабить. Это делается вытравливанием. Но их работа почти закончена. Если не ошибаюсь, мы почти на панере. Говорю же, почти на панере.

Но прежде чем он смог убедить в правильности термина (все равно лучше любого, предложенного Мартином, и довольно точного), голос с бака доложил "якорь чист", на что Джек со всей силы скомандовал: "Выбирай". Вытравливавшие трос матросы помчались к вымбовкам, скрипач заиграл невероятно быстро, и с резким хриплым "йо-хо-хо" они оторвали якорь от грунта и подняли его к клюзам.

Последовавшие операции - крепление кат-талей к якорному кольцу, подъем якоря к кат-балке, его закрепление, перенос кабаляринга к другому тросу (что требовало, разумеется, вращения в другую сторону) и многое другое - оказались слишком быстрыми и, возможно, слишком непонятными, чтобы разъяснить до того, как Джек скомандовал "С якоря сниматься!" и музыка возобновилась. На этот раз они пели:

- Поднимем мы его наверх,

О, Криана!

Прямо туда, где петух кричит,

Протащим через гору.

Им аккомпанировали высокие мелодичные звуки дудки.

Корабль легко и уверенно двигался по воде (прилив набирал силу), и Вест крикнул с бака: "Панер, сэр"

- Он имеет в виду, что мы прямо над якорем. - объяснил Стивен. - А сейчас вы кое-что увидите.

- Отдать марсели, - скомандовал Джек едва ли громче своего обычного голоса.
И ванты сразу потемнели от несущихся наверх матросов.

Больше приказов он не отдавал. "Сюрпризовцы" навалились, отдали паруса, завели их, закрепили и выровняли марсели в полном единении, будто бы вместе прошли сквозь долгое плавание. Фрегат набрал ход, поднял якорь с грунта и мягко пошел вверх по Тежу.

- Если приведете его к одному из причалов в среднем течении так, чтобы я успел пообедать на площади Черной лошади, получите пять гиней сверху, - пообещал Джек, передавая корабль лоцману.

- К трем часам? - уточнил лоцман, посмотрев на небо и за борт. - Думаю, это возможно.

- Даже пораньше, если можно, - попросил Джек.
Во многом он был старомоден, как и его герой Нельсон. Все еще носил длинные волосы, заплетенные в сложенную косу, а не стригся коротко будто Брут. Треуголку носил поперек, а не вдоль. А обедать предпочитал в традиционные капитанские два часа дня. Но традиции его подводили, флотские манеры стали подражать сухопутным, а там обед в пять, шесть или даже семь часов стал обычным делом. В море большинство пост-капитанов, особенно если принимали гостей, обедали в три. Желудок Джека в консервативности превосходил даже его разум, но он приучил себя терпеть в приемлемо хорошем настроении до половины третьего.

Матросы получили обед (два фунта соленой говядины, фунт корабельного хлеба и пинту грога), как только корабль прошел самую опасную часть отмели. Кают-компания пообедала в час дня (Джек учуял необычайно вкусную жареную баранину). Когда слева по носу показалась башня Белем, офицеры поднялись на палубу, румяные и довольные, посмотреть на башню и на сам белеющий впереди Лиссабон.

Джек спустился вниз, чтобы попробовать утихомирить внутреннего волка галетой и бокалом мадеры. Там он обнаружил Стивена, сидящего над альманахом и листком с какими-то вычислениями.

- Рискну предположить, что ты пытаешься вычислить, когда нас подхватит пассат. Присоединишься ли ко мне с бокалом мадеры и галетой? Завтракали мы очень рано.

- С удовольствием. Но пассаты я целиком оставляю тебе. Я высчитываю, в день какого святого скорее всего родится моя дочь. Такие вещи не предскажешь с точностью до дня, и даже до недели, так что приношения придется распределить по многим святым. Но какие облака ладана взметнутся вверх в наиболее вероятный, наиболее правильный с точки зрения медицины день! Какие горы чистейшего пчелиного воска! А посмотрев альманах, я обнаружил, что в день святой Евдоксии, в который эфиопские копты так странно воспевают Понтия Пилата, должны были бы повесить Падина, если бы не твоя великая доброта. Закажу для него мессу, как только окажемся на берегу.

- Уверяю тебя, никакой великой доброты. Когда я пришел, встретили меня очень угрюмо - думали, я хочу синекуру или место при дворе для друга. Когда же я рассказал, что речь идет всего лишь о жизни матроса, то они изумительно обрадовались, рассмеялись, сказали мне, что последние дни стоит прекрасная погода, и сразу же отдали бумагу. Но скажи, почему ты так уверен в том, что Диана разрешится от бремени девочкой?

- А ты можешь себе представить, чтобы она родила кого-нибудь еще?
Джек это мог превосходно представить, но он так часто слышал, как Стивен рассуждает о наслаждении обществом этой маленькой гипотетической дочери, что просто сменил тему:
- Лоцман сказал, что других военных кораблей на реке нет - это хорошо, а то сохраняется определенная степень неудобства. Еще он сказал, что почта закрыта - дьявольски скучно. У тебя есть идеи, что заказать на обед?

- Холодный зеленый суп, жареную на огне рыбу-меч, зажаренного молочного поросенка, ананас, а к кофе - круглое марципановое печенье, чье название я забыл.

- Стивен, ты же разберешься с карантинным офицером, да?

- В этом кошельке приготовлена небольшая взятка. Нужно не забыть переложить его в приличную одежду, которую Киллик для меня достает. Это мне напомнило - нужно наконец найти человека на замену Падина. Киллик же увянет, прислуживая нам обоим.

- Думаю, что любой новичок увянет еще быстрее от его неприязни. После высылки бедного Падина Киллик уже привык считать тебя своей собственностью и обидится на присутствие любого другого. Единственное, что он вытерпит - какое-нибудь пугало, стоящее за тобой во время обеда. При всем желании он не может стоять за нами обоими, и это его отвлекает. Но зачем тебе наряжаться? Всего-то пообедаем в таверне у Жуана.

- Потому что я должен нанести визит во дворец и испросить аудиенции у патриарха. А на обратном пути загляну к корреспонденту моих банкиров.

Обед у Жуана прошел замечательно. Хотя портвейн оказался слишком уж португальским на вкус - тонкий, резкий и даже терпкий, зато кофе им подали лучший в мире. Доктора Мэтьюрина принял лично патриарх; он был добр и благосклонен сверх всяких ожиданий. И теперь Стивен шел в сторону места, которое английские моряки прозвали площадью Коротышки - там вели дела лиссабонские корреспонденты его банкиров. Его охватило вполне осознанное ощущение благополучия - солнце сияло над широкой рекой и бесчисленными мачтами на ней, и он радовался за Сэма. Но в то же время Стивен чувствовал, что за ним наблюдают. "Преступники, агенты разведки и лисы, которые выживают и живут достаточно, чтобы дать потомство, выращивают у себя глаз на затылке", - подумал он. Покончив с аккредитивом и некоторыми другими вопросами, он ничуть не удивился, когда на крыльце его поприветствовал скромно выглядящий мужчина в коричневом сюртуке. Он снял шляпу и спросил:
- Доктор Мэтьюрин, как я понял?

Стивен тоже снял шляпу:
- Меня действительно зовут Мэтьюрин, сэр.
Но он даже не выказал намерения остановиться, и тот, другой, спеша рядом с ним, продолжил тихим настойчивым голосом:
- Прошу прощения, сэр, за недостаток хороших манер, но я от сэра Джозефа Блейна. Он только что прибыл в имение Монсеррат в Синтре и просит вас приехать на встречу с ним. У меня экипаж под рукой.

- Передайте, пожалуйста, сэру Джозефу мои наилучшие пожелания, - ответил Стивен. - Я сожалею, но не имею возможности его дождаться, хотя надеюсь, что буду иметь удовольствие увидеться с ним на собрании Королевского или Энтомологического общества, когда в следующий раз буду в Лондоне. Доброго вам дня, сэр.
Это он произнес со столь решительным тоном и столь холодным взглядом бледных глаз, что посланник не настаивал, а застыл с побитым видом.

- Проклятый бандит, - ворчал Стивен, переходя площадь и направляясь вниз по руа да Оро. - Явиться даже без намека на верительные грамоты и предполагать, что я поспешу на холмы и буду молить Тайяндье перерезать мне глотку.
Тайяндье, старший французский агент в Лиссабоне, обычно действовал гораздо более профессионально.

- Эй, Стивен, - окликнул его Джек с другой стороны улицы. - Удачная встреча, сослуживец. Пошли, поможешь мне выбрать тафту для Софи. Хочу ей купить такой хорошей, чтобы сквозь кольцо можно было протянуть. Уверен, что в тафте ты разбираешься, Стивен.

- Сомневаюсь, что во всем Баллинасло кто-нибудь разбирается в ней лучше. А если найдется синяя - куплю ее для Дианы.

Они вернулись на пристань со свертками. Поскольку Джек, не зная, сколько они пробудут на берегу, не стал отправляться на сушу на своей гичке, им пришлось бы окликать лодку. Здесь их заметила компания вернувшихся из увольнения к баркасу точно в срок "сюрпризовцев". Они завидели их через всю площадь и проревели: "Не тратьте деньги на ялик, сэр. Давайте с нами".

Джек с удовольствием отправился с ними в демократичной корсарской манере, хотя он также радовался, что на пристани не оказалось офицеров на службе с их официальными шлюпками. Впрочем, стоит признать, что после первого вольного, раскованного приглашения шелмерстонцы вели себя столь же чопорно и безмолвно, как любые старослужащие флотские моряки во время переправы.

Джек был совершенно прав, когда говорил, что Киллик относится к Стивену, как к своей собственности. Он тут же затолкнул его в каюту и заставил снять прекрасный сюртук из английского сукна, громко заявляя визгливым придирчивым тоном:
- Вы только посмотрите на эти пятна жира, они так глубоко въелись, что в них можно борозду прокладывать. А ваши лучшие шелковые бриджи, о Господи! Разве я не говорил вам класть пару салфеток, неважно, смотрит на вас кто или нет? Теперь бедняге Киллику придется все ночь тереть и скрести, и все равно они уже не станут прежними.

- Вот тебе коробочка португальского марципана, Киллик, - сказал Стивен.

- Я очень польщен, сэр, что вы помните, - ответил Киллик, который обожал мариципан. - Спасибо, сэр. Ну а теперь, когда вы надели старую одежду - чистую и сухую - с вами хочет побеседовать мистер Мартин.

В кои-то веки серьезный, частный разговор не требовалось вести ни на топе мачты, ни в самом отдаленном уголке трюма, Стивен и Мартин свободно владели латынью и, несмотря на варварское английское произношение последнего, прекрасно понимали друг друга.

- Стэндиш попросил меня обратиться к вам, поскольку вы, как никто другой, знаете капитана Обри. Думаете, он согласится принять отставку казначея? По словам Стэндиша, вы говорили ему, что нет лекарства от морской болезни, - сказал Мартин.

- Именно так.

- И хотя он сильно любит море, но очень хочет избежать повторения тех страданий, которые претерпел, если капитан согласится освободить его от должности.

- Я не удивлен. Он был настолько обессилен, я никогда не видел ничего подобного. Но меня удивляет внезапность его решения. Он внимательно и с живым интересом слушал все наши объяснения при отплытии и прекрасно знал о том, что ему предстоит пережить и, скорее всего, не один раз.

- Да. Меня это тоже поразило. Но он всегда был странным, непостоянным созданием.

- Мне кажется, он так же внезапно отказался от должности священника англиканской церкви, изумив своих друзей.

- Правда, это не совсем то же самое. Чтобы получить приход, он должен был письменно согласиться с тридцатью девятью статьями, а тридцать первая описывает мессы как, простите, богохульные сказки и опасную ложь. Когда он дошел до нее, то сказал, что не может под этим подписаться, забрал шляпу, откланялся и ушел. В то время он был влюблен в одну молодую католичку, но не знаю, повлияло ли на принятое им решение это или что-то другое. Мы никогда не говорили на эту тему, не были настолько близки.

Стивен промолчал, а через мгновение сказал:
- Если капитан Обри его отпустит, чем он займется? Если я не ошибаюсь, у него нет никаких сбережений.

- Он вроде собирается, по примеру Голдсмита, устраивать дискуссии в университетах и тому подобное, да играть на своей скрипке.

- Да поможет ему Господь. Не думаю, что будут какие-то возражения по поводу его ухода с корабля, хотя скрипач он великолепный.

Они переглянулись, и Мартин сказал:
- Бедняга, боюсь, он сам сделал себя изгоем на корабле. В Оксфорде он был совсем другим человеком. Думаю, ему было одиноко после университета и всего этого бессмысленного учительства.

- На некоторых это действует как яд, делая их не приспособленными к жизни в обществе взрослых людей.

- Именно так он себя и чувствовал. Он боялся, что ни для кого больше не будет приятной компанией. Купил книгу с шутками: "Я намереваюсь рассмешить всех за столом", говорил он. Но, честно, я думаю, причина все-таки в морской болезни, хотя, возможно, пара едких упреков в кают-компании могла заставить его принять такое решение.

- В любом случае, благородно с его стороны чувствовать себя настолько обязанным капитану Обри и не уходить с корабля без его разрешения.

- Да, он всегда был благородным человеком. - После долгой паузы Мартин добавил: - А вы не знаете, в котором часу утром открывается почтовое отделение? Мы провели так много времени в Ирландском море, что наверняка нас уже ждет пакет с почтой или даже несколько. Не терпится узнать новости из дома.

- Оно открывается в восемь. Я буду там, как только отобьют склянки.

- Я тоже.

Так они и поступили, но пользы это не принесло. Для Мартина не прибыло ничего, а для доктора Мэтьюрина - лишь два письма. Джек тоже получил пару из Хэмпшира. Следуя привычке, они читали письма за завтраком, обмениваясь семейными новостями. Стивен едва сломал сургуч на первом, когда с редкой для него страстью воскликнул:
- Клянусь честью, эта женщина упряма, как аллегория на берегах Нила [8].

Джек не всегда быстро соображал, но в этот раз моментально понял - Стивен говорит о жене:
- Она сняла Барэм-даун?

- Не просто сняла, она его купила, - и вполголоса добавил: - Скотина!

- Софи все время повторяла, что Диане очень по душе пришлось это место.

Стивен продолжил чтение, а потом добавил:
- Но жить она до нашего возвращения собирается с Софи. Туда она отправляет Хичкока и несколько лошадей.

- Тем лучше. Стивен, она тебе рассказала, что во вторник на кухне взорвался водогрейный котел?

- Рассказывает прямо сейчас - слова передо мной. Дружище, многое все-таки стоит сказать в пользу жизни в монастыре.

Следующее письмо, написанное в замечательно нелюбезном деловом стиле, в котором его банкир достиг высокой степени совершенства, нисколько не примирило Стивена с судьбой. Отправитель свидетельствовал своё почтение и заверял, что является скромным и покорным слугой адресата, однако вопросы либо игнорировал, либо давал не относящиеся к делу ответы. Там, где речь шла о неотложных проблемах, он сообщал, что "распоряжения будут должным образом выполнены". Далее он наверняка принесёт извинения за утерю бумаг или документов и выразит сожаление, что они так и не попали в нужные руки, временно затерялись, и он очень огорчён, что это может стать причиной неудобств. Советы по финансовым вопросам были уклончивы, полны оговорок и бесполезны, а язык письма — некорректным и напыщенным.
— Ах, где бы найти Фуггеров, истинных Фуггеров, — произнёс Стивен.

- Два письма доктору, если позволите, сэр, - произнес Киллик, заходя в каюту с усмешкой на обычно недовольном лице. - Вот это доставили черт-те как - кучка омаров притащила его к правобортному трапу. А вот это пришло с приличным лиссабонским катером с фиолетовым тентом, и вручили его достойно.

Киллик уделил немного внимания печатям на конвертах. Первую он узнал - английский герб на черном сургуче. Вторую, фиолетовую, он вообще не понял. Но обе печати выглядели важными - естественно, он озаботился узнать содержимое писем. Замешкавшись на приемлемой дистанции, он услышал возглас Стивена: "Радуйся, Джек! Сэма производят. Епископ его рукопололожит двадцать третьего".

Для Джека слово "производство" было будто нимбом окружено. На флоте его использовали в двух значениях. Первое (великое счастье) - получение лейтенантского патента. Второе (величайшее счастье) - назначение пост-капитаном. Но все же мир, в котором он вырос и который все еще крепко за него цеплялся, рассматривал папистов с неодобрением - лояльность сомнительная, обряды иностранные, а Пороховый заговор и иезуиты обеспечили плохую репутацию. Хотя Джек без особых усилий мог принять Сэма в качестве монаха или служки, но полноценный папистский священник - это совсем другое дело. Но все же он обожал Сэма, и если такое повышение ему в радость...
- Эх, будь я проклят, - воскликнул он, вместив в эти слова все эмоции. - Что такое, мистер Вест?

- Прошу прощения, сэр, но прибыл начальник порта.

Когда Джек ушел, Стивен открыл второе письмо. Оно оказалось из посольства, и в нем просили прибыть как можно скорее.

- Вот ваш второй по качеству сюртук, сэр, - обратился к нему Киллик. - Над другим я неплохо поработал, но он еще не высох, а в темной старой церкви этот пойдет. Катер как раз на воду спускают.

Так оно и было, судя по ритмичным выкрикам, освященным временем проклятиям и звукам ударов. Когда Стивен - аккуратный, причесанный, в свежезавитом парике и в чистом шейном платке, поднялся на палубу, ирландцы, поляки и католики из северных графств, отправлявшиеся на мессу за Падина, уже заняли свои места. Оделись они по-выходному - широкополые белые соломенные шляпы, зеленовато-синие, будто холмы Уотчета, куртки с латунными пуговицами, черные шелковые шейные платки, белые парусиновые брюки. Но в то же время никакой тесьмы в швах или разноцветных лент - степенная роскошь.

Мэтьюрин раскланялся с начальником порта, получил разрешение сойти на берег у Обри и спустился по борту, едва ли задумываясь о перекладинах или фалрепах - разум его блуждал вдали. Они переправились на берег, оставили катер под присмотром двух дневальных и двинулись вперед без намека на строй, глазея на странно одетых португальцев, пока не дошли до бенедектинской церкви. Здесь, после того как передали святую воду, все стало будто как дома - они слышали те же слова, те же хоралы, видели те же формальные культовые движения и чуяли тот же самый ладан, что и всегда.

Месса закончилась, они зажгли свечи за Падина и вышли из прохладного, мягко освещенного привычного мира без времени на ослепительный солнечный свет Лиссабона, в совсем новый город и для многих незнакомый.

- Хорошего вам дня, соплаватели, - попрощался Стивен. - Уверен, вы не забудете дорогу к шлюпке - прямо вниз по склону холма.

Он же пошел вверх, в сторону посольства, а разум его все быстрее и быстрее возвращался к мирским делам.

Швейцар на второй по качеству сюртук посмотрел с некоторым сомнением. Под ярким солнечным светом видно было, что он побурел и истончился. Но визитную карточку Стивена швейцар все-таки передал, и вскоре в спешке выбежал первый секретарь.
- Мне очень жаль, что его превосходительство утром оказался не в лучшей форме, но я должен сообщить, что приглашение в Монсеррат можно с полной уверенностью принять, и, если пожелаете, для этого будет предоставлен эскорт. Экипаж, разумеется, тоже.

- Буду премного благодарен за экипаж. Но, может, все же резвая лошадь, если такую можно выделить, окажется быстрее и вызовет меньше подозрений.

- Разумеется.

- И могу ли я попросить вас отправить сообщение на корабль?

- Что поделать, дорогой Мэтьюрин, - воскликнул сэр Джозеф со ступеней Квинты. - Боюсь, что поездка выдалась чудовищно жаркой.
Стивен спешился, лошадь увели, и сэр Джозеф продолжил:
- Вы меня когда-нибудь простите? Я так запутался, так вымотался, в голове была такая каша ко времени прибытия сюда, что я отправил Каррика с пустыми руками. Письмо к вам все еще у меня в кармане, я его вам покажу. Пойдемте, зайдем внутрь, скроемся от солнца и выпьем лимонада или индийского эля, или овсяного отвара - чего изволите. Может быть, чаю?

- Если вас это устроит, я лучше бы посидел на траве в тени у ручья. Пить мне вовсе не хочется.

- Прекрасная идея.
Когда они вместе шли к ручью, сэр Джозеф спросил:
- Мэтьюрин, почему вы так странно несете шляпу? Если бы я шел по такой жаре с непокрытой головой или даже в коротком парике, то свалился бы замертво.

- В ней сидит насекомое, я его вам покажу, когда мы сядем. Вот отличное место - зеленые листья над головой, трава приятно пахнет, ручей журчит.
Он развернул сложенную шляпу, вынул из нее носовой платок и расстелил на земле. Существо, в целом не пострадавшее, грациозно покачивалось на длинных ногах. И впрямь очень крупное насекомое - зеленоватое, с огромными усиками и непропорционально маленькой, покорной и довольно глупой мордой.

- Ей-богу, - воскликнул Блейн, - это же не богомол, Но все же...

- Это дыбка степная.

- Конечно, конечно. Я видел их на рисунках, но ни разу - заспиртованными или хотя бы засушенными, не говоря уж о живых и качающихся в мою сторону. Какое великолепное животное! Только взгляните на эти опасные зазубренные конечности! Две пары! Где вы его нашли?

- На обочине дороги прямо за границей Синтры. Ее, если позволите мне побыть педантом. В этих краях отмечаются только самки. Они размножаются партеногенезом, что, конечно, должно облегчить некоторые трудности семейной жизни.

- Да, это я помню из статьи Оливье. Но вы же не собираетесь позволить сбежать такой-то редкости?
Дыбка уверенно шагала с платка в траву.

- А все же позволю. Кто не без суеверий? Мне кажется, что если я ее отпущу, это благотворно повлияет на результат нашей встречи. Полагаю, что в Португалию вас привели вовсе не мелочи.

Блейн следил за дыбкой, пока та не скрылась в стеблях травы, а потом решительно отвернулся.
- Нет, Богом клянусь. Не так давно на нас обрушились небеса, разверзлись и обрушились. Испанский посол заявился в Форин-офис и спросил, правдив ли доклад о том, что "Сюрприз" снаряжен и отправлен для поддержки повстанцев или потенциальных повстанцев, сепаратистов, в испанских владениях в Южной Америке. О Господи, сказали ему, конечно же нет. "Сюрприз" - всего лишь приватир, один из многих, он отправляется охотиться на американских китобоев и торговцев с Китаем, а также на французов, если повезет их повстречать. Совершенно абсурдный доклад возник, видимо, из-за путаницы с действительно готовившейся именно с этими целями французской экспедицией. Ее задержал захват "Дианы", которая должна была доставить туда французских агентов. В доказательство (если вообще нужны доказательства против такого крайне тяжелого и чудовищного обвинения) можно предоставить документы, захваченные на французском фрегате. Испанца, может быть, и не удалось полностью убедить, но потрясти точно удалось. Он заявил, что будет крайне рад ознакомиться с любыми свидетельствами. Особенно с теми, что изобличают вступивших в переписку с французами, нашими общими врагами. Посол выразил определенное удивление по поводу того, что о содержании этих документов ему не сообщили ранее. Но это с легкостью списали на чрезвычайную затянутость британских официальных процедур.

Блейн снял ботинки и чулки, передвинулся немного вперед по траве и опустил ступни в ручей.

- Какое же облегчение. Мэтьюрин, из Ла-Коруньи я ехал как в аду. Спал в экипаже, трясся по ужасным дорогам, на которых иногда восемь и даже десять мулов не тянули. Жара, пыль, отвратительные трактиры. Колеса слетают, оси ломаются. Кругом разбойники, огромные, отрезанные от армии отряды французов и их оставшиеся без оплаты наемники. Собственная армия вынуждает нас ехать в обход, загоняет в тупики и на горные тропки. Яростное французское наступление нас едва не отрезало. В чае и кофе - козье молоко. Но хуже всего - постоянная спешка, усталость и жара. Мухи! Простите еще раз за глупость с Карриком. Простите за то, что мой доклад о ситуации -непоследовательный, фрагментарный, беспорядочный. Для столь сложной темы нужен ясный ум, а не тот, который только что протащили по камням и пустыням, опозорившим бы даже Эфиопию.

- Без сомнения есть существенные причины, по которым вы не воспользовались пакетботом или одной из адмиралтейских яхт.

- Две серьезных причины. Первая - хотя пакетбот в действительности достиг Лиссабона задолго до меня, не было никакой гарантии, что он не будет месяц ждать ветра. В то время как оказавшись на испанской земле, я мог быть уверен - упорство доведет меня до Португалии за ограниченное время, если я выживу. Вторая - хотя путешествие и было похоже на пребывание в чистилище, но я все же предпочитаю его морскому плаванию. Я страдаю от тяжелейшей морской болезни, и уж точно бы упустил какие-нибудь важные детали в текущей ситуации.

Блейн сидел с ногами в воде, упорядочивая в мыслях последовательность событий.
- Вы уже должны были бы понять, что причинившие наибольший вред сведения могли попасть к испанцам только от одного из немногих, осведомленных о вашей экспедиции. Почти наверняка от покровителя Рэя и Ледварда, позволившего им сбежать из страны. Мы с Уорреном подозревали, что доклад все-таки будет направлен, и вот почему я так настаивал на встрече с вами в Лиссабоне.

- Примерно так я себе и представлял ваши мотивы. Тем же образом я с самого начала считал, что наше плавание в Южную Америку также нацелено на противодействию влиянию Бонапарта в регионе. Ваши предыдущие отсылки к "Диане" только укрепили это мнение. С моей личной точки зрения конфликт с Францией имеет первостепенную важность.

- Конечно, так и есть, и будет снова - в том же регионе, надеюсь. Но сейчас нам необходимо сравнять с землей этот доклад и дискредитировать источник информации. "Сюрприз" должен продолжить плавание, демонстративно занимаясь приватирством и избегая любых контактов со сторонниками независимости.

Последовала пауза. Стивен заметил, что Блейн с недоумением его разглядывает, склонив голову набок, но никаких замечаний не сделал. После того как прохладный ветерок всколыхнул листья, Блейн продолжил:

- Хотя вы с Обри не будете задействованы в этом полушарии, надеюсь, если вы согласитесь с моим планом, то еще больше окажетесь занятыми в другом. Французы узнали, возможно из того же источника, покровителя Ледварда, что наши позиции на Яве и в Ост-Индии в целом сильны лишь на бумаге. Так что они направили миссию к султану Пуло Прабанга, одного из пиратских малайских государств в Южно-Китайском море, уговаривая вступить с ними в союз. Они предлагают строить и снаряжать корабли достаточно крупные, чтобы можно было захватывать наших ост-индцев на кантонском маршруте. Так они могут перерезать Компании горло. Владения султана лежат практически на маршруте ост-индцев, у него есть великолепная гавань, тиковые леса и все, что только можно пожелать. Вдобавок население султаната - закаленные малайцы-мореходы. Пока что они ограничивали себя местными судами и пиратством в умеренных масштабах - китайские джонки, изредка - арабские дау. Французы же послали корабельных мастеров, инструменты, материалы, орудия и деньги. Официальный представитель - Жан Дюплесси, практически пустое место. Делами на самом деле заправляет Ледвард. Большую часть юности он провел в Пенанге. Мне рассказывали, что по-малайски он говорит как местный. В любом случае, мне известно, что он там занимал важный пост в Компании, а кроме того, он исключительно способный переговорщик. Французы заодно послали и Рэя, скорее чтобы избавиться, нежели в надежде извлечь выгоду. Как только он утратил ценность, в Париже с ним начали обращаться с пренебрежением и неуважением. А Ледвард определенный авторитет сохранил.

Блейн остановился, чтобы снова собраться с мыслями, но, покачав головой, предложил:
- Вы не против вернуться в дом? Если мне дадут кружку чая, добрую кружку лондонского черного чая, я смогу собраться с мыслями.

- Конечно. На свежем воздухе я хотел всего лишь выпустить дыбку. И если мне позволена будет роскошь бокала белого вина, я с радостью подожду, пока вы пьете чай. В спроектированном Бекфордом [9] месте можно надеяться на хорошее вино.

- Вы когда-нибудь читали "Ватека"?

- Пытался, по рекомендации людей, чьи вкусы уважаю.

Сэр Джозеф пил чай, а Стивен - вино в невероятно длинной прохладной галерее на северной стороне здания. Ряд окон выходил в сады, на лужайки с тремя ручьями, журчащими сквозь траву, рощицы и величественный лес на пригорке вдали. Противоположную стену украшали большие картины, в основном современные и аллегорические. В столь обширном пространстве два сидевших в английских креслах человека казались несущественными. Здесь можно было говорить, не опасаясь быть подслушанным.

- Разумеется, - продолжил Блейн, - мы планируем собственную миссию. У нас есть кому ее возглавить. Зовут его Фокс. Как-то раз я его приглашал на обед в клуб Королевского общества, а потом вы слышали его доклад о распространении буддизма на восток и последующем взаимодействии с брахманизмом и исламом.

- Разумеется. Человек исключительных достоинств.

- Именно так, исключительных достоинств. Но все же его никогда полностью не ценили. Вечно исполняющий обязанности, всегда на временных должностях, вечно переназначемый в другие структуры. Может быть, у него и есть некоторая нехватка хороших манер... некоторые странности... определенная горечь из-за жажды признания. Но имеют место и без сомнения примечательные способности. После такого предприятия его и произвести могут. Он, кстати, друг Раффлза, губернатора Явы, еще одного интересного человека.

- Так я и слышал. Этого джентльмена не встречал, но видел некоторые его письма к Бэнксу: они подумывают основать зоологическое общество.

- Фокс тоже некоторое время пробыл в Пенанге, именно он сообщил мне эту часть сведений про Ледварда.
Они надолго замолчали. В комнате было так тихо, что слышалось воркование горлицы где-то вдали.
- Естественно, - продолжил Блейн, допивая чай, - нашего посланника мы должны доставить до того, как французы обратят султана в свою веру и он подпишет договор. Это вполне возможно, если приложить должные усилия. Хотя у них есть преимущество, Фокс и все остальные авторитеты заверяют меня, что у властителей вроде этого султана договоры не заключаются без обсуждения, длящегося месяц-другой. Поскольку Зондский пролив контролируем мы, французам придется отправляться далеко-далеко в обход. Это возможно. Их можно расстроить, обойти, попасть прямо в глаз. Сейчас я расскажу, как, по-моему, это должно случиться. Я же уже объяснял всю важность того, чтобы обезвредить южноамериканский доклад?

- Предельно ясно.

- Что ж, очень хорошо. Теперь, согласно моему плану, "Сюрприз" продолжит свои открыто заявленные действия под командованием старшего помощника и с текущей командой. Секретные договоренности о его найме остаются в силе. А вы и Обри доставите посланника в Пуло Прабанг на "Диане" - ее зачислили в состав флота. Мы хотели подождать победы, чтобы обнародовать новость о восстановлении Обри, ради сохранения лица. Но теперь имеется договоренность о том, что интересы государства требуют открыто, публично, практически напоказ восстановить его на службе и дать это назначение. Что может еще убедительнее доказать, что никто из вас не направляется в Перу?

Стивен кивнул.

- Это еще не все, - продолжил Блейн. - Предположим, что в способных руках капитана Пуллингса (наконец-то вспомнил, как его зовут) "Сюрприз" отправится в Тихий океан. Там, выполнив то, что он очевидно должен сделать, он отправляется на заранее оговоренную точку встречи. Предположим, что "Диана", разобравшись с ситуацией в Пуло Прабанге, встречает "Сюрприз" в этой точке. И вы можете вернуться в Южную Америку, таким образом получив возможность скрытно провести хотя бы некоторые из запланированных нами встреч. Что на это скажете, Мэтьюрин?

Стивен некоторое время смотрел безо всякого выражения, а потом ответил:
- Грандиозный план. Я за него. Но не могу отвечать за Обри.

- Конечно же, не можете. Но ответ нужен в течении двух дней, не более. Естественно, я не знаю Обри так же, как вы, нас не объединяют тысячи совместно пройденных миль. Но в его ответе я не сомневаюсь.

Глава четвертая

Как прекрасно представлял Стивен, Джек Обри ответил "да". Но какие сердечные муки, какое тревожное самокопание сопровождали этот ответ почти в одиннадцать ночи! И какие печальные, тоскливые и даже виноватые взгляды бросал он на далекий "Сюрприз", спускающийся под парусами по Тежу, когда они скакали прочь, оставив соплавателей разочарованными, в плохом настроении и даже в некоторых случаях скорбящими. Некоторые поначалу разозлились, многие заявляли о том, будто с самого начала знали - плавание будет неудачным. Но никто не принял предложения Джека получить расчет и оплаченный проезд домой. Они утешались тем, что ему предстоит командовать "Дианой", которую они лично захватили, их собственной "Дианой", а также тем, что корабли встретятся в условленном месте. Предстоящую встречу делали еще более ощутимой и реальной оставшиеся на борту вино и теплая одежда капитана вместе с бесчисленными связками книг доктора.

Не только матросы, но и офицеры тяжело восприняли расставание. Пуллингс был всецело предан Джеку, а остальные крайне его уважали. И хотя они меньше полагались на личную удачу Обри, чем простые матросы, но никоим образом не оставались к ней равнодушными. Более того, они прекрасно знали, что командовать яростной, неспокойной командой гораздо проще, когда на борту есть легендарная за свою храбрость, победы и удачу фигура. Тем не менее, Стивену удалось убедить Пуллингса, что он почти наверняка получит корабль под командование, если приведет "Сюрприз" домой в целостности. А Вест и Дэвидж сочли, что в подобной ситуации шансы восстановления на службе у них гораздо выше.

Поскольку Обри предостояло отправиться на новый корабль по суше и в чрезвычайной спешке, он не смог взять с собой никого из последователей кроме стюарда и старшины шлюпки. Вынести покинутый безропотный вид оставшихся на корабле оказалось едва ли не самой трудной частью всего предприятия.

И все же им, как и всем затронутым, было совершенно очевидно, что речь идет еще об одном флотском случае, при котором нельзя терять ни мгновения. В каком-то отношении так даже лучше - беспрерывная активность и чрезвычайные трудности быстрого путешествия по Португалии и северо-западной Испании во время вооруженной оккупации, при том что волны войны едва схлынули из этих мест и могли снова затопить все в любую минуту, отвлекли Джека от покинутого корабля и соплавателей. И все же ничто - ни путешествие, ни чувство вины, ни крайние неудобства - не могло отвлечь его от сияния в глубине души. Если Джек переживет ближайшую пару недель, то его упомянут в официальной публикации и дадут корабль под командование. Чарующие обещания станут бесконечно более ощутимой реальностью, убеждения превратятся в реальные факты. Но факт этот упоминать не следует, и сияние признавать нельзя. Даже пение про себя нужно подавлять.

Путешествовали они в разнообразных наемных каретах и экипажах. Иногда в них запрягали невероятное количество животных, и сколь бы мало или много их ни было, бежать их заставляли с максимальной скоростью. Так ехали сэр Джозеф, Стэндиш (которого Джек предложил после взаимных объяснений подвести), багаж, музыкальные инструменты и большое количество необходимых документов. А также и Киллик с Бонденом (оба - невеликие наездники). Они сидели вместе с кучером или на задках, пока в Галисии их не застал ослепляющий дождь - тогда сэр Джозеф предложил им ехать внутри. Джек и Стивен ехали верхом. Под рукой имелось огромное количество потерянных, украденных, заблудившихся кавалерийских лошадей из разных армий, так что каждый ехал со сменной лошадью и грумом, мчась вперед вечером, чтобы договориться об ужине и ночлеге.

Тяжелая поездка - вперед и вперед, все время вперед, не останавливаясь даже перед местными чудесами (всего лишь один бокал вина в самом Порту). На севере их ждала грязь глубиной по оси. А однажды карету даже попыталась остановить банда, но была рассеяна упорным профессиональным огнем из пистолетов и карабинов.

Но с точки зрения Блейна эта поездка не шла ни в какое сравнение с тяготами пути в Лиссабон. У него был проводник, прекрасно знакомый с языком и манерами местного населения, с дорогами и большинством городов, а еще и с хорошими связями. Они дважды останавливались в сельских усадьбах и один раз - в монастыре, а в остальное время - в лучших трактирах, которые можно найти. К тому же теперь он путешествовал в грозной вооруженной компании, включающей в себя могучих моряков. Они могли разобраться с большей частью проблем - например, высвободить увязшее колесо c помощью закрепленных на крепком дереве талей, чей конец все могли тянуть на сухом берегу. Можно даже сказать, что путешествие оказалось почти приятным, особенно вечера. По пути в Португалию сэр Джозеф, тратя государственные деньги, не то чтобы экономил на себе, но какую-то сознательность все же проявлял. Теперь же Стивен, преодолев нежелание расставаться с медяками, швырялся золотом как ушедший в увольнение матрос, а Обри всегда был как минимум щедрым, когда было на что проявлять щедрость.

Путешествуя будто короли днем, вечером они объединяли обед и ужин в одну царскую трапезу, а потом Стэндиш играл для них.

Сэр Джозеф искренне любил музыку, он в полную силу оценил мастерство Стэндиша. Стивен надеялся, что он сумеет разобраться с проблемой, найдя несчастному какую-нибудь безобидную незначительную должность в правительстве. Но этому не суждено было случиться. Однажды вечером в Сантьяго Стэндиш великолепно играл сюиту Корелли по памяти - ни одной фальшивой 1/64 ноты - когда Джек, выпив огромное количество слабого и ароматного белого вина с винодельни хозяйки трактира, был вынужден на цыпочках направиться к двери. Он с величайшей осторожностью ее открыл, и в комнату ввалился громоздкий офицер в мундире 1-го полка Пешей гвардии в жутком смущении. Гвардеец начал обильно извиняться за подслушивание - он благоговеет перед хорошей музыкой ("Это же был Корелли?"), и от всего сердца поздравляет джентльмена с таким талантом.

Когда музыка закончилась, они пригласили офицера выпить вместе с ними портвейна. Звали его Ламли, и он командовал полковым складом в Сантьяго (они уже заметили некоторое число потрепанных гвардейцев, слоняющихся по грязным улицам). Как всегда в таких случаях, у них нашлось множество общих знакомых. Когда все остальные отправились спать, Ламли разделил последний бокал со Стивеном. Тот сдержанно обрисовал положение Стэндиша.
- Как вы думаете, он согласится пойти ко мне секретарем? - спросил полковник Ламли. - Обязанности очень легкие, клерки сами выполняют большую часть бумажной работы, но я многое отдам, чтобы иметь такую скрипку.

- Вполне возможно, я думаю, - ответил Стивен.
Он бы мог добавить: "На самом деле, мне кажется, что бедняга примет любое предложение работы, которое позволит ему выжить, а не подниматься снова на борт корабля, особенно в Бискайском заливе". Но Мэтьюрин считал безответственным влиять даже на очень доброжелательного работодателя, а полковник Ламли, по крайней мере сейчас, выглядел очень добродушным. Вместо этого он заметил:
- Настолько возможно, что я уверен - стоит сделать подобное предложение.

Предложение было сделано и принято. Отряд двинулся в путь сразу после рассвета, как только удалось поднять конюхов с соломы. Стэндиш провожал их у ворот конюшни под моросью, помахивая рукой, пока они не скрылись из глаз. Его счастье, облегчение, ощущение помилования затронули всех, даже Бондена и Киллика. Эти двое всё утро изображали рожок почтового дилижанса и кривлялись в сторону проходивших мимо крестьян и солдат, пока сменившийся с зюйд-зюйд-веста на зюйд-вест ветер не набрал силу и не остудил их пыл проливным дождем. Сэр Джозеф снова позвал их в экипаж, где они и сидели неподвижно, безмолвно и вежливо, пока наконец задыхающиеся мулы не протащили карету сквозь всю Ла-Корунью в порт.

На причале их уже ждали Джек, Стивен и тендер "Нимбл", который и должен был доставить сэра Джозефа и всю компанию домой.

- Лучше не пожелаешь, - заявил Джек, с трудом открывая дверь кареты против порыва ветра. - Он почти наверняка усилится, а даже если и нет - мы все равно вполне можем увидеть Ушант в четверг вечером.

В свете поздних серых сумерек Блейн бросил взгляд на залитый водой, сверкающий причал, на залитых водой, сверкающих, поникших под дождем мулов, волнение в гавани и на круто обрубленные пенящиеся волны вне ее, где прилив боролся с атлантическими валами. Он ничего не ответил, но принял руку Джека и, покачиваясь, взошел по сходням на тендер с полузакрытыми глазами.

Стивен рассчитался с кучером и его вооруженным карабином помощником, заплатил грумам и отдал им лошадей, после чего тоже пересек сходни. Багаж уже давно погрузила цепочка матросов, так что как только Стивен поднялся на борт, они отшвартовались, подняли кливер и направились в открытое море.

Двухсоттонный четырнадцатипушечный "Нимбл" - один из самых больших тендеров Королевского флота. Для тех, кто привык к доггерам, баржам, галиотам и шмакам [10], он казался настоящим исполином, особенно когда поднимал брамсели и даже бом-брамсели на единственной высокой мачте. Но всем остальным, особенно после ранговых кораблей, казалось, будто он спроектирован для гномов. Даже не очень-то крупный Мэтюрин вынужден был сгибаться, пригнув голову, в кормовой каюте. И как часто бывало на флоте, командовал "Нимблом" один из самых высоких офицеров в списках. Убедившись, что тендер отошел от берега, он вернулся в каюту и застыл там - розовощекий, улыбающийся, энергичный молодой человек в мундире лейтенанта.

- Очень рад вас видеть, господа, - повторил он. - Могу ли я предложить вам легкие закуски перед ужином? Сэндвичи, например, и бокал "сийери"?

- Великолепная идея, - отозвались гости.
Очевидно, сэндвичи уже нарезали, а вино опустили в сетке за борт охладиться.

- Где сэр Джозеф? - поинтересовался капитан "Нимбла".

- Сразу же лег спать, - сообщил Джек. - По его словам, профилактика лучше лечения.

- Надеюсь, это поможет, уверен. Шлюпочный старшина лорда Нельсона рассказывал мне, что первые несколько дней в море адмирал жестоко страдал, если перед этим побыл на суше. Стаббс, - сказал он в полупортик, - сыграй побудку сэндвичам и вину.

- Пузырьки - это хорошо и прекрасно, - заключил Джек, разглядывая бокал на свет, - но если речь идет о вкусе, букете и качестве, налейте мне лучше хорошего "сийери". Прекрасное вино, сэр. Увы, я вдруг понял, что не уловил вашего имени.

- Фиттон, сэр, Майкл Фиттон, - ответил молодой человек со смущенным, выжидательным видом.

- Не сын ли Джона Фиттона? - уточнил Джек.

- Да, сэр. Он часто о вас рассказывал, и я как-то в детстве видел вас у нас дома.

- Мы вместе служили на трех кораблях, - вспомнил Джек, пожимая руку Фиттона, - "Изис", "Резолюшн" и, конечно, "Колосс".
С этими словами он опустил взгляд - Джон Фиттон погиб во время битвы при мысе Сент-Винсент на батарейной палубе "Колосса", меньше чем в трех футах от Джека.

Одновременно сэр Джозеф, чья каморка выходила в кормовую каюту, задыхающимся голосом позвал своего слугу. Когда беготня туда-сюда закончилась, Стивен поинтересовался, осматриваясь:
- Так значит, это тендер. Что ж, я крайне рад его увидеть. Расскажите, пожалуйста, почему его так называют?

В другое время Джек бы ответил, что Стивен видел тендеры десятками и сотнями в территориальных водах и очень часто - в других местах, а их оснастку ему объясняли так тщательно, чтобы он не смог спутать тендер со шлюпом. Но сейчас он терпеливо пояснил:
- Ну потому что они обслуживают эскадры [11], знаешь ли. Хотя в умелых руках, - он улыбнулся молодому Фиттону, - это самые быстрые корабли флота.

- Хотите его осмотреть, доктор, когда дождь немного ослабнет? - спросил Фиттон. - "Нимбл" -примечательно большой и элегантный для тендера, почти семьдесят футов длиной. Хотя некоторые жалуются, что под палубой низковато, зато он гораздо шире, чем можно подумать - почти двадцать четыре фута. Двадцать четыре фута, сэр, уверяю вас.

После ужина Джек и капитан "Нимбла" погрузились в подробное обсуждение, как лучше управлять тендерами с прямым и косым парусным вооружением, как выжать из них максимально возможное. Иногда они, конечно, вспоминали, что Стивен тоже присутствует, и пытались сделать тему понятной для него, но он скоро отправился в койку. На деле он довольно сильно устал (и не без причины), но, прежде чем заснуть, некоторое время размышлял о дневниках, о ведении дневников. "Нимбл" так кидало килевой качкой, что пришел Киллик и завязал его в койке на семь оборотов, дабы доктора не выбросило или не стукнуло о подволок. Но даже без подобных ограничений невозможно было бы сделать одну из привычных записей в дневнике. Зашифрованную из-за сильно развитого чувства приватности и осмотрительную из-за связей с разведкой.

"Сегодня я бы описал лишь погоду, найденный во время остановки для ремонта гужа морозник вонючий и обильно выраженную воспитанную благодарность этого совершенно необразованного народа, которому мы отдали лошадей. Когда я впервые встретил Джека, мне следовало быть гораздо более многословным. Или нет? Дух мой пал низко в то время, после очевидного и неизбежного провала восстания, бесславного судилища над столь многими людьми и, конечно, потери Моны, не говоря уж о невыносимых бедствиях во Франции и разрушения наших щедрых и жизнерадостных юношеских надежд.

Боже, как же человек может измениться! Помнится, я заверял Джеймса Диллона, упокой Господь его душу, что больше не чувствую лояльности ни к какому государству или к группе людей, только к близким друзьям; и доктор Джонсон прав, утверждая что индивиду нет дела до формы правления; что я пальцем не пошевелю ради тысячи лет независимости. И вот я несусь по бурному морю в попытке, пусть и слабой, добиться и того, и другого, если поражение Бонапарта считать за первое, а эмансипацию католиков и роспуск союза - за другое. В "Грейпс" надо бы посмотреть дневник того года - что я точно сказал? Но вспомню ли я шифр?"

За завтраком Майкл Фиттон сказал:
- Сегодня, доктор, если дождь прекратится, вы увидите "Нимбл" во всей красе. Он идет почти в фордевинд под марселем и прямым гротом с одним рифом. Последний замер показал одиннадцать узлов и большую часть сажени.

- Именно, - подтвердил Джек, - и заодно - великое преимущество выдвижного бушприта. При такой килевой качке, - стол наклонился вперед на двадцать пять градусов, их руки автоматически ухватили тосты, - бушприт не вонзается в море, не ломается и не мешает ходу корабля.

- Ради всего святого, но как этого можно достичь?

- Поскольку бушприт тендера горизонтальный и не имеет наклона, его можно задвинуть на палубу, - мягко объяснили моряки и пообещали немедленно это показать.

Но в этом они ошиблись. Дождь продолжал лить, налетая широкими серыми валами с зюйд-веста по серому морю, тут и там с пятнами белого. Хотя в сумрачный послеполуденный час в четверг Джек вытащил Стивена на палубу, показать Ушант (тусклое, окаймленное белым пятно на правом крамболе), но не сумел уговорить его пойти на нос, посмотреть на бушприт, или даже забраться немного на ванты, чтобы взглянуть на отдаленные корабли, блокирующие Брест. На следующий день, когда "Нимбл" мчался вверх по Проливу, ветер зашел так сильно вперед, что теперь тендер нес косой грот, фок и кливер. Бушприт, таким образом, оказался выдвинутым и оставался выдвинутым до конца плавания - примечательно приятного плавания, приведшего их в Портсмут вечером в пятницу. Довольно теплый день для мая, а в воздухе ничего серьезной неизбежной мороси.

Сэр Джозеф, чья политика лежания недвижно и поедания огромного количества сухарей после первых кошмарных часов принесла свои плоды, отправился в Лондон сразу, после того как выпил чаю с кексами в "Короне". Джеку он сообщил:
- Предполагаю, что приказы передадут телеграфом адмиралу Мартину, как только я представлю доклад. Нет сомнений, что, официально или нет, но я увижу вас обоих в начале следующей недели.

Они проводили его до дилижанса, а на обратном пути Стивен заметил:
- Думаю, дружище, что Диана сейчас в крайне деликатном положении, и если мы внезапно появимся, это ее до крайности потрясет.

- Ох, - вздохнул Джек, уже собиравшийся было послать за лошадьми. - Подозреваю, да. Напиши скромную вежливую записку, подразумевающую, что ты можешь пребывать сейчас по соседству, и мы ее пошлем с Бонденом или Килликом, или с обоими в повозке.

- Повозка, из которой выбираются Бонден и Киллик, безусловно поднимет тревогу - чудовищное ожидание плохих новостей, путешествующих с такой скоростью и демонстративностью. Мальчик на муле подойдет лучше.

Мальчик на муле отправился с запиской "Дорогая, прошу, не тревожься или никоим образом не беспокойся, если в ближайшее время нас встретишь. Мы в полном порядке и шлем свою любовь". Друзья собирались поглазеть на "Диану" с пристойной дистанции, но налетели на командира порта, бодрую душу. Он настоял раздавить вместе бутылочку: "Мне сегодня семьдесят четыре, не можете же вы мне отказать". В зале были и другие морские офицеры, их он тоже пригласил. Некоторые оказались очень хорошо знакомы Джеку, в том числе три пост-капитана. Как и большинство пост-капитанов, свое одиночество на море они компенсировали необычной болтливостью на суше. Здесь же обнаружился и главный врач флота вместе с одним из медиков из госпиталя в Хасларе - тоже очень общительные люди.

Струился разговор, бутыли приносили и уносили, время шло. Наконец, сын хозяина заведения встал рядом со Стивеном:
- Доктор Мэтьюрин, сэр, - вставил он слово в рассказ Стивена о фиксации сломанных костей басринским методом, - там снаружи экипаж, а в нем вас какие-то дамы спрашивают.

- Иисус, Мария и Иосиф, - пробормотал Стивен, вылетая прочь из комнаты.

Диана сидела у ближнего окна. Она высунулась и закричала:
- Мэтьюрин, дорогой, ну что же ты за чудовище такое. Так пугать невинных женщин!
Внутри экипажа голос Софии дошел до визга:
- А Джек не здесь? Ты же сказала, что Джек должен быть здесь.

Диана открыла дверцу и собралась спрыгнуть, но Стивен взял ее за локти и спустил вниз:
- Дорогая, ты славно поправилась. - И, нежно поцеловав жену, добавил: - София, почему бы тебе не зайти и не повидать Джека, адмирала Мартина и некоторых других моряков? Они пьют портвейн в "Дельфине".

- Стивен, - ответила Софи, - прошу, вытащи его оттуда и дай нам возможность уехать домой всем вместе. Не хочу терять ни минуты его общества. И твоего тоже, дорогой Стивен.

- Конечно, ты права. Минут этих мало - мы, я думаю, снова должны быть в Портсмуте во вторник.

На деле послание от командира порта, извещавшее, что капитану Обри следует прибыть к первому лорду Адмиралтейства на Арлингтон-стрит в половине шестого вечера следующего дня, пришло в воскресенье вечером. Но даже если бы им дали еще большую отсрочку перед казнью, они едва ли смогли бы сказать больше - все беспрестанно болтали с того момента, как карета двинулась от "Короны" в Эшгроу.

- Арлингтон-стрит, - хрипло прошептал Обри. - Его собственный дом. Сердечно благодарен. Если бы пришлось доложиться в Адмиралтействе, то передо мной еще та бы головоломка встала - явиться в мундире и оказаться слишком самонадеянным или явиться в штатском и оказаться неправым. Но все же я возьму с собой мундир на всякий случай. Любимая, он же за эти годы не развалился совсем?

- Вовсе нет, дорогой, только эполеты слегка потускнели. Киллик, моя мать и девочки со вчерашнего утра его выбивали и чистили мягкими щетками, чтобы избавиться от запаха средства от моли. Но боюсь, он окажется слишком велик - ты так прискорбно похудел, бедняга.

Прискорбно худой или нет, но Джек Обри все же заставил заметно покачнуться экипаж, когда залезал внутрь, расцеловав всю семью за исключением Джорджа (он с недавнего времени щеголял в бриджах).

Они свернули на главную лондонскую дорогу в Кошеме и катились вперед прекрасным темпом под синим-синим небом и клубящимися плоскобрюхими белыми облаками, путешествующими в том же направлении, но гораздо быстрее. -
- Исключительно хорошие лошади, - заметил Джек, - И необычно хороший день.
Он начал насвистывать, а потом целиком спел "От Силли до Ушанта - тридцать пять лиг".

Поскольку в субботу и воскресенье дождя не было, изгороди вдоль дороги побелели от пыли, но чуть за ними простиралась живая зелень пшеницы, ржи и овса, различных пастбищ, лесов и рощ, листья сверкали под столь ярким небом, что оно подняло бы настроение любому, не только тому, кто предвкушает радостный конец путешествия.

На лето сюда прилетели перелётные птицы, многие ещё оставались в пути с севера, и потому сельская местность изобиловала птицами. Когда где-то в деревне за Питерсфилдом они меняли лошадей, одновременно раздавались голоса не менее трёх кукушек, и Стивен, качая головой, припомнил ужасную боль, которую этот зов причинял ему в прежние времена. Но он почти сразу же забыл об этом при виде вертишейки — птицы, которую ему чаще доводилось слышать, чем видеть. Он указал на неё Джеку — с обычным результатом:
- Смотри, вертишейка.
— Где?
— Вон там, на молодом вязе, справа... о, улетела.

Весь следующий перегон они обсуждали вертишейку, успехи дочерей Джека в приобретении знаний и обучении хорошим манерам под руководством мисс О'Мара, а также альбатросов в высоких и даже умеренных южных широтах. Однако по пути Джек становился всё более и более молчалив. Так много было поставлено на карту, момент решения теперь совсем близок и становился ближе с каждой минутой. И Джека всё больше одолевали сомнения.

— После обеда мне станет получше, — сказал он себе, когда экипаж свернул со Стрэнда в район Савоя и остановился у "Грейпс", их привычной гостиницы.

Миссис Броуд сердечно их приветствовала. Киллик, прибывший вчера ночным дилижансом, предупредил её, и она приготовила для гостей ужин, который умиротворил бы любого разумного человека. Однако сейчас Джек Обри таковым не являлся. Его мысли сосредоточились на неприемлемых условиях или даже на возможности полного провала, поэтому он ел механически, не получая ни малейшего удовольствия.

- Думается мне, что капитану бросили вызов и он отправляется на встречу с каким-нибудь джентльменом в Гайд-Парке, - поделилась миссис Броуд с Люси (дуэль Каслри с Каннингом и некоторые другие, чуть менее примечательные стычки все еще занимали умы публики). - Он даже до пудинга не дотронулся.

—Ох, тётушка Броуд, какие вы ужасные вещи говорите, — воскликнула Люси. — Но в самом деле, я никогда не видела такого мрачного человека.

И все же в дверь на Арлингтон-стрит одновременно с тем, как часы в Сент-Джеймсе пробили полшестого, постучал не столь мрачный человек. Начался бой, ожидание закончилось, Джек был наконец-то на вражеской палубе.

Он отдал слуге визитную карточку, сообщив:
- У меня назначена встреча с его сиятельством.
- О да, сэр, сюда, пожалуйста.
Слуга провел его в маленькую комнату, выходящую прямо в прихожую.

- Капитан Обри, - поднялся из-за стола лорд Мелвилл и протянул руку, - позвольте мне первым вас поздравить. Наконец-то мы разобрались в этом уродливом деле. Понадобилось гораздо больше времени, чем мне хотелось бы, и гораздо больше, чем хотелось бы вам, но всё решено. Присядьте и почитайте. Это гранки "Газетт", ушедшей в печать.

С застывшим, суровым выражением лица Джек посмотрел на листок. Строки в рамке сообщали: "15 мая капитан Джон Обри, королевский флот, восстановлен в списках флота с прежним званием и старшинством и назначен на "Диану", тридцать два орудия".
- Глубоко ценю вашу доброту, милорд.

- А вот и назначение на "Диану", - продолжил Мелвилл. - Приказы будут готовы через день-два, но суть дела вы уже знаете от сэра Джозефа. Я так рад... мы так рады, что вы предпримете эту миссию вместе с доктором Мэтьюрином. Никого более квалифицированного во всех отношениях мы не найдем. В идеале, без сомнения, вы привезете обратно этих злодеев Ледварда и Рэя, но мистер Фокс, наш посланник и человек огромного опыта в восточных делах, рассказал мне, что, возможно, этого не удастся проделать без вреда для наших будущих отношений с султанатом. То же самое, и об этом говорю с глубочайшим сожалением, касается и их фрегата, - он заглянул в папку на столе, - "Корне". Но все же я искренне надеюсь, что наша миссия задержит и собьет их с толку, приведя к полной и постоянной дискредитации. В идеале вы могли бы выбрать себе многих офицеров и мичманов, но как вы знаете, время крайне сильно поджимает. Если вы не поймаете хвост зюйд-вестовый муссон, то мистер Фокс по прибытии может обнаружить французов с подписанным договором. Если у вас под рукой есть друзья или последователи - хорошо и прекрасно. Но это вы обсудите с адмиралом Саттерли. Я назначил встречу на завтра в девять утра в Адмиралтействе, если это удобно.

- Совершенно удобно, милорд, - ответил Джек, пришедший в себя во время устойчивой, отработанной речи Мелвилла.
Он полностью осознавал серьезное (счастье - слишком легковесное слово) чувство, наполнявшее его сердце. Но даже сейчас он заметил, что ломает приказ о назначении, сжимая его с чудовищной силой и портя складки. Джек тайком его разгладил и убрал в карман.

- Что до матросов, адмирал Мартин, я уверен, сделает для вас все возможное, и потому что это приказали лорды Адмиралтейства, и потому что вы и миссис Обри ему очень нравитесь. Но опять-таки, вам известны стоящие перед ним трудности. И наконец, о мистере Фоксе. Была у меня мысль устроить обед, но сэр Джозеф счел, что лучше и не так формально было бы, если вы, он и Мэтьюрин пригласили бы Фокса в "Блейк", в отдельный кабинет в "Блейк".
Джек кивнул.

- Раз уж заговорили об этом, - продолжил Мелвилл, глядя на часы, - Я надеюсь, отведаете с нами баранины сегодня вечером? Придет Хинидж, представляю себе, как он расстроится, если вас упустит.
Джек заверил, что будет счастлив, и Мелвилл продолжил:
- Вот и все, как я думаю, о чем мне нужно сказать как Первому лорду. С чисто служебными аспектами разберутся адмиралы. Но как простой смертный хочу сказать, что мой кузен Уильям Дандас в среду вносит частный законопроект по поводу осушения части берега. В Палате общин вряд ли будет много народу, может, даже не наберется кворум. Так что если вы заглянете и одобрите его предложение, хотя это и уменьшит ваши водные владения почти на две квадратных мили - что ж, мы будем очень благодарны.

О результатах беседы стоило спрашивать лишь человеку гораздо более тупому, нежели Мэтьюрин - Джек взлетел по лестнице с бумагами в руках.

- Он преподнес все так прекрасно, насколько возможно, - рассказал Джек. - Не мямлил, не сквернословил, не обвинял почем зря, никакого богом проклятого морализаторства. Просто пожал руку, сказал "Капитан Обри, позвольте мне первым поздравить вас" и показал вот это.

Потом, снова похихикав над "Газетт", Обри заметил, что она заставит беднягу Олдхэма, пост-капитана, следующего в списке по старшинству, завтра выглядеть дураком, он кратко поведал Стивену о разговоре и последующем обеде ("с учетом всего, прошел примечательно неплохо, но на радостях я, кажется, могу гиппопотама съесть") и о трогательном поведении Хиниджа Дандаса:
- Он, кстати, передает наилучшие пожелания и заглянет завтра, если у тебя найдется свободная минута, пока он в городе. Господи, как же я доволен всем этим, и как будет довольна Софи. Нужно послать срочное письмо. Но, - продолжил он после нерешительной паузы, - лучше бы Мелвилл не просил меня голосовать, не сейчас.

- Профессиональная деформация, подозреваю. Политика и деликатность редко сочетаются, - ответил Стивен, снова разглядывая приказ о назначении. - Но знаешь, что я тебе скажу, дружище? Дата просто-таки пророческая. В тот же день, пятнадцатого мая, в субботу, если я не ошибаюсь, но в любом случае за сорок дней до Потопа, внучка Ноя Кесар прибыла в Ирландию с пятьюдесятью девами и тремя мужчинами. Высадились они, по-моему, в Дан-на-Мбарке, в графстве Корк. Она первой ступила на ирландский берег. А похоронена в Карн-Кесэре в Конноте - частенько сиживал там, наблюдая за зайцами-беляками.

- Ты меня изумляешь, Стивен. Я поражен. Так что, ирландцы на самом деле евреи?

- Вовсе нет. Отцом Кесар был грек. Да и в любом случае, они все захлебнулись в водах Потопа. Партолон пришел еще почти через три сотни лет.

Джек размышлял некоторое время, периодически поглядывая на лицо Стивена, а потом сменил тему:
- Но я бесконечно треплюсь о своих делах и даже не спросил, как ты провел день. Боюсь, что не очень-то приятно?

— Теперь уже получше, благодаря тебе. Такие новости могут исправить что угодно. Но признаюсь, я был выбит из колеи. По-правде говоря, почти впал в ярость. Я посетил свой банк и обнаружил, что эти собаки не выполнили почти ничего ни из оставленных указаний, ни тех, что присылал из Лиссабона. Даже некоторые мелкие ренты до сих пор не выплачены из-за пустяковых формальностей в моих распоряжениях. Кроме того, я хотел отправить значительную сумму в золоте назад в Портсмут, пока мы на борту, а мне ответили, что золото чрезвычайно сложно собрать, и если меня не устраивают бумажные деньги, они, конечно, сделают всё возможное, но я должен выплатить им надбавку. Я указал, что изначально вложил в их банк гораздо большую сумму в золоте, и абсурдно заставлять меня платить за мой же собственный металл. В итоге мне удалось донести до них свою точку зрения, правда, не без помощи некоторых довольно образных выражений вроде "моржовый хрен" и "чёртов придурок".

— И это вполне обоснованно. Уверен, я на твоём месте ни за что не был бы так сдержан. Стивен, а почему бы тебе не сменить банк на Смитов, братьев Смит, с которыми мы ужинали перед отплытием? Что до меня, так я никогда не брошу «Хоарс» — рано или поздно они выполняют всё, что я прошу, и так хорошо обходились со мной, когда у меня вообще не было денег. Но у меня всё же есть счёт в банке Смитов, потому что это удобно, особенно для Софи. На твоём месте я бы без разговоров забрал деньги у твоих моржей и положил всё к Смиту.

— Придётся мне так и сделать, Джек. Как только золото окажется на борту "Дианы", я напишу им письмо, в котором каждая юридическая формальность будет исполнена в тройном экземпляре. И составлю его с помощью адвоката. — Войдите.

Это Люси пришла узнать, чего джентльмены желают на ужин. Миссис Броуд полагала, что пирожки с олениной и яблочный пирог будут как нельзя кстати. Стивен согласился, но Джек сказал:
- Господи, Люси, в меня больше ничего сегодня не влезет. Ну разве что немного яблочного пирога и кусочек сыра. И Люси, попроси, пожалуйста, Киллика подняться, если он внизу.
Через мгновение появился Киллик, в его глазах читалось беспокойство, и Джек сказал:
- Киллик, заскочи к Роули и возьми пару новых эполет. Доставь их завтра рано утром и закажи карету на полвосьмого. У меня назначена встреча в Адмиралтействе. Вот, держи деньги.

- Так все в порядке, сэр? - воскликнул Киллик, его сварливое лицо осветилось радостью. Он протянул руку и сказал: - Если позволите, я так рад за вас, сэр, рад всем сердцем. Но я знал, что так и будет - я давно это говорил - ха-ха-ха! Я всем парням говорил, что все будет в порядке. Ха-ха-ха! Это будет хорошим уроком ублюдкам.

- Кстати, о еде, - вставил Стивен, - ты придешь завтра в "Блейкс", поужинать с сэром Джозефом, мной и мистером Фоксом в полпятого? Это, говоря твоим языком, будет шестнадцать тридцать?

- Если освобожусь в Адмиралтействе к этому времени, буду рад к вам присоединиться.

- Это не приглашение, Обри, ты все еще остаешься членом клуба и должен заплатить свой взнос

- Я знаю, и было очень любезно со стороны комитета написать мне об этом. Но я поклялся, что ноги моей там не будет, пока меня не восстановят. И "Газетт" выйдет завтра утром, ха-ха. Я заплачу свой взнос с удовольствием.

Чтобы успеть решить все вопросы в Адмиралтействе к ужину, Джеку Обри необходимо было приехать туда первым. В какой-то момент это стало практически невыполнимой задачей. Вскоре после полуночи Киллика принесли обратно в "Грейпс" на носилках, пьяным даже по меркам моряков, не способным ни говорить, ни даже шевелиться. Он был весь в грязи, кто-то вырвал клок его редких седых волос и лишил части одежды, деньги его пропали, и ни новых эполетов, ни тех, что он брал в качестве образца, у него при себе не оказалось.

Роули не жил над своей мастерской, так что как ни молоти в дверь, его не добудишься. А его конкурент обитал далеко за Лонгакром, в другой стороне от Уайтхолла. Тем не менее, благодаря характеру Джека и усердию запряженной в экипаж лошади, он прибыл весь в мыле, зато одетый по форме, точно ко времени, назначенному ему в Адмиралтействе. Здесь, в знакомой приемной, у него было время остыть и насладиться ощущением от снова надетого мундира.

Софи оказалась права: белые бриджи и синий сюртук свободно болтались на месте былого пуза. Зато с плечами и высоким жестким воротником все было в порядке, они поддерживали мундир во вполне подходящей манере. Других офицеров было мало, да и те - лейтенанты с одним эполетом, не рискующие произнести ничего кроме "Доброе утро, сэр" в ответ на "Доброе утро, джентльмены". Так что Джек взялся за "Таймс". Газету он открыл наудачу, и в глаза бросилась перепечатанная колонка из "Газетт". Ее, как выяснилось, нельзя не перечитать еще раз.

"Капитан Обри, пожалуйста, сэр", - обратился к нему пожилой служитель, и мгновением спустя адмирал Саттерли, сердечно поприветствовав Джека самыми добрыми поздравлениями, рассказывал о текущем состоянии "Дианы":

- Ее отдали Бушелю для службы в Вест-Индии, в море ей нужно было выйти в следующем месяце. Бушелю предложили командование ополченцами в Норфолке. Это ему неплохо подходит - у его жены там поместье. Есть преимущество для нас, с учетом поджимающего времени - он почти никого не может забрать с собой. Кают-компания полная, есть несколько толковых уоррентов. А вот в мичманской берлоге не хватает опытных помощников штурмана. Тем не менее, по-моему, припасов у него довольно много. Но все еще не хватает шестьдесят-семьдесят матросов, по крайней мере, как я слышал. Вот список всех офицеров. Если желаете внести какие-то изменения, сделаю все, что смогу в то малое время, что есть в нашем распоряжении. Но на вашем месте я воздержался бы от решительных перемен. Они не служили под командованием Бушеля достаточно долго, чтобы ревновать к его понижению, и все знают, кто в первую очередь захватил "Диану" и кому принадлежат естественные права на нее. Изучите список, пока я подпишу письма.

Список оказался содержательным, он включал возраст офицеров, места службы и старшинство. В целом - молодежь. Тридцатитрехлетний Джеймс Филдинг оказался самым старшим и по возрасту, и по званию. В море он провел двадцать один год, десять из них - лейтенантом, но большую часть времени на линейных кораблях, блокирующих вражеские порты. Сражений он видел очень мало - к Трафальгару опоздал на неделю, "Канопус" отправляли за свежей водой и провизией в Гибралтар и Тетуан.

Второй лейтенант, Эллиот Бампфилд, очевидно имел огромные связи - его произвели задолго до законного возраста. Но как офицер он почти моря не видел - до последнего назначения полученная в бою между "Сильфом" и "Фле" рана держала его на берегу. Третий - молодой Диксон, его Джек знал. Потом следовали хирург Грэхэм, казначей Блай и штурман Уоррен - все служили на уважаемых кораблях. То же касалось канонира, плотника и боцмана.

- Что ж, сэр, - озвучил свое мнение Джек, - у меня есть только два замечания. Первое - третий лейтенант - сын офицера, с которым у меня были разногласия на Менорке. Не хочу сказать ничего плохого о молодом человеке, но он в курсе разногласий и встал на сторону отца. Это естественно, без сомнения, но корабельную жизнь омрачит.

- Диксон? Его отца звали Харт, пока он не унаследовал Бивли, как мне помнится, - ответил адмирал, бросив сложный для расшифровки взгляд. Может, понимающий, может, в душе удивленный, может, внутренне неодобряющий. В любом случае, Саттерли очевидно был в курсе, что Обри - один из тех, кто наставлял капитану Харту рога в Маоне.

- Именно так, сэр.

- Кого можете предложить взамен?

- Я несколько оторвался от флотских реалий, сэр. Могу ли я обменяться несколькими словами с вашими людьми и узнать, нет ли под рукой кого-нибудь из моих молодых людей?

- Очень хорошо. Но он должен быть в пределах досягаемости, понимаете же. Какое второе замечание, Обри?

- По поводу хирурга, сэр. Мистера Грэхэма. Уверен, что он очень способный человек, но я всегда плавал с моим хорошим другом доктором Мэтьюрином.

- Да, мне Первый лорд об этом сообщил. Назначение или смещение мистера Грэхэма находится, конечно, в ведении Комиссии по больным и увечным. Хотя мы и можем убедить ее предложить ему другой корабль, но считается, что в данных условиях доктор Мэтьюрин должен путешествовать так, будто он получил назначение, например, в Батавию, или как врач посланника и свиты. Или, поскольку мне кажется, что жалование для этого джентльмена мало что значит, как ваш гость.

Хорошо, что Джек Обри пришёл в "Блейкс" задолго до назначенной встречи со Стивеном и сэром Джозефом. В самый разгар лондонского сезона клуб был полон приезжих джентльменов, однако Том, главный портье, отложил запросы целой компании обычных посетителей, вышел из-за стойки и пожал Джеку руку со словами: " Я искренне рад видеть вас снова, сэр. Без вас клуб совсем не тот", а поразительно большое число гостей, часть из которых Джек даже не знал, подходили к нему и поздравляли с восстановлением звания. Правда, некоторые при этом говорили, что всегда считали — так оно и будет, а другие — хорошо то, что хорошо кончается, но всё же ощущение дружелюбия и поддержки казалось чрезвычайно приятным. И хотя Джек давно и хорошо знал, что победителя громче всего приветствуют, когда победа очевидна, он всё же растрогался гораздо сильнее, чем ожидал.

Сэр Джозеф и Стивен подошли одновременно.
— Могу ли я порадовать вас "Газетт", — сказал сэр Джозеф, — или прилив поднялся уже выше, чем вы способны вынести?

— Вы очень добры, сэр Джозеф, огромное спасибо. Нет, для меня прилив не может быть слишком высок. И я с огромной радостью готов принимать доброжелательность со стороны тех, к кому испытываю уважение.

Они поднялись наверх и уселись у окна в Длинном зале, попивая шерри и глядя на людную улицу.
— Я только что прибыл из Вестминстера, — заметил Джек, — и знаете, это заняло почти полчаса, там огромная толпа.

— Готовится что-то в парламенте? — спросил Блейн.

- Нет, всего лишь ряд частных законопроектов и очень мало народу. Я пошел только лишь посмотреть, как Дакрес вступает в должность. Собралось так мало членов, что решения едва-едва оказались законными. А бедняга до печального взъярился - ему вечером почтовыми ехать в Плимут. И все же три члена парламента попросили меня взять их сыновей или племянников мичманами. Завтра, рискну предположить, произойдет то же самое. Удивительно, как люди горят желанием избавиться от своих мальчишек. Хотя, если подумать, не так уж и удивительно.

- Что же вы ответили?

- Что буду очень рад, если мальчику тринадцать-четырнадцать лет, он как минимум год пробыл в Математической школе [12] и может доказать, что уже знает о море достаточно, чтобы принести какую-то пользу. В новом назначении с незнакомой командой и без учителя на борту для мальчиков места нет. Лучше их отправить на линейный корабль - там они хотя бы балластом послужат.

- Прибыл ваш гость, сэр Джозеф, - возвестил слуга, и несколько минут спустя Блейн привел наверх мистера Фокса, высокого, стройного мужчину, одетого на современный лад - короткие ненапудренные волосы, черный сюртук, белый шейный платок и жилет, туфли и бриджи с простыми завязками. Неплохо выглядит, уверен в себе, лет около сорока.
Он крайне вежливо ответил на представления сэра Джозефа. Благоприятное первое впечатление лишь усилилось, когда они сели обедать в самой маленькой из отдельных комнат клуба - очаровательном крохотном восьмиугольнике с куполообразным потолком. Мистер Фокс заверил, что он крайне рад встретиться с капитаном Обри, чей захват "Какафуэго" в прошлой войне вызвал в нем такой прилив энтузиазма, который превзошел только захват "Дианы", и с доктором Мэтьюрином, о котором он так много слышал от сэра Джозефа.
- Для естествоиспытателя, сэр, острова Южно-Китайского моря предоставят огромное богатство неописанных растений и птиц. Вы там когда-нибудь были?

- Увы, сэр, мне ни разу не повезло побывать восточнее побережья Суматры. Но надеюсь, что в этот раз все сложится лучше.

- Клянусь, я тоже на это надеюсь. У меня в тех краях есть друг - великий натуралист. Он заверяет, что даже крупные млекопитающие там едва ли изучены с какой-то уверенностью. Голландцам почти неизвестны внутренние части Явы или Суматры. Их интересовала лишь торговля, с научной точки зрения они этими землями вообще не занимались. Совершенно не естествоиспытатели. У него чудесные коллекции, и он тратит все время, которое удается высвободить от официальных обязанностей, на их пополнение. Но вообще-то, уверен, вы и так его знаете - Стэмфорд Раффлз, лейтенант-губернатор Явы.

- Не имел счастья встретиться с этим джентльменом, но читал его письма. Сэр Джозеф Бэнкс мне несколько показал. К некоторым прилагались засушенные образцы и восхитительные описания растений, а некоторые содержали исключительно взвешенные предложения об основании живого музея естественной истории, Кью [13] животного мира

- Уверен, он вам понравится. Он обладает блистательными талантами и неиссякаемым источником энергии. Познакомился я с ним много лет назад в Пенанге, где состоял членом законодательного совета, а он служил Компании. Весь день он работал, всю ночь читал, а в промежутках собирал все, от тигров до землероек. Еще и выдающийся лингвист. Он мне премного помог, когда я исследовал распространение буддизма, проникновение махаяны на Яву.

- Мы с доктором Мэтьюрином присутствовали, когда вы делали свой доклад в Сомерсет-хаусе, - заметил сэр Джозеф.
И Стивен, и Джек (он читал статью в "Записках" Королевского общества) воспользовались возможностью ответить на вежливость Фокса. Беседа лилась рекой. Фокс говорил о морских делах и флотской политике так, как их видели с берега. Говорил умно и опираясь на большое количество фактов. Перешли к неудачному плаванию "Сюрприза", когда они везли мистера Стэнхоупа на встречу с другим малайским султаном несколько лет назад. То плавание едва не привело Стивена в естествоиспытательский рай за Зондским проливом.

- Да, - признался Фокс, - эту миссию я хорошо помню. Не самая блестящая идея Уайтхолла. Лучше бы оставили дело нам. Раффлз бы решил дело на месте, а бедного мистера Стэнхоупа избавили бы от утомительного плавания и смертельной болезни. Абсурд - посылать человека его возраста, пусть и представителя короля, монарха через посредничество, которого обязаны встречать салютом из тринадцати выстрелов, если я не ошибаюсь.

- Именно так, сэр, - подтвердил Джек. - Посланников встречают тринадцатью орудиями.

- Человек, которого встречают тринадцатью орудиями, должен быть или из выдающейся семьи, - все за столом улыбнулись, - или выдающихся достоинств.

- Крайне приятный спутник, - заметил Стивен. - Мы вместе изучали малайский язык, когда он хорошо себя чувствовал, и я помню его восхищение глаголами: ни лица, ни числа, ни модальности, ни времени.

- Такие глаголы как раз для меня, - признался Джек.

- Далеко вы продвинулись? - поинтересовался Фокс.

- Недалеко. Учились мы по невероятно глупой книге, написанной немцем на языке, который он считал французским. Когда восточный секретарь мистера Стэнхоупа присоединился к нам в Индии, он помогал как мог, и какие-то рудиментарные основы я приобрел, но эта часть плавания оказалась слишком короткой. В этот раз надеюсь справиться лучше. Постараюсь найти слугу-малайца с какого-нибудь ост-индийца.

- Ох, - воскликнул Фокс, - здесь я могу помочь, если хотите. У моего Али есть двоюродный брат Ахмед, лишившийся места, точнее, он вскоре его лишится. Хорошо обученный смышленый молодой человек, служивший вышедшему в отставку торговцу из тех краев, мистеру Уэйлеру; последний недавно скончался. Нанял бы его сам, но с моей свитой места не хватит. Если хотите, велю Али прислать его к вам. Уверен, что миссис Уэйлер даст ему хорошие рекомендации.

- Вы очень добры, сэр. Буду премного благодарен за это.

- Раз уж заговорили о свите, - вступил в разговор Джек. - не знаю, уместно ли обсуждать практические вопросы сейчас, но до отправления в Портсмут я хотел бы услышать идеи мистера Фокса о ее размерах и размещении, чтобы плотники и столяры могли бы немедленно приступить к работе. Нельзя терять ни мгновения.

- Если сэр Джозеф и доктор Мэтьюрин не возражают, то этот вопрос мы, наверное, можем решить прямо сейчас. Как вы правильно заметили, нельзя терять ни минуты. Мне случалось плавать на кораблях, которые пытались лавировать против норд-остового муссона, упустив зюйд-вестовый. Это губительно для духа, не говоря уж о том, что окажется фатальным в нашем случае.

Пока вырабатывали условия размещения, сидевшие рядом друг с другом Стивен и Блейн обменялись мнениями о вине, которое они пили с ягненком - дивное "Сен-Жюльен", и о других винах из Медока, о невероятной разнице цен на них, о прискорбной бредовости большинства разговоров на эту тему.

- Так что пусть я и оставлю при себе лишь секретаря и пару слуг, - подвел итог Фокс, - когда мы зайдем в Батавию, Раффлз найдет мне пару-тройку впечатляющих, но в основном декоративных персон, которые вместе со своими слугами уравновесят французскую миссию. Очевидно, для них понадобится место.

- Пуло Прабанг - произнес Стивен после паузы. - Это название напоминает мне о двух вещах с тех пор, как я его услышал, и теперь они всплывают на поверхность того, что я шутки ради зову своей памятью. Первое - в своей лекции, сэр, вы поведали, что это место содержит одни из очень немногих остатков буддизма в малайских землях.

- Да, - улыбнулся Фокс. - Невероятно интересное место со многих точек зрения, я жажду его увидеть. Султан, разумеется, магометанин, как и большинство малайцев. Но как и большинство малайцев, он далек от фанатизма. Как это обычно и бывает в тех местах, он и его народ сохраняют множество прочих видов религиозности, верований, суеверий - называйте их как хотите. И он никогда, ни за что не потревожит буддистскую святыню в Кумае. И никто другой не станет: это высшая степень безумия, святотатства, и что еще более важно, неудача навечно. Человек, рассказавший мне о храме, считает, что опознал влияние хинаяны, а это уникальное явление. Геологически остров также представляет интерес - это место двух древних извержений вулканов, оставивших огромные и почти совершенные кратеры. Один у моря, где у султана порт, а второй - высоко в горах. Во втором сейчас озеро, на берегу стоит храм и святилище. Мой осведомитель сообщил, что несколько монахов туда прибыли с Цейлона. Но говорили мы по-французски, а на этом языке и я, и он говорим не особенно хорошо. Так что я могу и ошибаться. Может быть, их ритуалы позаимствованы с Цейлона. В любом случае, я уверен, что Раффлз говорил о замеченных там орангутанах и носорогах. Кажется, он упоминал и слона.

- Какое наслаждение, - признался Стивен. - Это подводит меня ко второму вопросу. Это же в Пуло Прабанг удалился ван Бюрен, когда мы захватили Яву, не так ли?

- Ван Бюрен? Не думаю, что помню это имя.

- Корнелий ван Бюрен. Некоторые ставят его на один уровень с Кювье, некоторые еще выше. В любом случае, нет большего авторитета в исследованиях селезенки.

- Анатом? Конечно, конечно. Простите меня, я витаю в облаках. Боюсь, не знаю, что с ним случилось, но Раффлз нам точно сообщит.

От анатомов они перешли к тем, кто снабжает анатомов (по вежливому выражению Блейна) сырым материалом - похитителям трупов, помощникам палачей, лодочникам с Темзы: "А еще есть так называемые "укрывальщики" - они заманивают запозднившихся юнцов или деревенщину, которым обчистили карманы, в ночлежку, а когда жертва засыпает, кладут сверху еще один матрас и вдвоем-втроем душат, ложась сверху".

От злодеев в целом они перешли к предателям в частности, и довольно резко - к Ледварду. И Джек, и Стивен поразились страстной ненависти Фокса к нему. Тем более, что до того разговор шел легкий, почти пустяковый. Фокса так задело, что он заговорил грубо (очевидно, необычно для него и чрезвычайно раздражающе), побледнел и, пока не убрали со стола и не поставили портвейн и орехи, ничего больше не ел. К этому времени перемещения слуг неизбежно заставили сменить тему.

Тем не менее, он довольно быстро пришел в себя, и они долго просидели за вином, дважды обновляя графин. Обед закончился очень весело. Он отказался от приглашения на концерт старинной музыки - к глубокому сожалению, он одну ноту от другой не отличает - искренне поблагодарил за доставленное удовольствие, крайнее удовольствие от их общества и за отличный обед, после чего ушел.

Пока Джек разговаривал с другом в холле концертного зала, Стивен завел разговор с Блейном:
- Был еще один вопрос, который я собирался задать, но не стал. Должен был давно об этом упомянуть. Надеюсь, я прав в том, что не может быть и речи о иерархии, разнице в званиях между мной и посланником?

- О нет, никоим образом. Имеется понимание, что хотя Фоксу стоит спрашивать вашего совета при возникновении трудностей, он не обязан ему следовать. С другой стороны, вы тоже не обязаны следовать его рекомендациям. Вы зависите друг от друга лишь в плане консультаций. Он направляется в Пуло Прабанг, чтобы заключить договор с султаном, а вы - наблюдать за французами. Хотя вы, естественно, будете сообщать разведывательные данные, которые сумеете добыть и которые способны помочь ему исполнить задачу.

- Самого доброго утра тебе, Стивен, - поздоровался Джек, оторвавшись от письма. - Надеюсь, ты хорошо спал?

- Очень неплохо, спасибо. Господи, как же я люблю запах кофе, бекона и тостов!

- Ты помнишь очень страшного мичмана по имени Ричардсон?

- Не помню.

- Его на "Боадицее" звали "Пятнистым Диком" - прыщей больше, чем терпимо даже во флоте. Мы его снова видели в Бриджтауне, флаг-адъютантом адмирала Пелью. Он от них в общем-то избавился.

- Видели. Математик, как я припоминаю. Что с ним?

- Он сидит на берегу, так что я послал письмо с вопросом, не желает ли он пойти третьим лейтенантом на "Диану". Вот его ответ, переполненный радостью и благодарностью. А мистера Маффита ты помнишь?

- Он командовал "индийцем" "Лашингтон", когда мы сцепились с Линуа по пути с Суматры?

- Молодец, Стивен. Сколько раз он ходил в Кантон - одному Богу известно, и Южно-Китайское море он очень хорошо знает, в отличие от меня. Написал ему, попросив совета, и вот - Джек взмахнул другим письмом, - он приглашает меня в Гринвич. Он вышел в отставку, но любит наблюдать за проходящими туда-сюда по реке кораблями.

Миссис Броуд зашла поздороваться и принесла еще бекона вместе с блюдом сосисок с Леденгола. Три Стивен немедленно поглотил.
- И не подумаешь, - пробормотал он неразборчиво, жуя третью, - что вчера у меня был отличный обед и превосходный ужин.

- Портвейн в клубе - лучший, что я пил за много лет, - признал Джек. - И Фокс вынес его примечательно хорошо. Даже не шатался, когда спускался вниз. Этого не скажешь о Уорсли, Хэммонде и кое-ком еще из членов клуба. Что ты о нем думаешь?

- Разумеется, первое впечатление оказалось хорошим. Он безусловно умный, знающий человек. Но впечатление это продержалось не так долго, как бы мне хотелось. Речь свою он наполнил комплиментами, будто бы хочет, чтобы мы его полюбили. И возможно, он говорит слишком много, прямо как барристер. Но пока хорошо не узнаешь человека, сложно сказать, что стоит отнести на счет его нервов. А превосходство над тобой три к одному заставляет нервничать. Сэр Джозеф, который с ним знаком лучше, высоко оценивает его способности, да и в целом Фокс ему, по-моему, нравится. Приятно также было слышать, как он с таким искренним энтузиазмом рассказывает о своем друге в Батавии, Раффлзе. - Стивен позвонил, чтобы принесли еще кофе, и налив чашку Джеку, продолжил: - Мало кому нравится, когда их сокрушают, но мне кажется, что некоторые в попытках избегнуть подобного заходят слишком далеко. Они пытаются занять доминирующую позицию с самого начала, ну, или, по крайней мере, когда будут произнесены первые вежливые слова. Доктор Джонсон говорит, что каждая встреча или беседа - это соревнование, в котором побеждает человек наибольших достоинств. Но, думаю, он ошибается. Это верно для спора или враждебных дебатов, в которых ты сам можешь себя погубить. Я это беседой не считаю. Беседа - это спокойный, дружелюбный обмен мнениями, новостями, информацией, впечатлениями. Без борьбы за превосходство. Заметно было, что сэр Джозеф, прибегнув к некоторым своим мастерским паузам, довольно затяжным паузам, вполне очевидно остался самым значимым среди нас.

Джек кивнул и продолжил завтракать - как раз добрался до тостов и мармелада. Опустошив ближайшую тарелку, он ответил:
- Много лет назад я бы счел его великим человеком и прекрасным собеседником. Но с тех пор я стал менее общительным - злобным старым псом, а не дружелюбным щенком. Пусть он действительно великий человек, я поостерегусь его, пока не узнаю получше. Ты не слышал, как мы договаривались о размещении на "Диане"? У него такие же идеи о важности посланника, как и у мистера Стэнхоупа - прямой представитель короны. Питаться будем раздельно, кроме специальных приглашений. При этом дополнительные переборки сделают очистку палубы перед боем более сложной и долгой. И, кстати, ты мне не сказал, как предпочитаешь путешествовать - как врач посланника и его свиты или как мой гость.

- Как твой гость, Джек, если можно. Так будет гораздо проще, а они всегда могут обратиться за моей помощью, если она понадобится.

- Уверен, что ты прав. Стивен, я через пять минут отправляюсь к Бакмастеру: мундир не сидит. Пошли со мной? Тебе не помешал бы приличный сюртук.

- Увы, дружище, утром я занят. Мне предстоит интересная и сложная операция вместе с моим другом Астоном в больнице имени Гая. Днем ты все равно будешь в Палате общин. Но давай встретимся вечером и пойдем в оперу, если сэр Джозеф одолжит свою ложу. Сегодня дают "Милосердие Тита".

- Буду на это рассчитывать. А завтра наверное на лодке отправимся в Гринвич.

Операцию Стивен провел хорошо, хотя пациент довольно долго кричал: "О Господь Иисус Христос, о нет, нет, нет, не надо больше, ради Бога! Господи, о Господи, я больше не могу!" Бурный поток слов прерывался криками - хрупкость зубов и состояние носа пациента не позволяли эффективно использовать кляп. Стивен счел все это необычайно утомительным, и потому, вместо того чтобы поползти к сэру Джозефу Бэнксу в Спринг-Гроув (как он намеревался), сел в кресле в своей комнате в "Грейпс" и для начала поискал статью ван Бюрена о селезенке приматов (в зоологическом смысле) в "Журналь де сон". Он обнаружил, что она действительно прислана из Пуло Прабанга. Потом Стивен занялся поисками среди сохранившихся дневников (некоторые оказались захвачены, потоплены или уничтожены) и все-таки нашел датированный годом знакомства с Джеком Обри.

Именно этот код он давно не использовал, так что поначалу пришлось довольно трудно, но вскоре он смог читать довольно свободно: "Да, даже в это время я все еще был совершенно опустошен, оказывается. Никаких чувств кроме печали, да и та скучно-серая. Жил только музыкой". Он продолжил читать, уже быстрее, ловя настроение себя прежнего не столько из записей, сколько из ассоциаций, которые они возвращали в яркость нынешней жизни. "Конечно, я изменился, я вовсе не тот человек, который мог говорить такие слова Диллону, - признался Стивен, - но это скорее восстановление после чудовищного удара, возвращение к предыдущему состоянию, а не развитие. Вот перемены в Джеке на самом деле более существенные. Даже самый прозорливый взгляд едва ли разглядит нынешнего капитана Обри в норовистом, даже своенравном, недисциплинированном Джеке тех дней, несколько распутном и столь не терпящем ограничений. Или я преувеличиваю?"

Он переворачивал страницы, пробегая по первым своим контактам с флотской разведкой. Дорогой Джон Сомервиль, четвертое поколение семьи барселонских купцов, член "Джермандата" - каталонского братства, сражающегося против испанской, кастильской диктатуры над их страной. Ненависть каталонцев к французским армиям, которые сожгли Монсеррат и разоряли города, деревни и даже отдаленные изолированные горные фермы, разрушая, насилуя и убивая. Полный отказ "Джермандата" от сотрудничества с Мадридом в 1797, когда кастильцы переметнулись от английских союзников к французам. Поразительные успехи кампаний Бонапарта и понимание Стивеном того, что единственная надежда для Европы - английская победа, и добудут ее на море. Эта победа - обязательное условие каталонской автономии и ирландской независимости.

Дневник отмечал связи Стивена с Сомервилем после первых дней на "Софии" и с английским шефом Сомервиля (одним из лучших агентов Блейна) до его ужасной смерти во Франции. Записи содержали слишком уж много подробностей, и хотя код никто так и не взломал, некоторые записи заставляли Стивена вздрогнуть даже сейчас. На какие безумные риски он шел, пока не пришел к пониманию истинной природы разведки!

Люси резко вернула его в настоящее, постучав в дверь и сообщив голосом, не содержащим ни удовольствия, ни одобрения, что внизу ждет какой-то черный человек с письмом для доктора Мэтьюрина.

- Он моряк, Люси? - поинтересовался Стивен, чей смятенный ум обратился к некоторым темнокожим членам экипажа "Сюрприза" в тысячах миль отсюда.

- Нет сэр, похож больше на аборигена, - сообщила Люси. И наклонившись вперед, тихо добавила, - У него зубы черные.

- Приведи его сюда, будь добра.

Оказалось, что это рекомендованный Фоксом Ахмед. Хотя его зубы действительно почернели от жевания бетеля, но лицо было умеренно-желтым, с оттенком коричневого. Сейчас на нем читалась тревога. Ахмед стоял в дверях, кланяясь и держа письмо обеими руками. Одет он был на европейский манер и во многих частях города, особенно в Пуле или Вапинге, на него бы не обратили внимания, но не в Вольном округе Савой. Юридически это вообще не Лондон и не Вестминстер, а герцогство Ланкастерское, а в культурном плане - замкнутая деревня, не имеющая представления не то что об аборигенах, но и о народе с суррейской стороны.

- Ахмед, заходи, - пригласил Стивен.
Письмо оказалось дружественной запиской от Фокса, в которой он поведал, какое получил удовольствие от обеда, и включало рекомендацию от миссис Уэйлер. Она давала Ахмеду прекрасную характеристику, но сообщала, что зимняя Англия оказалась для него слишком сырой и холодной, что в родном жарком климате ему наверное будет лучше, и в любом случае ей приходится сокращать домашнее хозяйство.
- Ясно, - произнес Стивен. - Ахмед, как хорошо ты знаешь английский? Али объяснил тебе ситуацию?
Ахмед ответил, что говорит мало, но понимает больше. Али все объяснил. На вопрос, когда он может покинуть предыдущее место, ответил, с очередным поклоном:
- Завтра, туан.

- Очень хорошо. Плачу пятнадцать фунтов в год. Если устраивает, перевези свои вещи до полудня. Справишься со своим сундуком?

- О да, о да, туан. Али очень добр, он одолжил тележку.
Ахмед снова раскланялся, медленно попятился к двери и даже несколько первых ступенек, улыбаясь так ярко, как позволяли темные зубы.

"Теперь предстоит успокоить Киллика и миссис Броуд, - размышлял Стивен. - Он станет еще более вздорным, чем обычно, а она наверняка подумает о человеческих жертвоприношениях и озверелых дикарях. Тяжелый разговор предстоит".

Вначале действительно было очень тяжело.
- Медведей я вытерпела, сэр, и барсуков, - упиралась миссис Броуд, сложив руки на выходном черном шелковом платье.

- Медведь был очень маленький, - защищался Стивен, - и очень давно.
- А барсуки, несколько здоровенных барсуков во флигеле, - не сдавалась миссис Броуд, - но все же от черных зубов кровь стынет в жилах!

Но это все-таки доктор Мэтьюрин, и раз миссис Мэтьюрин вполне привыкла к черным зубам в Индии, в конце концов сошлись на нескольких днях испытательного срока. Еще до их конца кровь "Грейпс" текла вполне нормально. Ахмед всегда был чистым, трезвым, послушным и обязательным, а когда проходил мимо, то не отпускал злобных комментариев. Киллик же, для контраста, на суше - то еще наказание: всегда шумный, часто пьяный. Когда в конце их пребывания в Лондоне прибыл экипаж чтобы подвести их с багажом до портсмутского дилижанса, миссис Броуд, Люси и Нэнси пожали мистеру Ахмеду руку, как и мистеру Киллику, пожелали им удачного плавания и счастливого возвращения. Они будут очень рады снова его увидеть.

Джек и Стивен выехали ранее почтовой каретой. Когда они выбрались за город и лошади пошли быстрее, Джек заметил:
- Хотелось бы, чтобы с нами ехал Том Пуллингс. Очень уж он любит ездить четверкой.

- Где он сейчас, как ты думаешь?

- Если ухватили пассаты к северу от экватора, то должны быть в районе мыса Сан-Року. Надеюсь на это. Уверен. Мне ненавистна мысль о том, что "Сюрприз" дрейфует со снятыми мачтами и вылезшей паклей в зоне штиля. - Он пошарил в куче бумаг на сиденье рядом с собой. - Вот мои приказы. От Адмиралтейства, как я рад сообщить. Так что если при каком-то невероятном случае мы захватим приз, то не будет несправедливой адмиральской трети. А вот что утром мне послал Маффит, очень любезно с его стороны. Это выдержки из его корабельных журналов о Южно-Китайском море более чем за двадцать пять лет, карты, заметки о тайфунах, течениях, девиации компаса и муссонах. Крайне ценные, и были бы еще важнее, если бы "индийцы" не держались так близко, как только возможно установленного курса от Кантона до Зондского пролива. Они с трудом могут иначе поступать в море, которое насколько известно, нигде не глубже сотни саженей, а обычно - мельче пятидесяти. Мелкое, неизученное море. Кругом вулканы, так что мели появляются внезапно и неожиданно. Не океанское плавание, вовсе нет. Как он мне честно признался в Гринвиче, они предпочитают дрейфовать ночью или даже становиться на якорь, что при таких скромных глубинах несложно.

- Крайне разумная предосторожность. Удивляюсь, почему все ей не пользуются.

- Что ж, Стивен, некоторые люди спешат. Военные корабли, например. Толку считать овец, чтобы...
Джек замолчал и нахмурился.

- Когда еще не осень?

- Нет, и не то...

- Когда нет ни клока шерсти?

- Ох, пошло к черту все это литературное жеманичанье. Толку нет спешить так, как мы спешили последние несколько дней и провести корабль через полмира, чтобы снова замереть, если за мысом Ява ты всю ночь работаешь противовесом для бизани. Господи, Стивен, как же я вымотался, бегая по Лондону. С этим даже позорный столб или производство в пост-капитаны не сравнится.
Он зевнул, пробормотал что-то о времени и отливе и уснул в своем углу, будто задули свечу - как обычно.

Но еще до того как карета добралась до Эшгроу, он полностью проснулся и с очевидным удовольствием уставился на свои посадки, гораздо более зеленые, чем он их видел в последний раз, и на довольно чахлые заросли вдоль дороги. Его ждали - стук новых железных ворот слышно очень далеко, так что с еще большим удовольствием он увидел выстроившуюся перед фасадом дома семью. Дети уже приветственно махали руками. Но когда Джек выбрался наружу, то с озабоченностью заметил - несмотря на радость от встречи Софи выглядела глубоко обеспокоенной, ее улыбка - натянутой, а вся она - тревожной. Миссис Уильямс казалась крайне угрюмой. Диана рассказывала Стивену о лошади. Детям, кажется, все равно.

- Ужасная вещь случилась, - поведала Софи, как только они остались наедине. - Твой брат... мой брат, раз он твой, и я его искренне люблю, - взволнованная Софи говорила очень быстро, слова спотыкались друг об друга, - имею в виду, дорогой Филипп, конечно же, он сбежал из школы и объявил, что отправится с тобой в море.

- Всего-то? - воскликнул Джек с огромным облегчением. - Где он?

- На лестнице. Спускаться он не решается.

Джек открыл дверь и проревел:
- Эй, Филипп, спускайся вниз, приятель, - а когда подошел, продолжил: - Что ж, братец, очень рад тебя видеть.

- И я рад, сэр, - дрожащим голосом ответил Филипп.

- Это очень приятно, - признался Джек, пожимая его руку, - и мне очень жаль тебя разочаровывать. Но так не пойдет, понимаешь? Не могу я собственного брата взять юнцом в новое назначение. Я никого не знаю, они ничего не знают обо мне. Все твои товарищи по мичманской берлоге, да и вообще все в данном случае, сразу же тебя возненавидят как любимчика. Так не пойдет, даю слово. Но не переживай так. В следующем году, если займешься математикой, капитан Дандас возьмет тебя на "Орион", обещаю, это линейный корабль. Там будет полно птенчиков твоего возраста, так что не переживай.

Он отвернулся, потому что Филипп почти наверняка собирался расплакаться. Заговорила Софи:
- Тебя ждет послание от члена адмиралтейского совета с просьбой явиться как можно быстрее.

- Немедленно напишу ему. И еще приглашу бедного Бушеля с "Дианы" отобедать у нас завтра. Или это нарушит твои планы, дорогая?

- Ни в коей мере, любимый.

- Тогда будь добра, попроси Бондена одеться по-христиански и ждать, пока я не напишу письма, а потом отвезти их вместе с Дреем.

Джек очень хорошо знал, что члену адмиралтейского совета предстоит посовещаться с главным корабельным мастером, чтобы приказ совета обрел реальную форму, и даже начать срочную работу еще до того, как приказ оформили юридически. Высококвалифицированные столяры не из болтливых уже прибыли, дабы организовать место для сокровища - того самого, которое вместе с менее осязаемыми предложениями посланника, должно перевесить любые предложения французов. По крайней мере, на это надеялись в Кабинете министров.

Капитана Бушеля Джек ни разу не встречал, поэтому приглашение оказалось неизбежно формальным, но он постарался написать его в самом дружеском тоне, надеясь таким образом сделать смещение чуть менее болезненным.

Этого, похоже, не получилось. Бонден вернулся обратно с запиской от капитана Бушеля, в которой тот сожалел, что более ранняя договоренность не позволяет принять приглашение капитана Обри. Он рискует предложить капитану Обри явиться на борт завтра в полчетвертого. Капитан Обри должен понимать, что капитан Бушель, ознакомив офицеров с ситуацией, предпочитает покинуть корабль до того, как зачтут приказ о назначении его преемника.

Ответ прибыл, как раз когда капитан Обри глубоко погрузился в очень радостную игру в "спекуляцию". Дети беспрерывно гудели и кричали. Филипп собрался с духом, его племянница Кэролайн с особой добротой подсказывала правила, а его глаза сияли, когда он делал ставки. Джек как раз отметил пас и продолжил свой план против Джорджа - он слабо понимал теорию вероятностей. Но позже Джек подумал, что Бушель должен быть жалким типом, раз до такой степени обижается на свое смещение. Ранняя договоренность, может, и существовала, но полное отсутствие формальной вежливости или благодарности за приглашение - грубость, указание времени - совершенная некорректность, а не предложить доставить его до корабля на шлюпке - чрезвычайно некрасиво.

Джек вполне может выбрать день и час самостоятельно - он старше по службе на несколько лет. Но хотя его самого ни разу не смещали, он понимал - обычно это крайне неприятный процесс. Может быть,в этот раз он даже оправдывает крайнюю обиду. "В любом случае, - сказал себе Джек, - последую указаниям этого ничтожества. - И совсем про себя, едва ли не шепотом в глубине души добавил: - Я точно пойду на все, кроме убийства Софи и детей, чтобы вернуться обратно на свое место". Хотя приказ о восстановлении официально опубликовали, а имя вернулось в списки, но только символическое и для морского офицера почти священное зачтение приказа о назначении передаст кольцо и снова обвенчает его с флотом.

Они все вчетвером отправились в карете Дианы, с Килликом и Бонденом на запятках. Лондонцы бы на такое уставились, но в Портсмуте, Чатеме и Плимуте - обычное зрелище. После того как Джек закончит свои дела с членом адмиралтейского совета и примет "Диану", они пообедают в "Короне", а женщинам покажут корабль.

Член совета и главный корабел глубоко наслаждались любыми секретными делами, действовали столь живо и так охотно шли на сотрудничество, как только можно пожелать. Засекреченную работу столяров замаскировали под изменения, необходимые для посла и его свиты. Когда Джек сообщил, что собирается подняться на борт "Дианы", член адмиралтейского совета немедленно предложил свой катер.

Фрегат стоял на якоре очень удобно - близко к суше, прямо за островом Уэйл. Очевидно, капитан Бушель все еще перевозил свое имущество - шлюпки сновали туда-сюда.

- Обойдите его вокруг, пожалуйста, - попросил Джек шлюпочного старшину, поскольку время в запасе еще было. - Не торопитесь.

Он пристально вглядывался в корабль с предельной концентрацией, прикрыв глаза рукой от яркого солнечного света. Опрятный, чистый, выглядит лучше, чем он запомнил. Должно быть, хороший первый лейтенант. Дифферент, быть может, немного слишком на корму, но ни к чему больше не придраться.

Два спокойных круга, и Джек снова взглянул на часы.
- Левый борт", - скомандовал он, чтобы шлюпочному старшине не пришлось давать неудобный ответ "Диана", когда ее номинальный капитан все еще на борту.

Вверх по борту. Фалрепы, но без церемоний. Он отсалютовал квартердеку, и каждая шляпа взлетела вверх в ответ в одновременной вспышке золота.

- Капитан Бушель? - спросил Джек с протянутой рукой. - Добрый день, сэр. Меня зовут Обри.

Бушель вяло пожал руку, машинально улыбнулся и взглянул с ненавистью.
- Добрый день, сэр. Позвольте представить моих офицеров.

Они по очереди выходили вперед: первый лейтенант Филдинг, второй лейтенант Эллиот.
- Мой третий, Диксон, переведен и, как я понимаю, будет заменен персоной по вашему выбору, - заметил Бушель.
Потом - одинокий офицер морской пехоты Уэлби, штурман Уоррен (славно выглядит), хирург Грэхэм, казначей Блай. Все смотрели внимательно и серьезно. Пожимая им руки, Обри отвечал таким же взглядом. Кучку мичманов не представили.

Как только представление закончилось, Бушель скомандовал "Мой катер". На деле он уже зацепился за правобортные грот-руслени. Фалрепные в белых перчатках ждали у стоек трапа, и мгновение спустя началась церемония прощания. С ритмичным стуком и лязгом морские пехотинцы взяли на караул, офицеры проводили его до борта, а боцман и помощники засвистели в дудки. На некоторых кораблях экипаж провожал отбывающего капитана радостными криками. Но "диановцы" только мрачно смотрели, некоторые жевали прессованный табак, а некоторые просто открыли рты, но все - с полным безразличием.

Когда катер отошел на должное расстояние, Джек извлек из внутреннего кармана приказ и вручил его первому лейтенанту со словами: "Мистер Филдинг, будьте добры, объявите общий сбор и зачтите вот это".

Снова ревели и щебетали дудки, команда собралась на корме вдоль шкафута и на миделе и молча застыла в ожидании.

Джек отступил почти что к кормовому поручню, глядя на странно знакомый квартердек. Последний раз он видел его залитым кровью, в том числе его собственной. Филдинг громко скомандовал "Головные уборы долой!" и после этого прочел: "От членов адмиралтейского совета, исполняющих обязанности лорд-адмирала Великобритании и Ирландии и так далее, и всех плантаций его Величества и так далее. Джону Обри, эсквайру, назначаемому таким образом капитаном корабля Его Величества "Диана".

На основании данных нам власти и полномочий, мы таким образом утверждаем и назначаем Вас капитаном корабля Его Величества "Диана", желая и требуя тотчас подняться на борт и принять права и обязанности ее капитана соответственно, строго приказывая офицерам и команде означенного корабля подчиняться Вам в том, чтобы вести себя вместе и по отдельности в ходе исполнения своих обязанностей со всем уважением и покорностью к Вам, назначенному капитаном, а Вам таким же образом соблюдать как общие печатные инструкции, так и те приказы и указания, которые Вы время от времени будете получать от нас или от любого вышестоящего офицера на службе Его Величества. И да не сможете ни Вы, ни кто из Ваших людей не исполнить приказ, или будете отвечать на свой страх и риск. На это Вам даются полномочия. Подписано собственноручно и заверено печатью Адмиралтейства в пятнадцатый день мая в пятьдесят третий год правления Его Величества".

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70997/382385

Переводчики: acefalcon, Blangr, nvs1408, Oigene

gojungle