Готовый перевод The Thirteen Gun Salute / Салют из тринадцати выстрелов: 5-7

Глава пятая

- Аминь, - громко произнес капитан Обри, и двести девять других столь же громких голосов ответили ему эхом.
Он поднялся из кресла, задрапированного флагом Соединенного Королевства, положил молитвенник на маленький патронный ящик, скромно прикрытый тканью для флагов, как и карронады по бокам, и немного постоял со склоненной головой, автоматически покачиваясь вместе с чудовищной бортовой качкой.

По правую руку от него стояли посланник и его секретарь, за ним - сорок с лишним морских пехотинцев, ровные ряды багряных мундиров, белых панталон и белых перевязей. По левую руку - морские офицеры, сине-золотые в полных парадных мундирах, затем - шесть мичманов с белыми пятнами вместо золота, четверо из них довольно высокие, а еще дальше, вдоль квартердека и на шкафуте - рядовые матросы, все бритые, в чистых рубахах, в лучших ярко-синих куртках с латунными пуговицами или белых тельняшках, многие - с лентами в швах. Морские пехотинцы сидели на скамьях, офицеры - на стульях из кают-компании или на станках карронад, матросы - на табуретках, бачках или перевернутых ведрах.

Теперь они стояли тихо, и окружала их тшина. Ни звука с неба, ни звука от идущих с веста волн. Только хлопки парусов, обвисающих на бортовой качке, скрип и стон натянутых вантов, тросовых талрепов и креплений орудий - работа корабля, странно низкие и мрачные крики пингвинов и далеко впереди голоса язычников, магометан, евреев и католиков, не присутствовавших на англиканском богослужении.

Джек посмотрел наверх и вернулся из той слабо определенной области благочестия, в которой он пребывал, к тревоге, следующей за ним с того момента, как он утром впервые увидел остров Инаксессибл - гораздо ближе, чем рассчитывал, в неправильном месте и прямо с подветренной стороны. Три дня и три ночи плохой погоды с низкой плотной облачностью лишили их возможности точно определить место. И Обри, и штурман ошиблись в счислении, так что относительно приятное воскресенье застало их в двадцати пяти милях к югу от Тристан-да-Кунья, к которому Джек собирался подойти с севера, пристав ради свежей провизии, возможно - воды, а возможно - и для захвата парочки американцев, пользующихся островом в качестве базы для крейсерства против союзных судов в Южной Атлантике.

Поначалу - очень легкая тревога. Хотя в койке он провалялся гораздо дольше обычного - долго играл в вист с Фоксом, а потом половину ночной вахты провел на палубе, и хотя Эллиот, вопреки приказу, сообщил ему о появлении острова гораздо позже, чем нужно, но мягкого ветра с веста тогда вполне хватило бы, чтобы безопасно провести корабль мимо Инаксессибла к северо-западному углу Тристана, где можно высадиться на шлюпках. Судя по небу, после полудня ветер точно должен был усилиться. Но даже так, спешно проведя общий смотр, он приказал установить церковь на квартердеке, а не на относительно тихой верхней палубе, чтобы иметь возможность следить за обстановкой.

Когда они пели "Старый сотый", ветер полностью стих и все матросы заметили, что в последующих молитвах голос капитана приобрел более жесткий, суровый тон, чем обычно, более подходящий для чтения Дисциплинарного устава. Дело не только в том, что ветер стих - сильное волнение вместе с течением с веста несло корабль в сторону темной стены холмов несколько быстрее, чем хотелось бы.

Джек вышел из раздумий, вследствие чего второй лейтенант (первый лежал привязанным в койке из-за сломанной ноги) получил приказ: "Очень хорошо, мистер Эллиот, пожалуйста, продолжайте". Обри взглянул на обвисшие паруса и подошел к правобортному поручню. Узор сразу рассыпался на кусочки. Морские пехотинцы поспешили вперед и вниз, чтобы ослабить чулки и начищенные глиной пояса, матросы левобортной вахты в основном поспешили на свои посты, в то время как более молодые, более бездарные правобортные, особенно сухопутные, отправились вниз - расслабиться перед обедом.

Впрочем, матросы постарше, способные моряки, остались на палубе, взирая на Инаксессибл так же пристально, как и капитан.

- Что ж, сэр, - произнес Фокс, стоя у локтя Джека, - мы сделали почти все, что нужно в морском путешествии. Поймали акулу, даже множество акул, ели летучих рыб, видели, как со славой погибает дельфин, потели в штиле, пересекли экватор, а теперь, как я понимаю, заметили пустынный остров. Пусть он выглядит сырым, серым и непривлекательным, но я рад снова видеть твердую землю. Начал уже сомневаться в ее существовании.
Говорил он легкомысленно, стоя рядом с капитаном на исключительно священной части квартердека, поскольку церковь как раз разбирали. Помощники боцмана сворачивали совершенно ненужный тент, и на мгновение квартердек, балансируя между двумя функциями, не требовал больше формальностей - ни мирских, ни церковных.

- Пустыня и есть, сэр, и скорее всего ей и останется. Его не зря так назвали [14]. Насколько мне известно, никому еще не удавалось здесь высадиться.

— И он со всех сторон такой? — спросил Фокс, глядя поверх серого моря. — Эти утёсы, должно быть, в тысячу футов высотой.

— С остальных трёх сторон ещё хуже, — сказал Джек. Ни единого подходящего места для высадки — только несколько скалистых отмелей и прибрежные островки с лежбищами котиков и пингвиньими гнёздами.

— Безусловно, их там множество, — ответил Фокс. В этот момент из воды, прямо у вантов, выпрыгнули три пингвина и немедленно нырнули обратно. — Итак, понятно, что нам не ступить на необитаемый остров. В сущности, он недосягаем и не может быть нашей целью, — продолжил он.

- Нет. Может, припоминаете, что вчера я говорил собственно об острове Тристан. Если посмотрите прямо, немного к весту, влево от холма, то среди облаков сможете увидеть его заснеженную вершину, более чем в двадцати милях отсюда. На вершине волны она видна довольно отчетливо. А к югу - остров Найтингейл.

- Вижу оба, - ответил Фокс, приглядевшись. - Но знаете ли, думаю, надо спуститься и надеть пальто. Воздух довольно свежий, а если поднимется ветер - станет просто смертоносным.

- Середина зимы, в конце концов, - заметил Джек с вежливой улыбкой. Он посмотрел, как Фокс идет к сходному трапу, едва ли пошатываясь (и это при столь необычно сильной качке) - отчетливое свидетельство не только того, что у него телосложение атлета и превосходное чувство равновесия, но и что он прошел морем без перерыва около девяноста градусов широты. Землю после того, как вышли из Пролива, не видели ни разу - полуостров Финистерре, остров Тенерифе и мыс Сан-Року пронеслись мимо в плохой погоде или ночью. Фокс исчез, а Джек вернулся к тревоге.

Беспокойное плавание еще до начала. Несмотря на всю добрую волю адмирала Мартина, укомплектовать экипаж оказалось очень сложно. "Диана" вышла в море с некомплектом в двадцать шесть человек. Потом сердце разбивали недели ожидания попутного ветра в Плимуте. Они выбрались в море в поисках попутного ветра, как только погода позволила проползти мимо мыса Уэмбури, но отплыли так быстро, что пришлось оставить на берегу хирурга и четверых ценных матросов - они не явились после поднятия "Синего Питера" в оговоренные двадцать минут.

Только после того как мыс Лизард наконец скрылся за горизонтом, под устойчивым и сильным брамсельным ветром в правую раковину, но с безнадежно нарушенным планом плавания, Джек решил отправиться далеко на юг, держась ближе к бразильской стороне, чтобы течение и зюйд-остовый пассат как можно быстрее принесли в ревущие сороковые с их постоянными сильными вестовыми ветрами, оставив мыс Доброй Надежды в стороне. Он давно обдумывал такую возможность и штудировал журналы, наблюдения и карты Маффита.

Теперь недостаток матросов казался менее опасным - при более-менее удачном плавании запасов провизии "Дианы" должно хватить. Чтобы решить проблему с водой, Джек, парусный мастер, боцман и плотник соорудили быстроразборную систему из по-настоящему чистой парусины, шлангов и желобов, позволяющую собирать часто и щедро льющийся в зоне штилей дождь. Зона штилей вела себя прекрасно: "Диана" миновала ее меньше чем за неделю, подхватив пассат далеко к северу от экватора и промчавшись в сороковые без необходимости притрагиваться к парусам или снастям - сотни и сотни миль прекрасного плавания.

Они ещё не достигли сороковых, хотя и подошли к грани — тридцать седьмому градусу. Но хотя Джек внимательно наблюдал за простирающимися теперь с обеих сторон скалами, если немедленно не принять меры, корабль мог никогда не дойти до цели. Здесь совершенно не было якорных стоянок — глубина в тысячу саженей прямо у берега. А накат волн нёс корабль прямо к скалам, боком и со скоростью в полтора узла, а то и больше.

Джеку чрезвычайно не хотелось портить людям воскресенье, когда на них парадная одежда, особенно потому, что уже много ночей никому не удавалось как следует выспаться, подвахтенных поднимали снова и снова. Однако, если к семи склянкам его молитвы не будут услышаны, придётся распорядиться спустить шлюпки, чтобы отбуксировать корабль на открытую воду — очень тяжкий труд при таких огромных волнах

— Прошу прощения, сэр, — приподнимая шляпу заговорил Эллиот, пересекающий палубу, — но Томас Адам, якорщик из вахты правого борта, был в здешних краях во время Амьенского мира, с китобоем — в полный штиль и при таких же волнах сопровождавший их корабль выбросило на берег, и он разбился. Он говорит, восточное течение у берега намного сильнее.

— Вызовите мне Адама, — приказал Джек, и Адам, бывалый моряк средних лет, примчался на корму, мрачный как могила. Он повторил свой рассказ, прибавив, что второй китобой свалил за борт грот-мачту, когда спускали шлюпку, и судно уже тонуло среди водорослей, прежде чем его попытались буксировать. Сам Адам и его товарищи наблюдали за происходящим мористее южной оконечности острова, не в силах ничем помочь. И никто не спасся.

— Что ж, Адам, — покачал головой Джек, — если до семи склянок не поймаем бриз — придётся тоже спускать шлюпки. И надеюсь, нам повезёт больше, — он поднял взгляд на небо, всё ещё подающее надежды, и поскрёб бакштаг, чтобы вызвать попутный ветер.

— Сэр, — тихо произнёс Эллиот странно изменившимся голосом, — я очень сожалею, следовало доложить вам раньше. Плотник обнаружил, что обшивка баркаса и две нижних доски под медью прогнили, и он их убрал.

Джек взглянул на шлюпки, стоящие на рострах. Внутри баркаса хранился тузик; ход работы на первый взгляд не был заметен, но осведомленному взору все же открывался.
- В таком случае, мистер Эллиот, - скомандовал капитан, - давайте немедленно спускать за борт все имеющиеся шлюпки. А мне бы хотелось поговорить с плотником.

Все это время, с конца общего смотра (на нем он присутствовал как исполняющий обязанности хирурга), Стивен сидел на мате, сложенном между фок-мачтой и марса-шкот-битсами, изучая экстраординарное богатство в, над и под водой: большие поморники, капские голубки и еще четыре разновидности буревестников, неизбежные глупыши, несколько китовых птичек, множество крачек и гораздо, во много раз больше пингвинов, некоторых из которых Мэтьюрин даже не мог идентифицировать. Полный штиль, так что, к сожалению, ни одного альбатроса до сих пор не видно, но с другой стороны - прекрасный вид на тюленей и рыб.

Вода - исключительно чистая. Когда очередная ничем не разбиваемая, непотревоженная волна росла и росла, возвышаясь над кораблем, лежащим во впадине волны, внутри можно было разглядеть обитателей глубины с полной ясностью, с боков, занятых своим делом, будто бы наблюдатель делил с ними одну стихию. Доктор сидел зачарованный, отвернувшись от острова - солнце прошло над тропиком Рака, и свет бил с севера. Один раз Ахмед пробрался на нос с галетой и сообщил, что, если туан желает, он принесет закрытую кружку с кофе, но в остальном его никто не беспокоил.

Стивен неявственно слышал псалом, он заметил воскресные запахи (свинина и сливовый пудинг) с камбуза, а также краем сознания отметил дудку боцмана, решительные приказы, топот множества ног. Но дудки, решительность и беготня - обычные явления морской жизни. В любом случае, его внимание полностью захватило самое поразительное, трогательное и неожиданное зрелище в жизни. Пока он следил за пингвином, стремительно плывущим в стеклянной стене перед ним на запад, взгляд уперся в обширную массу, плывущую на восток. Он сразу же понял, что это такое, но на секунду его разум оказался слишком изумлен для крика "Кит!". Кит, молодая сиреневая самка кашалота, слегка испещренная ракушками, а сбоку держался детеныш.

Они упорно плыли, хвосты ходили вверх-вниз, у детеныша быстрее, чем у матери. В определенный момент они оказались на одном уровне и даже выше, чем взгляд Стивена. Потом корабль в свою очередь поднялся, накренившись на гребне волны, и киты исчезли. Вдали он видел фонтаны их сородичей, но совсем далеко - остальная часть стада.

Полный радости, Мэтьюрин направился на корму, пробираясь мимо занятых матросов, туго натянутых снастей, шатаясь при качке и пару раз едва ли не свалившись вниз. Выражение его лица изменилось при виде лица Джека. Тот тихо попросил его:
- Стивен, ты мне можешь оказать очень большую услугу - держи штатских внизу, чтобы не мешались.

Доктор кивнул и спустился по сходном трапу. Фокс и Эдвардс, его секретарь, собирались подняться, но стояли по сторонам, давая ему спуститься.

- Прошу прощения, но меня изгнали. Очевидно, планируется какой-то маневр, и для него морякам нужна свободная палуба.

- Тогда мы останемся внизу, - ответил Фокс. - Что скажете о партии в шахматы?

Стивен заявил, что будет счастлив. Играл он плохо и не любил проигрывать. Фокс играл хорошо и любил выигрывать. Но так посланник будет молчать и сидеть в каюте.

- Любопытно, что у этого острова почти нет прибоя, несмотря на такие волны, - заметил Фокс, глядя в иллюминатор, пока расставлял доску и фигуры. - Отсюда мы бы его точно разглядели. Остров очень сильно приблизился, невзирая на штиль. Связан ли с этим наш маневр? Не стоит ли покаяться и написать завещание?

- Думаю, нет. Считаю, что вся эта активность связана с высадкой на Тристан. Капитан Обри обещал ветер в середине дня, он нас и принесет к северному острову. С нетерпением жду - помимо всего прочего надеюсь удивить и восхитить сэра Джозефа несколькими жуками, неизвестными ученому миру. Что же до прибоя, точнее его отсутствия, то объясняется это, как мне сказали, широкой полосой этих гигантских водорослей южных морей, называемых некоторыми морской капустой. Кук сообщал о стеблях длиной более трехсот пятидесяти футов у Кергулена, мне же ни разу не повезло найти ни один длиннее двухсот сорока.

Игра началась. Стивен, которому достались черные, следовал обычному плану, выстраивая плотную оборонительную позицию в середине доски. Эдвардс, очевидно способный и умный молодой человек, но необычно замкнутый, пробормотал что-то насчет "бокала негуса [15] в кают-компании" и незаметно просочился в дверь.

Стивен надеялся на то, что Фокс, атакуя его укрепления, оставит прореху, через которую проскочит вероломный конь, угрожая разрушениями. Действительно, ходов через пятнадцать ему показалось, что такая возможность появится, если удастся прикрыть королевского слона. Он продвинул пешку на клетку.

- Неплохой ход, - сказал Фокс, и Стивен заметил, с реальной досадой, что он оказался фатальным.
Он знал, что если Фокс сделает рокировку и атакует обеими ладьями, черные окажутся беззащитными. Но Фоксу нужно время перед этими ходами, частично чтобы дважды обдумать все возможные ответы, частично - чтобы насладиться ситуацией.

И все же Фокс прождал на три крена больше чем следует. Два необычно сильных рывка, когда корабль вошел в заросли водорослей, доска выдержала, но на третьем соскочила со стола, разметав фигуры по всей каюте. Помогая собирать их, Стивен заметил:
- Вы снова чистите свой "Мантон" [16], как я вижу.

- Да. Замок такой тонкой работы, что не хотелось бы доверять его кому-то еще. Как только море образумится, нужно вернуться к нашему состязанию.

Фоксу принадлежали две винтовки, а также несколько охотничьих ружей и пистолетов. Стрелял он очень хорошо, лучше Стивена. И хотя Стивен вряд ли смел надеяться на улучшение своих навыков игры в шахматы, но в стрельбе из пистолета Фокса превзойти мог. Потренировавшись, он мог бы неплохо справляться и с винтовкой. До того он имел дело только с охотничьими или обычными армейскими гладкоствольными ружьями.

- Как думаете, они закончили на палубе? - поинтересовался Фокс. - Вроде бы топота стало меньше.

- Сомневаюсь. Капитан Обри, разумеется, послал бы мичмана сообщить нам об этом.

Меньше топота, никаких выкриков - ни звука, кроме яростной работы над баркасом. Лишь только побледневший, истекающий потом плотник ругался: "Всегда говорил, что обшивать медью шлюпки - долбаный бред. Уж конечно, их долбаные днища гниют под медью, а ты этого не видишь". Остальные полностью сосредоточились на шлюпках - десятивесельной пинассе, десятивесельном катере, четырехвесельном тузике и даже личном ялике доктора, пока буксировали корабль. Гребцы привставали с банок, едва не ломая весла. Взгляды всех, кто не трудился со столь страстным усердием, сдвинулись со шлюпок на крутой берег острова, а потом от берега - на борт корабля, чтобы сравнить движение вперед со сносом вбок.

Буксировка поначалу шла хорошо, но теперь корабль вошел в зону замедляющих ход водорослей. С учетом того, что прибрежное течение усилилось, стало ясно - шлюпки не могут тянуть "Диану" вперед с той же скоростью, как волны гонят ее к берегу. До гребня холма и открытого моря за ним оставалась всего четверть мили, но таким темпом невозможно было пройти их до удара о берег. Якоря очистили и приготовили к отдаче, но лот не давал надежды на подходящее дно, да хоть на какое-то дно вообще. Матросы стояли вдоль борта с шестами, чтобы оттолкнуться от скалы, но так можно выиграть не больше минуты или около того. Берег становился все ближе и ближе с каждой чудовищной волной.

Джек бросил взгляд на вершину утеса.
- Держать курс, - проревел он рулевому старшине, хотя бедный оглушенный матрос стоял в нескольких футах от него.
Нарождающийся ветерок, который, как заметил Джек, шевелил траву на дальнем краю острова, подул вдоль склона. Он пошевелил грот-брамсель и стих. Снова вернулся, почти наполнил все три брамселя и марселя, снова и снова, и даже нижние паруса надулись. Корабль явно набирал ход, поднялось веселье.

- Тишина на палубе, - проревел Джек. - Брасопить реи. - И приказал рулевому: - Руль под ветер.

Со шкафута примчался плотник.
- Он поплывет, сэр.

- Спасибо, мистер Хадли. - Мистер Эллиот, спустите баркас на воду. Команду в него, прыгайте, прыгайте, говорю!

Матросы действительно прыгали в баркас, но даже гребя так, чтобы сломать спины, они не успели бы дойти до начала буксирного троса, прежде чем корабль, убираясь от страшного берега, набрал такой ход, что трос обвис.

- Мистер Эллиот, - скомандовал Джек, когда остров остался за кормой, а палуба наполнилась ухмыляющимися матросами, хохочущими и поздравляющими друг друга в общем размытом шуме необычной радости, - курс норд-ост-тень-ост. Команда может обедать, как только шлюпки поднимут на борт. Мистер Беннет, - позвал он мичмана, - сообщите доктору Мэтьюрину с моими наилучшими пожеланиями, что если он свободен, я хотел бы показать ему северную часть Инаксессибла.

Джек Обри сидел в оставшейся ему части кормовой каюты, не только созерцая кильватерную струю фрегата, тянущуюся и тянущуюся далеко на норд-вест, но и размышляя над множеством вещей. Каюта, пусть и разделенная продольной переборкой для размещения посланника, все равно оставалась уютной и просторной для человека, выросшего в море. Здесь хватало места, чтобы задуматься над многим, и не только места, но и тишины, и приватности. Тишины, стоит сказать, относительной - оттяжки, ванты и бакштаги устанавливали заново после опасного перенапряжения у Тристана. Никто, тем более Джек Обри, не мог ожидать, чтобы такелаж устанавливали без рева и окриков. А у боцмана Крауна голос больше подходил для линейного корабля, причем даже первого ранга.

Вдобавок Фокс и Стивен все еще стреляли по бутылкам, которые бросались за борт и уплывали далеко за корму. В то же самое время Филдинг, которому разрешили подняться на палубу, с учетом спокойного моря и волн с раковины, стучал костылями и загипсованной ногой, издавая странные гулкие звуки и время от времени одергивая матросов, которые могли ненароком попортить черные реи. Но если бы подобное Джека волновало, он бы давно сошел с ума. Все это он пропускал мимо ушей так же, как южная Атлантика пробегала мимо орудийных портов "Дианы" - мягким и незаметным потоком. Сейчас он размышлял о до смешного тяжкой невозможности рассказать Софи об их спасении, не поведав в то же время об опасности.

В переписке с ней он довольно часто сталкивался с подобными трудностями. Переписка эта приняла форму письма с продолжением, дополняющегося день за днем, пока не удавалось отправить толстую пачку с каким-нибудь отправляющимся домой встречным кораблем. Иногда его вовсе не отправляли, а читали вслух дома с комментариями. Но с такой силой Джек раньше на подобную проблему не натыкался. Ужас последнего кабельтова, когда корабль с неизбежностью ночного кошмара шел к гибели, все еще не выветрился, поэтому Джек хотел бы разделить с Софи неизмеримое чувство облегчения и охватившую его радость жизни.

Записал он разбавленную версию событий, и теперь перечитывал получившееся без особого одобрения, пока не добрался до слов "Я остался очень доволен командой, они действовали необычайно хорошо" и похвалы кораблю "Конечно, не "Сюрприз", но все же славный, послушный корабль. На всю жизнь полюблю его за то, как он подхватил это дуновение ветра у Инаксессибла".

Конечно, не "Сюрприз". Джек часто сам вставал за штурвал и перепробовал все возможные сочетания парусов. Хотя "Диана" зарекомендовала себя исправным, сухим, способным идти круто к ветру кораблем, была способна под зарифленными гротом и бизань-стакселем хорошо поворачивать через фордевинд, останавливаться и ложиться в дрейф, ей не хватало высшего класса, невероятной маневренности и скорости поворота в крутой бейдвинд. Правда и грехами "Сюрприза" она не страдала - не было у нее тенденции рыскать, если грузы в трюме не уложены строго определенным способом, или не держать курс в неумелых руках. "Диана" - честный, хорошо спроектированный и хорошо построенный фрегат (хотя как она поведет себя при действительно сильном ветре, сказать пока нельзя), но не было даже тени сомнения в том, какой корабль он действительно любит.

Это привело ко второй части размышлений. Обри долго всем существом жаждал снова стать частью королевского флота. Теперь его имя снова в списках, а привычный мундир с эполетами, украшенными короной и якорями, висит на спинке стула рядом с иллюминатором, приготовленный для обеда с посланником, и все же снова и снова Джек сожалел о "Сюрпризе".

Не столько о корабле его величества, сколько о корабле с каперским патентом, отправляющимся куда захочется и когда захочется, ведущем частную и эффективную войну с врагом так, как видится нужным, с экипажем из отборных матросов (многие на самом деле - старые друзья), моряков до мозга костей. С такими матросами, с таким статусом и с таким заместителем, как Том Пуллингс, на корабле царила легкость, не встречавшаяся ему на кораблях королевского флота. Ничего похожего на демократию, Господи спаси, но после "Сюрприза" атмосфера на флоте казалась формальной, церемонной, жесткой, а в отношении принудительной вербовки - просто жестокой. Рядовые матросы очень сильно отдалены от командиров, младшие офицеры очень часто обращаются с ними грубо, а одна из основных функций морской пехоты - предотвращать мятежи или, при необходимости, подавлять их силой.

В этом отношении с экипажем "Дианы" особо дурно не обходились, и Джеку в целом повезло с офицерами. Сейчас он их хорошо узнал - имея полную к тому возможность, вернулся к старинной и все больше исчезающей флотской традиции приглашать офицера и мичмана утренней вахты к завтраку, а полуденной вахты - к обеду, обычно еще и с первым лейтенантом. Сам же он обычно принимал приглашения кают-компании на обеды в воскресенье. На самом деле он следовал традиции не без вариаций, а когда следовал, его гости или хозяева вели себя неестественно хорошо, но даже такой контакт, вместе с наблюдениями в служебной обстановке, дал возможность узнать их очевидные качества.

Недостатки тоже, тирания к ним не относилась. Филдинг и Дик Ричардсон - превосходные моряки. Оба могли жестко подгонять неуклюжих вахтенных при случае, но без жестокости, как и Эллиот (какие бы другие недостатки за ним ни числились). Штурман Уоррен - примечательный поборник дисциплины, пользующийся огромным естественным авторитетом; ему не нужно повышать голос, чтобы его слушались. А боцман Краун больше лаял, чем кусал.

И по сравнению с большинством других капитанов ему вполне везло с людьми. Не меньше половины команды пришло с других кораблей еще до него, и адмирал Мартин нашел ему несколько неплохих моряков. И все же он очень спешил, так что новость о его назначении не успела привлечь многих добровольцев, и четверть команды оказалась набрана благодаря принудительной вербовке. Некоторые из них были прирожденными моряками, другие вовсе не думали о том, чтобы связать свою жизнь с морем. Тем не менее, на "Диане" таким образом удалось собрать больше способных моряков, чем на любом другом корабле в схожих обстоятельствах. Абсолютно безнадежных среди новичков оказалось всего несколько.

Поначалу, что вполне естественно, завербованные принудительно тосковали по свободе и во время своего вынужденного прибывания в Плимуте создавали трудности, нескольких особо находчивых или отчаявшихся так и не удалось удержать от дезертирства. Даже когда корабль оказался уже далеко в океане и не было шансов убежать, многие из них попрежнему оставались угрюмыми и возмущенными.

И новички, и матросы, служившие ранее у менее строгих капитанов, особенно невзлюбили настойчивые требования Обри и его первого лейтенанта аккуратно сворачивать и убирать койки в сетку ровно за пять минут после свистка боцмана, требование, за выполнением которого следили помощники боцмана с острыми ножами в руках, готовые перерезать веревки гамака и прокричать:
- На выход или на пол, на выход или на пол. Проснитесь и пойте, красавицы.

Но к тропику Рака почти все стали справляться вполне неплохо, а в тропике Козерога всему экипажу уже казалось вполне естественным выпрыгивать из койки, натягивать одежду, аккуратно сворачивать постель плотным рулоном в семь оборотов, а потом нестись вверх по паре многолюдных трапов, каждому на своё место. К этому времени у каждого из корабельных орудий и карронад имелась довольно эффективно сработавшаяся команда, так что за пять с половиной минут они могли сделать три хорошо нацеленных выстрела.

Ничего похожего на смертоносную скорострельность и точность "Сюрприза", но для нового корабля - неплохой результат. Более того, громы и молнии, потрясающий грохот, вспышки и дым настоящего орудийного огня почти каждый вечер во время боевой тревоги, позволившие добиться подобного результата, с точки зрения Джека оказались одной из главных причин того, что команда так хорошо притерлась друг к другу. Порох и ядра далеко за пределами абсурдно мизерных норм Адмиралтейства стоили ему очень больших денег, но траты он считал оправданными. Теперь "Диана" не только могла адекватно постоять за себя в любом более-менее равном бою, но к тому же дорогостоящие, захватывающие и опасные тренировки сплотили вначале орудийные расчеты, а потом и весь экипаж.

Матросов восхищал чудовищный шум, мощь, чувство причастности к чему-то серьезному и безумная экстравагантность (поговаривали, что два бортовых залпа стоят капитану годового жалования обычного матроса). Команда наслаждалась уничтожением целей и с любовью и заботой лелеяла восемнадцатифунтовки - приземистые чугунные чудовища массой почти в две тонны, крайне склонные калечить руки и ноги - полируя все, что только можно, и написав имена над орудийными портами. Одну пушку назвали "Эйвонский лебедь", но "Пивохлеб", "Том Крибб" и "Боевой петух" - более показательные имена.

Нет сомнений, что корабельная рутина и опасности моря со временем сплотили бы "диановцев" в подобающую команду, но агрессивная стрельба, очевидно, ускорила этот процесс. Тем лучше в этих водах, где в любой момент можно наткнуться на вражеский крейсер. Приличный набор матросов, очень хорошо себя показали у Тристана. Но все же остается немало тех, кто сбежит, если выдастся возможность. Еще одна причина для Джека с легким сердцем пройти южнее мыса Доброй Надежды.

На "Сюрприз", о котором он сожалел, естественно, никто не попадал в порядке принудительной вербовки. О дезертирстве даже не задумывались. На самом деле единственное серьезное наказание, к которому он прибегал - списание на берег за нарушения дисциплины. Что еще важнее - на "Сюрпризе" не было мичманов. "Диана" же насчитывала шесть юных джентльменов в мичманской берлоге, из них двое, Сеймур и Беннет, помощники штурмана. Все они уже - не мальчики, не "птенчики" под надзором канонира, но все же обязанности Джека (а он - сознательный капитан в отношении мичманов, мало что оставлявший на откуп штурману, мистеру Уоррену) оказались довольно разнообразными.

Капеллана или учителя на корабле не было, поэтому самым юным, Харперу и Риду, требовалась капитанская помощь с правописанием сложных слов и довольно простой арифметикой, не говоря уж об основах сферической тригонометрии и навигации. В то же время, Сеймур и Беннет, практически закончившие ученичество, будут сдавать (или попытаются сдать) экзамен на лейтенантов в конце этого или начале следующего года. Экзамен уже вызывал у них тревогу, и они хотели, жаждали, чтобы им разъяснили тонкости профессии.

Их время наступало в четыре склянки. На втором ударе колокола Джек услышал, как они стучатся в дверь - умытые, причесанные, одетые по форме, с бортовыми журналами и черновиками дневников, которые им предстоит предъявить вместе с подтверждением срока службы и должного поведения от капитана на экзамене.

- Садитесь и дайте мне посмотреть дневники.

- Дневники, сэр? - воскликнули они.
До того капитана Обри интересовали только их бортовые журналы, содержавшие, среди прочего, полуденные наблюдения широты, лунные наблюдения долготы и множество астрономических примечаний. Ни Обри, ни один из их предыдущих капитанов ни в малейшей степени не интересовался дневниками.

- Конечно. Их предстоит предъявить в Адмиралтейском совете, сами знаете.

Дневники были предъявлены, и Джек начал читать записи Беннета от Тристане: "Тристан-да-Кунья расположен на 37°6' южной широты и 12°17' западной долготы. Это самый крупный из группы скалистых островов. Гора в его центре превышает в высоту семь тысяч футов и очень похожа на вулкан. В ясную погоду, которая здесь редкость, заснеженный пик можно разглядеть с тридцати лиг. Острова открыты в 1506 году Тристаном да Кунья, и в море вблизи острова обитают киты, альбатросы, капские голубки, глупыши и бойкие пингвины, чья манера плавания, будто полет под водой, неизбежно вызывает в памяти remigium alarum Вергилия [17]. Но в то же время, навигатор, приближающийся с веста, должен предпринять великие меры предосторожности, дабы не делать этого в мертвый штиль из-за сильного течения на ост и сильных волн".

Запись в дневнике Сеймура, проиллюстрированная рисунком Инаксессибла с кораблем, царапающим реями склон утеса, начиналась так:

"Тристан-да-Кунья расположен на 37°6' южной широты и 12°17' западной долготы. Это самый крупный из группы скалистых островов. Гора в его центре превышает в высоту семь тысяч футов очень похожа на вулкан".

Бойкий пингвин также неизбежно напомнил Сеймуру о Вергилии. Достигнув "remigium alarum", Джек воскликнул:
- Эй, эй, так не пойдет. Вы списывали у Беннета!

Нет, нет, сэр, заверили они абсолютно искренне. Несмотря на суровое выражение лица Джека, мичманы были полностью убеждены в том, что он не собирается их изувечить. Творчество совместное, факты взяты из "Справочника моряка", а стиль добавлен... одним другом. Но координаты они определили сами, долготу замеряли, наблюдая Луну по методу, который им показал капитан. В бортовых журналах у них есть еще несколько почти таких же точных наблюдений, если он желает посмотреть.

- Где ж тут стиль? - уточнил Джек, которого не так-то просто было отвлечь.

- Ну, сэр, - ответил Сеймур, - бойкий пингвин, например, и латинский фрагмент, а дальше там еще будет рассвет с розовыми пальцами.

- Что ж, без сомнения, это очень хорошо. Но как, о небеса, вы можете представить, будто экзаменующие вас капитаны проглотят двух бойких пингвинов подряд? Это против природы вещей. Они обрушатся на вас, будто рухнувшая стена, и выставят вон за попытки обмануть.

- Что ж, сэр, - ответил Беннет, более наивный из этой пары, - наши имена так далеко друг от друга по алфавиту, что в один и тот же день нас не вызовут. Все уверяют, что капитанам в любом случае не хватает времени читать дневники, и уж точно - запоминать их.

- Понимаю, - согласился Джек. Аргумент убедительный. В таких случаях значение имел только жесткий устный экзамен о мореходном деле и навигации, а помимо этого - семья юноши, ее статус, влияние и связи во флоте. - Но все же к капитанам нельзя относиться неуважительно, и ради приличия стиль надо подчистить, когда будете переписывать дневники набело, кое-что поменять и следовать простому официальному стилю.

Они перешли к спутникам Юпитера, которые можно с пользой наблюдать на островах Сен-Поль и Амстердам, если они к ним пристанут. Так можно с большей уверенностью определить их долготу. После того, как они покончили со спутниками, Джек взглянул на часы.
- Как раз хватит времени поговорить с Клерком. Пришлите его на корму, будьте добры.

Клерк прибыл через минуту, оправданно встревоженный - лицо капитана Обри выражало сильное и совершенно искреннее неодобрение. Он не предложил Клерку, голенастому юнцу с неустановившимся голосом, сесть, а сразу начал:
- Клерк, я послал за вами, чтобы сообщить - я не потерплю ругани в адрес матросов. Любое ничтожество может изрыгать ругательства, но особенно неприятно слышать от молодого человека вроде вас ругань в адрес моряка, который вам в отцы годится и ответить не может. Нет, не пытайтесь оправдаться, обвиняя человека, которого вы оскорбляли. Выйдите вон и закройте за собой дверь.

Практически сразу дверь снова открылась и зашел Стивен, столь же умытый, причесанный и одетый по форме, как и мичманы. Его вел Киллик, невысоко ставивший пунктуальность или аккуратность доктора.

- Киллик сообщил мне, что сегодня ты обедаешь с посланником. Филдинг того же мнения.

- Ты меня удивляешь, - ответил Джек, надевая мундир. - А мне казалось, будто вчера. Киллик, все готово?
Говорил он с некоторой тревогой - ему пришлось оставить превосходного кока Ади на "Сюрпризе", а его замена, Уилсон, имел склонность теряться, когда дело доходило до тонкой работы.

- Все готово, сэр, - отозвался Киллик. - Не беспокойтесь. Свиное рыло я сам замариновал, а матрос из ютовой команды поймал отличного здорового кальмара, свежего что ваша роза.

Пришел Филдинг, стуча костылями - вид он имел довольный и бодрый. За ним сразу же последовал Рид, самый маленький, самый бесполезный, но зато и самый симпатичный мичман, хотя сейчас он выглядел бледным от голода - обычно их кормили в полдень. Они пили мадеру, пока не прибыли Фокс и его секретарь. Киллик посланника не любил и дал ему всего лишь четыре минуты, прежде чем объявить: "Обед на столе, сэр, если угодно".

Обеденная каюта Джека теперь еще служила ему спальней (иногда - и Стивену), но морская изобретательность позволила без труда разместить койки и рундуки на галфдеке. Часовому морскому пехотинцу, вечно стоящему на карауле около дверей каюты, объяснили, как в случае сильных брызг укрыть их коечными чехлами. За столом, установленным вдоль и сверкающим серебром (гордость и наслаждение Киллика), могли комфортно разместиться шестеро, а при необходимости - и больше. Морская изобретательность, однако, в меньшей степени могла справиться с двумя восемнадцатифунтовыми орудиями, также обитавшими в каюте, но их, по крайней мере, можно было задвинуть подальше в углы, принайтовить и укрыть флагами.

Именно один из этих флагов, а точнее - длинный вымпел, сдвинутый в сторону Стивеном, занимавшим место справа от посла, и погубил Киллика. После успешного маринованного свиного рыла он принес чудовищного кальмара, высоко держа его на огромном серебряном блюде, крикнул "Дайте дорогу, приятели" Ахмеду и Али, стоящим за стульями своих господ, и двинулся вперед, чтобы поставить блюдо перед Джеком. Но его правая нога зацепилась за конец вымпела, левая запуталась в нем целиком, и он рухнул, залив капитана растопленным маслом (первый из двух известных Уилсону соусов) и уронив кальмара на палубу.

— Вот уж настоящий ляпсус, — заметил Стивен, когда обед снова вошёл в прежнее русло.
Эта ремарка, довольно неплохая, учитывая произошедшее, не встретила, однако, немедленного отклика — как и многие другие его остроумные замечания. Но хотя сюртук, жилет и бриджи Обри оказались испорчены, а Эдвардс тоже получил порядочную порцию, Фокс совершенно не пострадал от горячего масла. Это дало ему значительное моральное преимущество и позволило расценивать случившуюся катастрофу как пустяк.
— Не уверен, что вполне понимаю вас, сэр, — ответил он Стивену.

— Всего лишь скромная игра слов, — сказал Стивен. — Эта каракатица, точнее, кальмар-лолиго, имеет роговую внутреннюю оболочку, как перо, поэтому его иногда называют рыба-перо. И, как вам известно, — добавил он, обращаясь к соседу напротив, мичману, — "lapsus calami" означает описку.

— Сожалею, что сразу не понял, — вставил Рид. — Мне следовало смеяться со всей мочи.

Обед слегка оживился, когда подали отличное седло барашка, и достиг высшей точки с появлением пары тушёных альбатросов в пикантном соусе по рецепту Уилсона, в сопровождении благородного бургундского. Когда вино выпили, все вернулись в большую каюту на кофе, и Фокс, сидевший напротив Стивена, произнёс:
— Я наконец отыскал малайские тексты, о которых упоминал. Они написаны арабской вязью, краткие гласные, конечно, не отображаются, но Ахмед знаком с этими историями, и если он их вам прочтёт, смело отмечайте гласные. Я пошлю за ними, как только мы закончим игру.

Вскоре Филдинг ушел, прихватив с собой Рида, правда, второй бокал портвейна, который мальчишке опрометчиво налил Эдвардс, когда разливал очередной круг, успел возыметь действие. Лицо юноши побагровело, и он стал непривычно разговорчив. Установили карточный стол, и началась привычная игра в вист - Джек и Стивен против Фокса и Эдвардса.

Хотя они играли с низкими ставками, поскольку Эдвардс был беден, шла сложная, жесткая, решительная игра в вист, хотя и вполне дружелюбная, без злости и обид после поражения. В противном случае Эдвардс, безусловно сильнейший игрок, не уступил бы Фоксу, и Фокс не доминировал бы за столом. А поскольку Джек и Стивен робберы чаще выигрывали, чем проигрывали, оппоненты не могли сказать, что им делать. Однако в этот раз они не выиграли ни одного роббера. В первом была ничья, по одной партии у каждого, когда с мрачным видом зашел Филдинг и сказал:
- Позвольте мне переговорить с доктором, сэр!
Макмиллан, младший помощник Грэхэма, нуждался в помощи в лазарете, и Стивен тут же направился к нему.

Разумеется, он взял на себя обязанности Грэхэма - Макмиллан открыто заявил, что три месяца в море не сделали его готовым для такой ответственности. Хотя Стивен достаточно хорошо знал моряков, он удивился, когда узнал, насколько они ему признательны, и не только благодаря рассказам Киллика и Бондена о том, что он не просто хирург, а настоящий сертифицированный доктор, которого приглашали лечить герцога Кларенса, а место главного врача флота ему предложил сам лорд Кейт. И даже не из-за принятого им решения не брать плату за лекарства от венерических болезней (которую он считал необоснованной и отпугивающей людей от посещения врача на ранних стадиях, когда болезнь легче поддается лечению). Его согласие работать безвозмездно и профессиональное отношение к содержанию лазарета и уходу за пациентами - вот что больше всего восхищало моряков.

Конечно, ему досталась каюта бывшего хирурга, которая оказалась очень удобной для хранения образцов и для отдыха ночью, когда капитан громко храпел. Но это ни в коей мере не повлияло, матросы были трогательно ему благодарны.

В каюту пришло сообщение. Доктор Мэтьюрин приносит свои извинения, но не может вернуться. Он вынужден провести операцию. И если мистер Эдвардс хочет присутствовать при ампутации, то ему стоит поспешить, желательно прихватив с собой старый сюртук.

Эдвардс извинился и поспешил. Джек и посланник же остались, бессвязно беседуя об общих знакомых, Королевском обществе, стрельбе из орудий, вероятности плохой погоды и о том, что личные запасы кончатся еще до Батавии. Расстались они в конце первой собачьей вахты (общий сбор отменили ради капитанского пира).

Между Фоксом и Обри сложились любопытные отношения. Их общение не могло в столь ограниченном пространстве оставаться официальным, не переходя грань абсурда (и явной неприязни) - единственным местом для прогулок был квартердек длиной шестьдесят восемь футов и шириной тридцать два фута. Но радушными они так и не стали, застыв на стадии довольно близкого знакомства, строгой вежливости и мелких любезностей, которой они достигли где-то после двух первых недель.

Радушными они не стали и на тридцать седьмом градусе южной широты, несмотря на ежедневную суету боевой тревоги во время общего сбора, несмотря на орудийную стрельбу, заметно интересовавшую посланника, и несмотря на более-менее регулярные еженедельные приглашения на обед, немалое количество виста и бэкгэммона и несколько партий в шахматы. Не намечалось прогресса, и когда "Диана" достигла 42°15' ю.ш. и 8°35' в.д. после недели неожиданно мягкого брамсельного и даже бом-брамсельного ветра.

Утро было ясным, но когда Стивен поднялся на палубу после обхода лазарета, он заметил, что Джек, Филдинг, штурман и Дик Ричардсон понимающе смотрят на небо.

- А вот и вы, доктор, - поприветствовал Стивена Джек. - Как ваш пациент?

У Стивена было несколько пациентов. Двое - с сифилитической гуммой, доживающие последние дни, и несколько серьезных случаев легочных болезней, но он знал: для моряков что-то значат лишь ампутации.
- Он поправляется довольно неплохо, спасибо. Пребывает в большем душевном и телесном комфорте, нежели я ожидал.

- Искренне рад, потому что, думается, всем вашим пациентам предстоит отправиться в трюм. Поглядите вон на то облачко к весту от солнца.

- Я там вижу тусклое призматическое гало.

- Это ветровое гало.

"Если гало поутру

Моряку не по нутру"

- Кажется, вы не расстроились.

- Я в восхищении. Чем быстрее мы подхватим настоящие весты, тем больше я буду счастлив. Они уже и так странно запаздывают, но дуть скорее всего будут необычайно сильно, раз уж мы так далеко к югу. Хей, мистер Краун, - Джек повернулся к улыбающемуся у перемычки палубы боцману, - придется нам сворачивать работу.

Группа разделилась, и Филдинг попросил разрешения навестить Рейкса - матроса, которому Стивен ампутировал ногу.
- Сочувствую ему, - заметил лейтенант, когда они шли по нижней палубе.

- Естественно. Вы ведь оказались практически в одной лодке, если можно так сказать.

На самом деле их объединяла одинаковая травма - сломанные большая и малая берцовые кости, нанесенная одним и тем же инструментом - откатывающейся пушкой. Филдинг показывал неопытным морякам, как лучше управляться с орудием, и командир расчета слишком рано потянул вытяжной шнур. Рейкс же пострадал оттого, что передний трос, удерживающий орудие, порвался, и пушку бросило вбок. В его случае перелом оказался сложным, после нескольких многообещающих дней все-таки началась гангрена, распространявшаяся с пугающей скоростью. Ногу пришлось ампутировать ради спасения жизни. Филдинг же вполне поправился.

Джек уже обсудил все необходимое с боцманом и парусным мастером, так что успели приготовить двойные лось-штаги, легкие перлини для стеньг и бакштаги вместе с большим количеством штормовых парусов. Казначей, мистер Блай, и его стюард уже рассортировали и приготовили к выдаче в вещевой кладовой "магеллановки" [18].

Стивен уже давно договорился об организации вспомогательного лазарета на кормовой площадке нижней палубы, частично заняв кокпит, а частично - капитанскую кладовую; при том волнении, которое ожидалось в высоких широтах, эти части корабля с меньшей вероятностью заливает. Свежего воздуха не так-то много, и между тропиками такое место для лазарета непригодно, но к югу от сороковой параллели простейший виндзель направит вниз столько воздуха, сколько может пожелать даже астматик. Мэтьюрин, Макмиллан и их санитар Уильям Лоу навели последние штрихи утром, а потом начали переводить пациентов - товарищи крайне заботливо спускали их вниз на койках.

После этого доктор пообедал в кают-компании, как обычно - не как гость, но по праву. Большинство людей здесь ему нравилось. Пятнистый Дик Ричардсон - старый друг, а Филдинг - исключительно приятный собеседник. После того, как кают-компания справилась с определенной застенчивостью капитанского гостя, обнаружилось, что он отлично вписывается. Так получилось, что Мэтьюрин единственный из них бывал так далеко к югу - остальные служили в Вест-Индии, на Балтике, на Средиземном море и даже на Африканской станции, но ни разу не бывали южнее мыса Доброй Надежды. Так что большую часть обеда доктор отвечал на вопросы и описывал величественные моря пятидесятых широт, где величественные гребни волн отстоят друг от друга на четверть и даже на полмили.

- Какой высоты они могут достигать?

- Не могу сказать в саженях или футах, но очень высокие. Достаточно высокие, чтобы скрыть линейный корабль. Мы штилевали между ними. Но когда ветер дул еще сильнее обычного, их вершины начинали завихряться на гребне, иногда обрушиваясь вниз белым водопадом, иногда заставляя всю огромную массу разрушаться в полном беспорядке взволнованной воды, разбивая следующие за ними волны. Как я понимаю, именно тогда нас подстерегала величайшая опасность быть залитыми с кормы или потерять управление.

- Боже мой! - воскликнул казначей. - Должно быть, это исключительно некомфортная ситуация, доктор.

- Так оно и есть. Но еще большая опасность - наткнуться на ледяную гору. В этих водах они огромные, обширные за пределами воображения. Видимая часть нависает высоко, а подводная далеко простирается по обе стороны, столь же опасная, как и любой риф. Темной ночью они невидимы, а даже если бы и нет, то при таком сверхъестественно сильном ветре нельзя рулить как хочется.

- Но разумеется, сэр, - поинтересовался офицер морской пехоты Уэлби, - они должны быть чрезвычайно редкими в этих судоходных краях?

- Наоборот, сэр. Мы проходили мимо десятков, некоторые из них частично были окрашены утонченным аквамариново-синим, об их бока бил прибой, отламывая высокие горы. Один такой, примерно полмили в ширину, нас частично сломал, едва не потопил и практически вывел из строя, оторвав руль. Было это на "Леопарде", пятидесятипушечном корабле.

После обеда Стивена дважды звали на палубу - один раз посмотреть на стаю косаток, а второй раз - на ошеломляющую перемену моря, из мутного, неразличимого, серовато-зеленого ставшего гладким как стекло и приобретшим такой аквамариновый оттенок, который как раз вспомнился при рассказе о "Леопарде" и айсберге. Остальную часть дня он провел в каюте, говоря на малайском с Ахмедом или слушая, как тот читает отрывки текста Фокса. Ахмед - мягкий, добродушный, веселый молодой человек - оказался отличным слугой, но для учителя был слишком почтительным. Он никогда не поправлял ошибки Стивена, всегда соглашался с его расстановкой ударений и проходил через невероятные муки в попытках понять, что ему говорят. К счастью, Стивен обладал даром лингвиста, хорошим слухом и цепкой памятью. Ахмеду после первых нескольких недель редко приходилось демонстрировать чудеса смекалки, чтобы понять доктора, и теперь они общались довольно легко.

Общий сбор, что необычно, вечером не играли. Осмотрев пациентов во вторую собачью вахту, Стивен решил, что можно прогуляться на квартердек и, быть может, пообщаться со штурманом Уорреном, хорошо осведомленным и интересным человеком. Но едва он поставил ногу на трап, поднимающийся из орлопа, его осветила вспышка молнии такой силы, столь яркая, что ее отражение сверкнуло сквозь люки по темным палубам, затмив фонари в лазарете. Сразу же последовал невероятно громкий и долгий удар грома, раздавшийся будто на грот-марсе. Пока Стивен добрался до переборки кают-компании, он уже слышал потоки воды - ливень экстраординарной силы.

- Пойдемте, посмотрите, сэр, - ликующе крикнул Рид, сбавив шаг при виде доктора. - За все мое время в море ничего подобного не видел, да и штурман тоже. Пойдемте, достану вам штормовку.

Большинство слов Рида заглушил гром, но он погнал Стивена по трапу на шканцы, дал ему шинель с капюшоном и провел в полную темноту, заполненную неистовствующей водой, темноту столь плотную, что не разглядеть даже фальшборта - ничего, кроме тусклого оранжевого свечения нактоуза. Но мгновением спустя горизонт вокруг корабля осветила молния такой силы, что ясно стало видно все - паруса, такелаж, людей и их выражения - весь корабль, несмотря на дождь. Стивен почувствовал, что Рид тащит его за рукав, и разглядел восторженное лицо, что-то говорившее, но непрерывный грохот грома заглушил все слова.

Джек стоял у наветренного поручня вместе с Филдингом и позвал Стивена через палубу. Даже его могучий голос на ближнем расстоянии до некоторой степени заглушался, но все же "громче ночи Гая Фокса" прорвалось. Легко различалась и его улыбка, странно нарезанная прерывистыми вспышками, так что казалось, будто он ухмыляется. Они какое-то время стояли на палубе, пока вокруг, гремя и сверкая, разворачивалось колоссальное зрелище. Потом Джек заметил:
- Ты по лодыжки в воде, да еще и в тапочках. Давай, отбуксирую тебя вниз.

- Господи, Джек, - восхищался Стивен, пока с него в каюте стекала вода, а Ахмед стаскивал чулки, - это наверняка весьма похоже на эскадренное сражение.

- Очень похоже, только дыма нет, - согласился Джек. - Теперь послушай, я буду ходить туда-сюда до утра, буду будить тебя светом, потому что все еще вполне может ухудшиться, так что лучше бы тебе спать внизу. Ахмед, убедись, что койку доктора проветрили и что он ляжет в постель с совершенно сухими ногами.

"Ночь Гая Фокса" словно послужила воротами из одного региона в совершенно другой. Утром "Диана" мчалась на ост-зюйд-ост на двенадцати узлах сквозь беспокойное взъерошенное море, пенистое на поверхности. Под пеной, правда, просматривались длинные, продолжительные, умеренные волны. Море очень холодное, и ветер тоже кусал морозом. В штормовом ветре с веста было достаточно норда, чтобы накренить корабль градусов на двадцать пять.

На борт попадало приличное количество воды в виде брызг и случайных волн, но явно недостаточно, чтобы загасить огонь на камбузе или аппетит офицера и мичмана утренней вахты, Эллиота и Грина, завтракавших с капитаном. Не самые любимые офицеры Джека, но им тяжко пришлось с четырех утра, когда они приняли корабль, и в любом случае фаворитизма быть не должно. Может, он не столь радушно встретил этих двоих, как Ричардсона и Рида, но все же потчевал их кашей, яйцами от своих двенадцати достойных кур, слегка заплесневелым беконом, тостами из ирландского содового хлеба (великолепное нововведение Стивена) и мармеладом из Эшгроу. А кофейники так и вообще следовали один за другим.

Стивен наблюдал за ними, изможденными вахтой, и снова ему подумалось, что не столько чудовищно несправедливый рост подходного налога виновен в угасании подобного развлечения, но скорее скука и тягость его для хозяина. По флотской традиции Эллиот не мог выбирать тему разговора. Как хорошо воспитанный человек, он прилагал немалые усилия, дабы отвечать капитану, но в беседе он был не более талантлив, чем в морском деле. Грин, с другой стороны, прерывал равномерное поглощение пищи лишь краткими "Да, сэр" или "Нет, сэр".

— А теперь ты непременно приляжешь отдохнуть, друг мой, — сказал Стивен, когда они удалились. — Ты выглядишь разбитым.

— Конечно, совсем скоро, — ответил Джек. — Но сначала нужно считать кое-какие показания для Гумбольта. Я пока не пропустил ни дня, и начинать не хотелось бы. Может, я хотя бы спущусь вниз и сообщу тебе показатели температур. А проверить солёность мы можем и позже. Эй, Киллик. Позови моего секретаря.

Элайжа Бутчер уже ждал вызова и явился наготове — укутанный до ушей, с чернильницей в петлице, журналом для записей под мышкой, гигрометром, цианографом и с полным карманом разных термометров в чехлах. Сверкающие чёрные глазки и сияющий красный нос выражали готовность к бою.

— Доброго вам утра, мистер Бутчер, — поднялся навстречу Джек. — Ну, давайте приступим к делу.

Спускаться вниз Джек не стал. Он отправил Бутчера к доктору Мэтьюрину - показать значения температуры на поверхности, в десяти и пятидесяти саженях, наряду с гидрометрическими результатами замеров, а так же с сообщением о том, что капитан Обри был вынужден остаться на палубе.

Стивен этого и ожидал - он очень хорошо знал, что именно такое плавание Джек любил превыше всего. Но не представлял, насколько сильно капитана "Дианы" поглотит эта задача.

Джек до того ни разу не выжимал из нее все возможное. Пассаты оказались мягкими, точными, приятными и устойчивыми, но скорее слабыми. Они едва позволяли превысить скорость в десять узлов даже с бом-брам-лиселями и ветре на три румба в бакштаг ("Диане" такой больше всего нравился). Теперь Джек искренне хотел мчаться на ост так быстро, как только мог заставить лететь корабль. С дорогим "Сюрпризом" он точно знал, какой набор парусов позволит набрать на этих широтах пятнадцать узлов без напряжения, но слабо представлял, что подойдет "Диане". При ветре такой силы разные корабли вели себя совершенно различно на большой скорости. Некоторые зарываются носом в зеленые воды, которые потом рвет корма. Некоторые погружают в море корму даже при попутном ветре, и это еще хуже. Некоторые оказываются неуклюжими, некоторые сами выходят на ветер, некоторые плохо слушаются руля и даже теряют управление под той самой комбинацией парусов, под которой другие летят вперед.

По мере того, как "Диана" продвигалась все южнее и южнее под все более сильными ветрами, сквозь исполинские волны, достигнув сорока пяти градусов и потом идя строго на восток, Джек принялся изучать ее истинную натуру и то, что она может показать на пределе возможностей. Это требовало частой смены парусов, очень точного дифферентования, крайне точных астрономических наблюдений и пристального внимания к парусам и такелажу. Но когда наилучшее сочетание все-таки определилось (оно, разумеется, отличалось в зависимости от силы норда или зюйда в великих вестах, но все же это вариации на одну тему), началась череда великолепных дней, когда корабль проходил три сотни миль и более от полудня до полудня. Джек редко уходил с палубы, спускаясь в каюту только лишь поесть или вздремнуть в кресле.

Выдающийся прогресс - градусы долготы пролетали один за другим, но для всех, кроме убежденных моряков, удовольствие было исключительно интеллектуальным. Стояла южная зима с низким, серым небом, короткими днями, кусаче-холодным воздухом, наполненным дождем или крупой пополам с морской пеной или брызгами. Палуба постоянно была залита. Больше не вызывали уборщиков - не было пыли. Такелаж не нужно было подтягивать, так что замерзшие ютовые могли спокойно сбиваться в кучку за рострами.

Стивен время от времени поднимался на палубу, когда ни дождь, ни брызги не слишком мешали наблюдать за сопровождавшими корабль альбатросами, иногда держащимися рядом по несколько дней. Большинство из них - линнеевские Diomedea exulans, самые любимые Стивеном морские птицы, огромные странствующие альбатросы - грандиозные создания с размахом крыльев в двенадцать футов и даже больше, старые самцы белоснежные с черными кромками крыльев. Но были и другие птицы, которых он не мог точно опознать. Моряки прозвали их "дурными чайками" [19].

- Совершенно недостаточно внимания уделяется альбатросам, - рассказал он Фоксу, пришедшему получить консультацию по поводу болей, а точнее общего дискомфорта в нижней части живота, запора, беспокойных ночей.

- Пищеварительной системе тоже, - ответил Фокс. - Если человек - это мыслящий тростник, то он также и тростник, который поглощает и испражняется. Если эти функции нарушены, то и первая тоже. Гуманность исчезает, остается одно варварство.

- Эти пилюли, с благословления Господня, призовут ваш кишечник к порядку, вместе с прописанной мной диетой. Но признайте, что весьма эксцентрично проводить различия между пеночкой-теньковкой и ее родичами, считать перья на крыльях, замерять клювы, и при этом пренебрегать альбатросами, этими величайшими в мире парящими птицами.

- Это не те же пилюли, что раньше? - поинтересовался Фокс.

- Нет, - с чистой совестью заверил его Стивен. В этот раз толченый уголь он покрасил в розовый безвредной кошенипью.

Фокс прибегал к его консультациям довольно часто в последнее время, и по целом ряду болезней. Стивену скоро стало ясно, что его беда в одиночестве. Посланник, вне сомнения, способный человек - его рассказы о малайских раджах и султанах, их запутанных линиях наследования, их связях, междоусобицах, альянсах, былой истории и нынешней политике полностью доказывали это, даже без учета основательных знаний раннего буддизма или нынешних магометанских законов. Но характер у него был сильный, доминирующий. Он так подавил своего сдержанного, застенчивого секретаря во всем, кроме виста, что молодой человек больше не мог быть ему компаньоном.

Может, Фокс и хотел бы завести знакомства и даже сблизиться с окружающими, но при этом не желал, чтобы его понимали и был необычайно замкнут. Опять-таки в его манерах проскакивали намеки на снисходительность, некое убеждение в высшем знании, статусе или природных чертах, которое не позволяло Джеку и Стивену с большим удовольствием пребывать в его обществе.

У Стивена сложилось впечатление, что Фокс считает свою миссию чрезвычайно важной (в чем он, возможно, прав), и что успешное ее завершение, возвращение домой с договором удовлетворит его амбиции и чувство собственного достоинства до предела возможного. Но Стивен также чувствовал, что Фоксу гораздо больше польстила должность посланника, ее внешняя сторона, чем стоило бы ожидать от человека его способностей. Он никогда не приглашал на обед офицеров, хотя их ему и представили. А если на квартердеке он задавал вопрос касательно корабля или орудийной стрельбы, то объяснения выслушивал с улыбкой и кивком головы, будто бы сообщающим: хотя он и не знал этих вещей, незнание ничуть не уменьшает его достоинства, это всего лишь технические детали, honnête homme [20] знать необязательно.

Все равно в этих обстоятельствах ни у Джека, ни у Стивена не было лишнего времени для общения. Джека полностью поглотило управление кораблем. Стивен, помимо консервации, классификации и описания образцов с Тристан-да-Кунья (богатый урожай чрезвычайно активной деятельности при жестокой нехватке времени в нижних частях этого неизученного наукой острова, на котором обитает ряд неописанных скрытноцветных, может быть, и несколько цветущих растений, хотя для них не сезон, приличное количество жуков и других насекомых, пауки и как минимум две примечательных птицы, вьюрок и дрозд) и помимо уроков малайского, должен был еще и присматривать за лазаретом.

Лазарет был полон - плавание на восток в сороковых всегда опасное занятие, а особенно зимой, когда окоченелым рукам приходится хвататься за обледенелые снасти высоко над палубой. А внизу, несмотря на штормовые леера от носа до кормы, бурное море может ударить моряка об орудие, битенг, якорный шпиль и даже о кронштейн рынды. Вывихи и порывы связок, разрывы мышц, трещины в ребрах и еще одна сломанная нога следовали друг за другом вместе с ожогами от веревок, обычными ожогами (кока и его помощников швыряло на плиту камбуза). И конечно же, обморожения десятками. Почти на каждой вахте большинство матросов хромало.

Иногда погода все же улучшалась. Однажды утром, после дня и ночи такого шквала, что фрегат шел лишь под зарифленными грот-марселем и фока-стакселем, Стивен (практически не спавший до смены вахты в четыре утра), с запозданием принялся обходить своих пациентов после одинокого завтрака в кают-компании. Он как раз демонстрировал молодому Макмиллану эффективный метод наложения бандажа при грыже, и тут Сеймур передал наилучшие пожелания от капитана и приглашение доктору Мэтьюрину, когда у него появится свободное время, подняться на палубу. "Вам понадобится шинель с капюшоном, сэр, - добавил он. - Наверху прям-таки зябко".

Так оно и было, но изумление от яркой синевы, сияния солнца и наполненных светом парусов заглушили чувство холода.
- Вот и вы, доктор, - воскликнул Джек, одетый в старую монмутскую шерстяную шапку и шинель с капюшоном. - Доброго утра, и, клянусь, оно очень приятное. Хардинг, бегом в кормовую каюту и попроси у Ахмеда шерстяной шарф, чтобы доктор им голову закутал, а то останется без ушей.

- Господи, какое великолепие! - восхитился Стивен, озираясь вокруг.

- Не правда ли? Ветер в утреннюю вахту стал попутным, так что удалось поднять больше парусов. Как видишь, мы подняли грот-марсель, прямой фок и шпринтовый парус. Надеюсь, если ветер слегка стихнет, поставить еще фор-брамсель...

Объяснения продолжились, включая некоторые ценные замечания о беспорядочно подобранном фор-марса-рее, но Стивена поглотила попытка объединить в единое целое отдельные части этой восхитительной картины. В первую очередь - небо, высокое, чистое и такое темно-голубое, какого он раньше никогда не видел. Затем - море, не такое темное, наполненное светом, отражающее синеву неба, тени и паруса; море, простирающееся в неизмеримые дали, когда огромные волны поднимали фрегат ввысь, демонстрируя упорядоченный ряд огромных гребней, каждый в трех фарлонгах от предыдущего, бегущие на восток величественной ровной вереницей.

Когда они приближались к корме "Дианы", высокие мраморно-белые гребни достигали высоты бегин-рея, грозя катастрофой. Потом корма начинала постепенно подниматься, палуба наклонялась вперед, сила ветра возрастала, и гребень плавно проходил по бортам корабля. Через несколько секунд фрегат опускался в ложбину между волнами, в которой ничего не было видно, и паруса обвисали. Ко всему этому добавлялось солнце. Его долго не видели, да и сейчас не было видно за грот-марселем, но оно все же наполняло мир практически осязаемым светом. Он сверкал на крыльях альбатроса, спланировавшего по ветру так близко к поручням квартердека, что его почти можно было коснуться рукой.

- Это наш старый друг, - заметил Стивен, когда птица повернулась, накренившись градусов на девяносто и продемонстрировав прогал в маховых перьях правого крыла.

- Да, он присоединился к нам на заре. Боже, Стивен, какой восход!

- Соглашусь, и какое прекрасное место солнцу, чтобы восходить! Вокруг нас не меньше шести альбатросов и один гигантский буревестник. Не позвать ли нам мистера Фокса и его секретаря?

- Ох, я их уже приглашал, и они ненадолго поднялись на палубу. Но к сожалению, должен сообщить, что порыв ветра забросил волну на палубу. Их насквозь промочило, и они спустились вниз переодеться. Сомневаюсь, что снова их увидим.

Стивен заметил, что по квартердеку пробежала сдержанная улыбка. Не сдержался лишь один из юнг с ведром очеса и опилок (чтобы у рулевых руки не скользили на штурвале) - он громко заржал и улизнул. Мэтьюрин в очередной раз подумал, что посланник не снискал расположения экипажа "Дианы", несмотря на признанные добродетели. Он ни разу не жаловался на приготовления корабля к бою во время боевой тревоги, полные приготовления - Джек Обри входил в число немногих капитанов, требовавших убирать все переборки от носа до кормы, в результате чего его и Фокса каюты исчезали, а их содержимое спускали вниз. Посланник проявлял живой интерес к орудийной практике, радуясь удачным выстрелам с неподдельным энтузиазмом. Но традиционное моряцкое пренебрежение сухопутной крысой, презрение и даже неуважение все равно сохранились, а может, даже и усилились.

Было холодно, но к югу от мыса Горн бывало и холоднее. Солнце поднялось над грот-марселем, делясь ощутимым теплом вместе с сиянием, превратившим синеву неба и океана в постоянно обновляющееся чудо. Стивен наблюдал, как альбатросы без усилий планируют вдоль борта корабля, пересекают кильватерный след, иногда что-то подбирают с поверхности воды, проносятся по диагонали перед наступающей волной и несутся вперед на огромной скорости, останавливаясь в четверти мили впереди и поворачиваясь, чтобы начать сначала. Он оставался на квартердеке, зачарованный, иногда постукивая руками, иногда обмениваясь парой слов со штурманом, склянку за склянкой, пока деловитые перемещения и сбор всех юных джентльменов не возвестили, что солнце собирается пересечь зенит, и собравшиеся с квадрантами или секстантами собираются замерить его высоту над горизонтом.

Церемония следовала неизменным путем. Штурман Уоррен доложил о наступлении полудня и 46°39' ю.ш. вахтенному офицеру Ричардсону, тот сделал шаг в сторону кормы от фальшборта, снял шляпу и произнес:
- Полдень и сорок шесть градусов тридцать девять минут южной широты, если изволите, сэр.
Его волосы струились вперед по ветру.

- Отметьте полдень, мистер Ричардсон, - скомандовал Джек.

- Отметьте полдень, мистер Сеймур, - передал Ричардсон команду вахтенному помощнику.

- Пробить восемь склянок, - велел Сеймур рулевому старшине.
А тот повернулся к часовому у дверей кормовой каюты и приказал голосом, рассчитанным на штормовой ветер:
- Переворачивай часы и бей склянки.

Морской пехотинец перевернул получасовые песочные часы, которые втихомолку время от времени подталкивал локтем, чтобы заставить песчинки сыпаться быстрее и сократить время дежурства, после чего помчался вперед к кронштейну рынды, подгоняемый ветром. Он отбил четыре двойных удара, и Ричардсон наконец-то приказал боцману Крауну: "Свистать всех к обеду".

Вслед за этим из тишины, столь полной, какую только позволял вой ветра в такелаже, всеобщий вездесущий грохот волн и издаваемые корпусом корабля звуки, вырвался вой, какой издают разве что львы в Тауэре в предвкушении кормежки - громкие непристойные веселые вопли, топот ног в сторону жилой палубы, стук тарелок, бачков и кожаных кружек об подвесные столы и рев бачковых на камбузе в ожидании своей очереди.

Подобный бедлам был столь привычен Джеку Обри, что служил аперитивом, тем более что в самые ранние и голодные годы морской жизни он, как юный джентльмен, также обедал в это время. Желудок его слегка напомнил о себе, а рот наполнился слюной, но этим знакам был скомандован отбой криком впередсмотрящего, гуманно посаженного в набитую соломой бочку на марсе: "Эй, на палубе...". Остальные слова его потерялись, пока корабль не заслонило поднимающейся волной, и их тогда можно было отчетливо разобрать: "Ледяная гора на правом крамболе".

Джек позаимствовал подзорную трубу у Ричардсона. Пока корабль поднялся на волне, он осматривал море на зюйд-осте, и когда "Диана" почти забралась на гребень, заметил айсберг, и довольно близко. Гораздо ближе, чем ожидал, и намного более крупный - очень высокая масса льда с двумя блестящими на солнце зелеными пиками, возвышающимися над прибоем, бившимся на поразительной высоте с западной стороны.

Он некоторое время его изучал, изменил курс, не желая сближаться с айсбергом ближе чем на милю, а потом передал подзорную трубу Стивену. Последний, пристально разглядывая ледяную гору три подъема на огромных волнах, скрепя сердце вернул подзорную трубу.
- Мне надо идти. Я обещал мистеру Макмиллану присоединиться к нему в полдень. Уже опоздал, а нам предстоит небольшое деликатное предприятие.

- Уверен, что ты преуспеешь. Но даже если и задержишься, надеюсь, что встретимся за обедом.

Единственным гостем в кормовой каюте оказался Ричардсон, и в его присутствии Джек не стеснялся говорить о корабле и его делах:
- Думаю, нам стоит убираться отсюда, как только мы хорошенько рассмотрим ледяную гору. Может, я и ошибаюсь, но кажется, это вовсе не старый лед. Он мог приплыть откуда-то из-за Кергулена, до которого не так далеко, и за ним может последовать множество других айсбергов. Мы уже далеко внутри их северного предела. Стивен, я уверен, что ты слышал дрейфующий лед.

- Не этот ли звук "рап, рап, рап"?

- Ага. Вот, снова.

- Заметил его в полдень и предположил, что это бондарь или плотник, или оба разом. Но потом мне пришло в голову, что они вряд ли будут работать в обед, если бы корабль не тонул, Господи упаси.

- Нет, это дрейфующий лед. К счастью, нам удалось установить ледовый кранец, да и льдины не слишком толстые. Но даже так обшивке придется несладко.

- Кергулен - это не тот же остров, который некоторые называют островм Отчаяния, сэр? - поинтересовался Ричардсон.

- Да, его так называют. Но это не наш остров Отчаяния - он меньше, дальше к зюйду и осту. А еще один есть где-то на пятидесяти восьми градусах южной широты, по левому борту, как выходишь из Магелланова пролива. Кажется, немало мест в то или иное время назвали в честь отчаяния. Хорошо же это характеризует моряцкую жизнь. Не то чтобы наш остров Отчаяния оказался таким плохим. Жаль, что ты не был с нами на "Леопарде", Дик. Мы славно повеселились, устанавливая новый руль. И там удалось провести несколько первоклассных астрономических наблюдений - наилучшее тройное измерение долготы по спутникам Юпитера, какое ты только можешь вообразить, каждое измерение совпадает с предыдущим, и с очень точным угловым расстоянием Луны от Ахернара.

— И ты был бы в восторге от морских слонов, морских леопардов, пингвинов, белых ржанок, синеглазых бакланов, буревестников, а более всего — от гнездовьев великолепных альбатросов. Они такие... — начал Стивен, однако его прервала смена блюд, подали пудинг, и он потерял нить.

— Боюсь, это последний пудинг на сале до самой Батавии, — мрачно сказал Джек. — Киллик говорит, в такую холодную погоду крысы становятся возмутительно наглыми. Так что давайте наслаждаться пудингом, пока можем — с чертовски затхлым столетним салом. - После первого куска он помолчал, а потом добавил: — Но вот что мне не нравится в этих ледяных айсбергах — кроме того, что они норовят потопить наш корабль — похоже, они становятся причиной или, по крайней мере, предшествуют штилю. Когда разбился бедный старый "Леопард", стоял туман, а ветер едва шевелил брамсели.

После обеда они снова вернулись на квартердек. Айсберг теперь стал гораздо ближе. Солнце ушло к западу, лучи отражались от множества ледяных граней, проявляя не только идеальный зелёный цвет, но и широкую прозрачную полосу светящегося аквамарина, который Стивен помнил ещё по несчастному "Леопарду". Выглядел айсберг прекрасно, и наблюдать его теперь стало гораздо удобнее, однако требовалось держаться на расстоянии — эта огромная масса нестабильна. Когда корабль и айсберг находятся на одной глубине и лёд всего в миле от носа фрегата, наблюдателю видна лишь одна из вершин, размером с собор со шпилем. Он скользит, наклоняется, падает, огромные куски срываются со склонов, чтобы соединиться с другими айсбергами поблизости, посылая вверх мощные струи морской воды.

Удобное положение для подзорной трубы Стивен нашёл только на шкафуте. А поскольку он стоял не на священном квартердеке, все его пациенты решили, что на этой нейтральной территории имеют право с ним поговорить, и Стивен нисколько не удивился, когда низкий голос с западным акцентом произнёс у самого уха:
— А, вот вы где, сэр. Он как раз на раковине, смотрите, мы зовём его "квакером".
Стивен взглянул — там, на ветру, старательно балансировал маленький и неприметный потрёпанный альбатрос Diomedea fuliginosa.
— Назвали "квакером", потому как одет он скромно.

— Вполне хорошее имя, Гримбл, — сказал Стивен. — А как вы зовёте вон того? — Он кивнул в сторону в сторону огромного буревестника.

— Некоторые зовут костолом, некоторые — приятель альбатроса, а чаще называют гусем матушки Кэри. Гусь, сэр, не цыплёнок. Цыплят можно десяток в карман засунуть. — Собеседник помолчал и заговорил потише. — Осмелюсь спросить, сэр, как там наш Артур?

Артура Гримбла, одного из больных с сифилитической гуммой, Стивен и Макмиллан оперировали, чтобы облегчить давление на мозг.
— Ближайшие несколько дней покажут, — ответил Стивен. — Сейчас он не страдает от боли и может поправиться. Но пусть его друзья не слишком надеются — это было последнее средство. И если он нас покинет, то без мучений.

— Нет, — говорил капитан Обри штурману в в нескольких шагах от них. — Боюсь, это невозможно.
Он жадно смотрел на куски льда, эту чистую свежую воду, плавающую неподалёку, местами в полумиле от острова.

— Не в этих волнах, сэр, — ответил Уоррен. — Но если ненадолго лечь в дрейф, волнение, пожалуй, будет умеренным. Прибой возле острова после обеда стал меньше на добрую треть.

Джек кивнул. Он смотрел на бегущие волны — высокие гребни больше не срывались, вода не летела в лицо.
— Мистер Беннет, — сказал он, — поднимитесь с подзорной трубой на топ мачты и скажите, что увидите. Не торопитесь, и доложите мне внизу. Доктор, не желаете присоединиться ко мне на кофе?

Они допивали уже по второй чашке, когда в дверь постучал Беннет.
— Прошу прощения за растрёпанный вид, сэр, — сказал он. — Я закрепил свою шляпу куском марлиня, но её сразу же сорвало — белый марлинь, кстати. Сначала я осмотрелся за кормой, и внимательно, но ничего не увидел до одного румба по правому крамболу — там гора льда, почти такого же размера, как эта, примерно в четырёх лигах от нас. Я подумал, дальше есть какие-то маленькие островки — судя по белой воде, но не мог быть ни в чём уверен, пока не обернулся почти на четверть к югу. Там, от траверза до раковины, их четыре, примерно на одном расстоянии, в трёх лигах.

- Спасибо, Беннет, - поблагодарил Джек. - Выпейте чашку кофе, чтобы согреться.
Когда он ушел, Джек посетовал:
- Увы, но так не пойдет. Надеялся еще на несколько дней прекрасного хода. Но так не пойдет. Хотя мы все еще слишком далеко к весту, придется убираться отсюда. Зачем я только заговорил о штиле - ветер устойчиво слабеет с тех пор, как я произнес эти слова.

- Возможно, твой противящийся разум уже воспринял приметы штиля, но отказывался их признавать. Как часто я уверял себя "Ха, уже полгода не простывал", только чтобы проснуться на следующий день с насморком и неспособным связно говорить.

- Клянусь, Стивен, ты - неиссякаемый источник радости и воодушевления. Истинный Иовов душитель, если такой вообще был [21]. Поскольку кофейник ты осушил, я поднимусь на палубу и сменю курс. По крайней мере, можно будет спустить риф-другой.

Через несколько минут Стивен услышал дудки и топот ног, крики "Заворачивай, заворачивай". Фрегат накренился, ветер дул с одного румба по раковине, неся корабль на норд-ост.

Немногие подвижные объекты в каюте накренились вправо. Стивен, вцепившись в подлокотники кресла, проворчал: "Он может говорить что угодно, но я убежден: корабль движется быстрее чем когда либо, вода прямо-таки ревет вдоль бортов".

На следующий день крен все же стал меньше, несмотря на славный набор парусов "Дианы" - даже установили брам-стеньги в надежде поднять еще больше. Он постепенно уменьшался, погруженные в воду доски обшивки выравнивались одна за одной. Ко тому дню, когда похоронили молодого Гримбла, крен едва ли был заметен вообще.

И все равно, ради своих находок с Тристана, Стивен продолжал спать внизу. В первый четверг после встречи со льдом он зашел в кают-компанию позавтракать.
- Доброе утро, джентльмены, - поздоровался он, занимая свое место. - Мистер Эллиот, не передадите ли мне кофейник? - Бросив взгляд на стол, он добавил: - Вижу, мы снова собираемся предстать во всем великолепии.
Его взгляд зацепился (и вряд ли бы не зацепился) за бизань-мачту.

На "Диане", как и почти на любом фрегате, она установлена на нижней палубе, по центру кают-компании. Стол монтировали вокруг нее. Но на "Диане" (уникальный случай на памяти Стивена) какая-то любящая французская рука обрамила мачту латунью от сверкающей поверхности стола до тимберсов, а потом украсила латунь первоклассным сусальным золотом. Обычно все это великолепие укрывали специальным чехлом, чтобы защитить от стюарда - очень глупого, упрямого и совершенно глухого старика, полировавшего все металлическое проволочной щеткой. Сияла она только по воскресеньям или на особенно важных пирах.

- Да, - ответил казначей. - Позавчера зарезали последнюю свинью и пригласили капитана на обед.

Стивен собирался было напомнить, что утром капитан провел похоронную службу. Но потом, поразмыслив о флотском отношении к смерти (в бою смертельно раненных обычно сбрасывали за борт), не стал. Вместо этого он заметил, что ход корабля стал чарующе плавным:
- Почти нет этих диких рывков, которые сопровождали нас много-много дней. И, если не ошибаюсь, почти никакого крена. Чашку можно поставить без особого беспокойства.

- Не больше пары досок обшивки, - согласился Филдинг. - Но, доктор, мы же вышли из сороковых, знаете ли.

Кают-компания оказалась, конечно же, права. Слишком часто Джек Обри присутствовал на подобных церемониях, чтобы его глубоко тронули похороны едва знакомого матроса. Но слова погребальной службы его все же как всегда растрогали: "Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи - утра, более, нежели стражи - утра" [22], как и искренне внимание, с которым команда им следовала, и скорбь друзей покойного. "Возлюбленный брат наш покидает нас, и мы предаем тело его пучине морской", - декламировал он низким мрачным голосом, а товарищи Артура Гримбла плавно спустили его за борт, зашитого в гамак и с четырьмя пушечными ядрами у ног.

Обри не слишком расстроился и наслаждался жареной свининой вместе с кают-компанией, но все же похороны достаточно приглушили его настроение, чтобы сдержанное веселье подобных обедов потребовало определенных усилий. Позже, произнеся положенные тосты и как положено поблагодарив, он прошел свои обычные для мягкой погоды три мили по наветренной стороне квартердека - двести сорок поворотов от носа до кормы. А погода действительно была мягкой - внезапно они оказались совершенно в ином мире, мире спокойного моря и ненадежных ветров. Плавание вышло неудачным. "Диана" едва достигла тридцать девятой параллели, прежде чем последние остатки ветра с веста сменились норд-остом, а тут еще столь несчастливое предзнаменование.

Более того, очень серьезные опасения вызывал остров Амстердам. Все карты соглашались, что он лежит на 37°47' южной широты, но по поводу долготы расходились больше чем на градус. Как назло, именно этот момент выбрали два его хронометра, чтобы перестать показывать одно и то же время. Пасмурное небо не позволяло наблюдать луну со дня встречи с айсбергом, и прокладывать курс приходилось исходя из вычисленной долготы, с помощью среднего времени двух хронометров.

Не слишком-то удовлетворительное занятие, и уж точно не рассчитанное на то, чтобы смягчить тревогу. Еще и ветер ухудшал ситуацию, заставляя "Диану" идти в крутой бейдвинд. Если идти курсами между галфвиндом и бакштагом, то она - хороший, честный мореходный корабль. Но в крутой бейдвинд она шла тяжело, медленно, любила сама выходить на ветер и не желала даже в лучших условиях идти круче, чем на шесть с половиной румбов к ветру.

- Наверное можно позволить пренебречь точной долготой, - поделился Джек со Стивеном вечером, - но меня до некоторой степени успокаивает то, что вершину острова видно за двадцать пять лиг. Впрочем, он не очень важен.

- Мне жаль, что ты его считаешь неважным, - огорчился Стивен.

- Имею в виду с точки зрения запасов воды. У нас их вполне достаточно, и даже если на тропике Козерога не будет обычных ливней, на сокращенном пайке нам придется сидеть не больше пары недель, считая, что зюйд-остовый пассат будет дуть хотя бы в половину обычной силы. Но если мы все же сможем пристать к острову, что ж - я буду очень рад отпустить тебя на берег на час-другой, пока шлюпки сделают несколько рейсов. Ты рассказывал, что там полно воды, не так ли?

- Совершенно точно. Перон, оставленный на этом острове, утопал в ней. По его признанию, добираться до пресной воды не очень удобно, но не думаю, что флотская изобретательность не справится с неудобствами. Мне не хватит слов, Джек, чтобы описать тебе ценность исключительно удаленного острова для натуралиста. Необитаемого плодородного вулканического острова, покрытого буйной растительностью. Без этих мерзких крыс, собак, кошек, коз, свиней, которых глупцы завозят, чтобы разрушить Эдем. Острова, не тронутого рукой человека - хотя Перон провел там некоторое время, он почти не покидал побережье.

- Ну, я мог бы пожелать более ясной погоды, но отправлю впередсмотрящими самых глазастых, а на ночь убавлю паруса. Почти не сомневаюсь, что увидим его в среду или четверг.

Увидели они остров в четверг. При первом свете дня они оказались в пяти милях от этого безошибочно узнаваемого пика - поразительно удачный подход к берегу после пяти тысяч миль в открытом море, даже не учитывая неточности карт и хронометра. Но, к несчастью, подошли они строго с подветренной стороны, и пронеслись мимо в темноте под умеренным вестовым ветром и мощным движущимся на ост течением, невзирая на марсели под всеми рифами и самых зорких впередсмотрящих.

- Мы ни за что к нему не подойдем, сэр - заверил штурман. - Он строго против ветра, и с таким течением можно хоть весь день лавировать и нисколько не приблизиться. Поклянусь под присягой, что даже на карте Компании остров находится минимум на градус дальше к весту, чем на самом деле.

- Вы запас воды перепроверили, мистер Уоррен? - поинтересовался Джек, опираясь на поручни и всматриваясь в далекую гору, столь ясно видимую, как это только возможно при слабеющем ветре.

- Да, сэр. Даже без тропического дождя, думаю, обойдемся без сильных ограничений, а кто проходил через тропик без потопа?

- Как я только об этом доктору сообщу - не знаю, - огорчился Джек. - Он так рассчитывал на этот остров.

- Бедный джентльмен, - покачал головой штурман. - Но скорость превыше всего. Может быть, все эти разные альбатросы послужат ему утешением. Никогда не видел столько их вместе. Тут и китовая птичка, и три разных буревестника.

- Стивен, - извинялся Джек, - мне очень жаль, но я провалился с твоим островом. Он лежит за кормой прямо против ветра. Лавировать назад с таким ветром и течением мы не можем, а если ляжем в дрейф, чтобы дождаться подходящего ветра, то потеряем несколько дней, которых терять не можем - нам надо подхватить зюйд-остовый пассат как можно скорее, если хотим достичь Пуло Прабанга на хвосте муссонов.

- Не огорчайся, друг мой. Мы сможем вернуться сюда удовольствия ради на "Сюрпризе", когда Бонапарту настучат по голове. А пока что посмотрю на птиц, про которых рассказывает штурман - не ожидал увидеть гигантского буревестника так далеко от мыса Доброй Надежды.

Впервые в этом полушарии "Диана" подняла бом-брамсели и направилась на норд-ост под полным набором стакселей, но все же вершина Амстердама с маленьким облачком над ней виднелась весь день.

Но поутру она пропала из виду, а позже днем исчезли и морские птицы. Джек, производя наблюдения для Гумбольдта, обнаружил столь необычную разницу температуры воды на поверхности и на десяти саженях, что дважды перепроверил наблюдения перед тем, как продиктовать их Бутчеру.

Новый мир. Как только они полностью вошли в него, вернулись все старые порядки. Корабельная рутина, нарушенная жесткой опасной гонкой на ост через шестьдесят градусов долготы, снова стала естественным образом жизни. Неизменная диета, уборка палуб еще затемно, частый клич "Уборщики!" днем, общий сбор по средам для назначения наказаний (выговор или лишение грога, до порки в этом плавании еще не дошло), ритуальная стирка одежды и протягивание бельевых веревок по понедельникам и пятницам, боевая тревога каждый будний день, иногда сопровождаемая стрельбами, общий смотр по воскресеньям, за которым иногда следовало чтение Дисциплинарного устава (если инспекция затягивалась), но чаще - церковная служба. Для тех, кто привык - относительно легкая жизнь, но в прямом и переносном смысле очень медленная. Корабль больше не мчался вперед с такой скоростью, что все готово было улететь за борт, с пенившимся вдоль бортов морем, низко гудя, будто орган, сквозь визг натянутого как струны арфы такелажа. Больше не разгонялся он до пятнадцати с лишним узлов, когда катушку лага буквально вырывало из рук юнги, больше не было чувства боевой дружбы, совместного восхищения и разделенной опасности.

Теперь нужно было починить или заменить все, что сломалось или истерлось, все покрасить и вычистить, но прежде всего - вести корабль на норд-ост под слабыми переменчивыми ветрами, очень капризными (стаксели и кливеры требовали постоянного внимания). Когда они все же достигли зоны зюйд-остовых пассатов, последние едва ли заслуживали свое имя с точки зрения силы или постоянства.

День за днем они медленно пересекали обширный, постоянно обновляющийся диск моря. Когда "Диана" на четырех узлах приближалась к тропику Козерога, и капитан Обри закончил службу словами "мир безграничный, аминь", он вполне мог говорить об этом плавании. Море, море и еще больше моря, ни начала, ни конца, как у всего земного шара.

Но это мягкое, будто бы вечное однообразие оставляло время для занятий, отложенных в сторону или заброшенных. Джек и Стивен вернулись к музыке, играя иногда даже во время ночной вахты. Малайский Стивена так усовершенствовался, что он видел сны на нем. И, как велел долг, Джек вернулся к улучшению навыков мичманов в навигации, тонкостях астрономии и математики, конечно же, морского дела. В этом и он, и ученики достигали неплохих успехов, чего нельзя было сказать об их слабых местах - общих знаниях и образованности.

Оценивая дневник юного Флеминга, Джек заметил:
- Что ж, написано довольно неплохо, но боюсь, ваш отец останется недоволен таким стилем.
Мистер Флеминг был выдающимся естествоиспытателем, членом Королевского общества, славившийся элегантностью своего слога.
- Например, я не уверен, что фраза "мы сотоварищи очистили мантыль-тали" верна с точки зрения грамматики. Но это мы пропустим... Что вам известно о последней американской войне?

- Немногое, сэр, кроме того, что к ней присоединились французы и испанцы, за что получили от нас по заслугам.

- Истинная правда. Знаете как она началась?

- Да, сэр. Дело было в чае, они решили не платить пошлины на него. Они назвали это "Нет размножению без совокупления" и выкинули его в бостонскую гавань.

Джек нахмурился, подумал и согласился:
- Ну что ж, в любом случае на море в тот раз они почти ничего не добились.
После этого он перешел к необходимым поправкам на магнитное наклонение и рефракцию, столь важные при наблюдениях Луны (с этими он был досконально знаком), но вечером, настраивая скрипку, поинтересовался:
- Стивен, какой лозунг был у американцев в 1775-м?

- Нет налогам без представительства.

- Ничего про совокупление?

- Абсолютно ничего. В то время американцы в своей массе выступали за совокупление.

- Он не мог быть "Нет размножению без совокупления"?

- Мой дорогой, это старинный девиз естествоиспытателей, восходит еще к Аристотелю, и вообще-то неверный. Только подумай, ведь гидра и ее родичи могут размножаться без каких-либо сексуальных действий. Левенгук уже давным-давно это доказал, но самые упертые повторяют этот клич, будто стая попугаев.

- Ну, к черту налоги в любом случае. Может, возьмемся за анданте?

Фокс также вернулся к прежнему образу жизни. Мор среди его оставшегося скота покончил со взаимными приглашениями на обед - он не принимал приглашения, на которые не мог ответить. Но они все же иногда играли в вист, а когда погода улучшилась и стала ясной, он дважды в день появлялся на квартердеке, прогуливаясь вместе со своим молчаливым компаньоном поутру и соревнуясь в стрельбе со Стивеном (теперь равным соперником) после обеда, особенно при спокойном море, когда бутылка могла уплыть далеко. Вернулся он и к частым медицинским консультациям.

В пятницу, например, после того как они прошли тропик Козерога без единой капли дождя, что бы ни говорил штурман (хотя пурпурно-черные облака виднелись далеко к весту и из них лились потоки воды), он послал чопорную записку, спрашивая, может ли снова воспользоваться благорасположением доктора Мэтьюрина после обеда. Стивен уже давно решил, что если они собираются поддерживать приемлемые отношения и сотрудничать в Пуло Прабанге, то в этих ограниченных условиях должны как можно реже видеть друг друга. Был он убежден и в том, что жалобы Фокса - всего лишь умственный голод и, на определенном уровне, сильная жажда общения - на берегу он очень компанейский или, по крайней мере, общительный человек. Но, размышлял Мэтьюрин, сидя под солнцем на станке кормовой карронады с книгой на колене, правила приличия не позволяют отказать в профессиональном совете.

И Джек Обри, и Фокс прогуливались перед обедом, Джек - на наветренной стороне квартердека, а Фокс и Эдвардс, в самом начале плавания выучившие святость флотских обычаев - на другой. Со своего места Стивен мог изучать обоих. В очередной раз ум его вернулся к вопросу прямоты - добродетели, очень высоко им ценимой в других (хотя временами его охватывали болезненные сомнения насчет его самого), и сейчас он размышлял именно о прямоте как о состоянии, о целостности. Джек казался ему удачным примером. Он был максимально лишен склонности к самокопанию, и за все годы Стивен ни разу не видел, чтобы Обри играл роль.

Фокс, с другой стороны, более-менее постоянно обитал на сцене, играя роль важной фигуры, внушительного человека, обладателя исключительных достоинств. Само собой, он до определенной степени таким и был, но редко оставлял это без внимания. Он жаждал признания. В его представлении не было ничего грубо очевидного или наигранного. Он никогда, если пользоваться выражением нижней палубы, не перетягивал узел. С точки зрения Стивена, его игра стала уже полностью бессознательной, но в длинном плавании она стала из-за своей непрерывности очевидной. Периодически реакция посланника на реальный или воображаемый недостаток уважения делали ее еще более явной. Фокс не искал популярности, хотя мог быть приятным собеседником если хотел, и ему нравилось, когда он нравится. Желал он превосходства и уважения вследствие превосходства. Для человека такого ума добивался он этого удивительно неумело. На многих, в первую очередь рядовых матросов "Дианы", это не производило впечатления.

Трубача на фрегате не было, но имелся морской пехотинец, славно и живо играющий на барабане. Сейчас, как только пробило четыре склянки, он отстучал "Сердце дуба", созывая офицеров на обед. Все, кто имел право спуститься вниз, поспешили в кают-компанию, оставив Джека почти в одиночестве - гостей он сегодня не приглашал. Он продолжил ходить туда-сюда, сложив руки за спиной, в глубоких раздумьях. В пять склянок (Джек обедал раньше большинства капитанов) он выбрался из грез, поймал взгляд Стивена и поинтересовался:
- Пошли в каюту? Там нас ждет последняя овца по кличке Агнес.

- Больше скота не осталось, - заметил он, когда Киллик унес прочь кости, а Ахмед сменил блюда. - Завтра останемся с корабельными припасами - солонина, да еще вымоченная за бортом, потому что надо сократить выдачу пресной воды. Не будем ее тратить ни на вымачивание мяса, ни на стирку, не будет и бачка с питьевой водой. Скажу об этом матросам, а чтобы их утешить - якобы случайно организую вечером танцы.

Когда друзья остались наедине с кофе, Стивен нарушил длинную задумчивую паузу вопросом:
- Ты помнишь, что я как-то сказал про Клонферта, что для него правдой было то, во что он мог заставить поверить окружающих?

Лорд Клонферт служил в эскадре, которую Джек во времена своего командорства возглавлял в ходе маврикийской кампании. Миссия на Маврикий оказалась для него фатальной. Клонферт отличался живым воображением, но в себя не верил. Джеку понадобилось несколько мгновений, чтобы его вспомнить.
- Да, думаю, помню.

- Я неудачно выразился. Имел я в виду следующее: если он мог убедить окружающих поверить его словам, то для него это утверждение приобретало определенную степень истины, отражение веры других в его истинность. Со временем и при регулярных повторах эта убежденность становилась уверенностью, неотличимой от обычной фактической истины, ну, или почти такой же прочной.

Сейчас что-то не так было с мистером Фоксом. Стивен не мог сказать, в чем дело, но состояние живота пациента не нравилось ему ни визуально, ни на ощупь. Поскольку Фокс был довольно полнокровным, Стивен решил пустить ему кровь и дать слабительное.
- Неделю я буду вам давать лекарство и держать на диете, в это время вы не должны покидать каюту. К счастью, у вас есть кормовой балкон и отдельная уборная под рукой. В конце этого периода я снова вас осмотрю, и думаю, что застоявшиеся телесные жидкости рассеются, а опухшая, хорошо прощупываемая печень уменьшится. А пока что я выпущу несколько унций вашей крови. Пожалуйста, попросите Али подержать таз.

Али держал таз, кровь лилась - пятнадцать унций. Стивена растрогало то, что ее поверхность рябили немые слезы молодого человека.

Первые несколько дней Фокс испытывал серьезный дискомфорт, и даже боли - корень ревеня, hiera picra [23] и хлористая ртуть работали со всей силы. Но переносил он это все стойко. Во время кратких посещений Стивен удивился при виде прямодушного простого Фокса, которого он знал только при стрельбе с кормовых поручней, захваченного наведением своего прекрасного оружия и наблюдающего за попаданием пули. Он не ворчал на слуг, к чему больные, особенно печеночные, весьма склонны. Но Стивен уже давно заметил его хорошее отношение к Али, Юсуфу и Ахмеду. Али, конечно, особый случай, но Стивену казалось, что малайский контекст тут более важен.

Среди всего прочего этот язык требовал очень четкого различения статусов. Имелась целая серия выражений, которую представители разных рангов использовали в отношении друг друга, и находящиеся на вершине иерархии должны были постоянно получать напоминания об этом. "Но даже помимо этого, - размышлял Стивен, - может, в Малайзии ему будет легче. Это, в конце концов, его родная земля".

Секретарь Эдвардс большую часть времени во время лечения Фокса оказался не занят, и приятно было наблюдать за тем, как он расцвел. Он гораздо ближе познакомился с офицерами, обычно обедая или ужиная в кают-компании (там его сочли ценным приобретением). Во время визита Стивена в каюту посланника слышно было, как он смеется на квартердеке. В конце недели Стивен осмотрел Фокса, признал его здоровым и разрешил получасовую прогулку на палубе, но предписал по-прежнему умеренную диету.
- Никакой говядины или баранины, - машинально рекомендовал он.

- Говядина или баранина? Благие небеса, да мне вряд ли удастся злоупотребить ими. Я бы питался одной кашкой, если бы Али не сберег несколько престарелых кур. Что будет, когда их не станет - не представляю.

- Корабельная солонина не такая уж невкусная, - заметил Стивен.

- Вряд ли это можно назвать человеческой едой, верно?

- Две сотни наших соплавателей живут на ней.

- Железные кишки пахарей, - улыбнулся Фокс. - Они, без сомнения, предпочтут ее икре.

Подобного рода замечания неизменно раздражали Стивена, революционера в юности, а превыше всего, когда касались нижней палубы. Достоинства рядовых моряков он знал лучше большинства людей. Мэтьюрин собирался дать резкий ответ, но подумал хорошенько и удержал язык за зубами.
- Удивлюсь, если это путешествие когда-нибудь подойдет к концу, - продолжил Фокс. - Вы знаете, где мы?

- Нет, не знаю. Но не удивлюсь, если мы окажемся где-то в сотне миль от суши. Последние несколько дней я наблюдаю увеличение числа глупышей, а во вторник с марса доложили о двух ост-индийцах, идущих с запада на восток. Как мне сказали, мы смогли ухватить хвост муссона, пусть и слабый.

- Как хорошо! Но все же, знаете, Мэтьюрин, после долгих часов лежания в каюте я пришел к выводу, что в этом одиночестве, бесконечном путешествии, бесконечном заключении, отдалении от общества, забот, активности есть что-то не столь неприятное... Если бы имелась перспектива подобающей еды, то я не был бы вовсе уверен, что желал бы завершения плавания. Многое можно сказать в пользу паузы в оживлении. - Он замолк, уставившись на переборку, а потом поинтересовался: - Интересно, знаете ли вы автора строк, которые я рискнул перевести?

Коль с ночи до прихода дня

Звонят колокола,

То сердце ноет у меня

За все мои дела [24].

По тону Фокса стало очевидно, что это прелюдия к исповеди, вызванной не крепкой дружбой или глубоким уважением, а одиночеством и желанием поговорить. Исходя из натуры стихов можно было вполне быть уверенным, что факты окажутся скабрезными, и Стивен не желал их выслушивать. Вернувшись к обществу, заботам и привычным условиям, Фокс безусловно пожалеет об откровенности. Он начнет обижаться на то, что Стивен обладает знаниями о его интимной жизни, а это сделает совместную работу в Пуло Прабанге гораздо сложнее. Сотрудничество и безразличие могут идти рука об руку, сотрудничество и обида - едва ли.
- Автор мне не знаком. Можете вспомнить оригинал?

- Боюсь, что нет.

- Античным оно быть не может - язычники, насколько мне известно из книг, никогда особо не предавались ненависти к себе или чувству вины по поводу сексуальной активности. Эти эмоции зарезервированы для христиан, с их исключительным чувством греха. Поскольку слова "За все мои дела" - явная отсылка к неблагим поступкам, приходится предположить их сексуальную природу. Вор не всегда ворует, а убийца не всегда убивает, но сексуальные инстинкты человека с ним все время, днем и ночью. И все же любопытно, как ненавидящий себя человек обычно преуспевает в сохранении самоуважения относительно окружающих, обычно принижая всех. Себя он мнит бесполезным существом, но остальные еще ничтожней.

Как мера против нежелательной конфиденциальности это сработало, но последние слова Стивен добавил в другом тоне, следуя собственным размышлениям, и они оказались слишком уж жестокими. Мэтьюрин с сожалением заметил, что ранил ими Фокса - он с натянутой улыбкой произнес "О, я вполне согласен" и пустился в крайне благопристойной манере благодарить доктора Мэтьюрина за его исключительную доброту в уходе за больным и за выдающиеся навыки в излечении столь неприятного недуга. Он сожалел о том, что оказался столь докучливым.

"Ну и где сейчас мое моральное превосходство? - спросил сам себя Стивен, направляясь по галфдеку к сходному трапу. - Тупость и непонятливость сработали бы гораздо лучше". Он уже собирался подняться, когда вниз пронесся мальчишка, прыгнул, чтобы обогнуть его, оступился и растянулся на палубе.

- Не ушиблись, мистер Рид? - поинтересовался Стивен, поднимая мичмана на ноги.

- Нет, сэр, спасибо. Прошу прощения за то, что свалился, но капитан послал меня сообщить вам, что мы заметили мыс Ява. Мыс Ява, разве это не здорово?

Глава шестая

И правда: через пару дней погружения в восточные обычаи, климат, пищу, языки, лица, выражения и формы вежливости Фокс стал другим человеком, гораздо более приятным.

Пока в Анжере "Диана" наполняла все свои бочки с водой кроме полудюжины в самом нижнем ряду, а еще принимала дрова, припасы, скот, арак и табак вместе с речной водой, чтобы наконец вымыть соль из загрубевшей и скрежещущей одежды, он отвез Джека и Стивена в Бейтензорг, загородную губернаторскую резиденцию, и представил губернатору Стэмфорду Раффлзу.

Фокс гордился Раффлзом, и понятно почему - губернатор оказался одновременно заслуженным и приятным человеком. Их мнение о Фоксе поменялось при виде того, как его здесь ценят. Раффлз сразу же пригласил их погостить, посетовал, что они неизбежно обречены на многолюдный обед, но пообещал ужин в домашней обстановке. Быть может, между двумя приемами пищи доктор Мэтьюрин захочет немного взглянуть на сад и на коллекции.
- Если я не ошибаюсь, сэр, то вы тот самый джентльмен, которому мы обязаны обнаружению Testudo aubreii. И, благие небеса, кажется, до меня дошло, что капитан вполне может быть крестным отцом этой великолепной рептилии. Какое счастье собрать двух таких известных людей под одной крышей одновременно. Оливия, дорогая...
Но прежде чем миссис Раффлз успела узнать о своем счастье, прибыли неотложные официальные послания, требовавшие внимания губернатора еще до обеда, поэтому гостей отвели в их комнаты.

Обед и впрямь оказался грандиозным. Гостей рассадили строго по старшинству - немногие присутствовавшие яванцы и малайцы относились к рангам еще внимательнее европейцев. Султан Суракарты сидел по правую руку от губернатора, затем - два генерал-майора, потом Джек - старший морской офицер из присутствующих. Гораздо дальше Стивен сидел между капитаном недавно прибывшего ост-индийца и гражданским служащим. Фокс разместился с другого конца, справа от губернатора. Соседи Стивена жадно обменивались новостями еще при входе. Теперь, когда они расселись, гражданский служащий справа от Стивена поделился:
- Я только что посоветовал моему кузену, чтобы он не беспокоился о новостях из Лондона. Такие вещи всегда преувеличиваются на расстоянии, не правда ли?

- Конечно, истину узнать тяжело, что вдали, что вблизи, - согласился Стивен. - Но о чем не стоит беспокоиться джентльмену? Кто-то сообщил, что Лондон снова сгорел или началась чума? Он, конечно же, должен был заметить все это перед отбытием, он сам бы принес эти новости.

- Что ж, сэр, - пояснил моряк, - люди говорят о крупных потерях на фондовой бирже. Государственные бумаги рухнули и разбились вдребезги, а банки разоряются направо и налево, особенно провинциальные. И все это после того, как я покинул лондонский Блэкуолл.

- Вам это может показаться странным, доктор, - объяснил служащий, - что мы можем узнавать новости до прихода "индийца". Но дело в том, что Компания иногда отправляет курьеров по суше. Они очень быстро пересекают арабскую пустыню и Персию. Последним новостям и трех месяцев нет. Но, как всегда, последние новости сильно искажены сплетнями. Сплетне надо, чтобы слушатели содрогались. Как только биржа немного падает, сплетники клянутся - рынок пробил дно. Но в разорении банков они находят еще большее наслаждение. Мне довелось услышать о падении всех крупных банкирских домов: "Куттс", "Драммондс", "Хоарс" - все и вся. Поверь мне, Хэмфри, это все пустое. Это я говорю как финансовый советник губернатора.

Когда они пили кофе в длинной, прохладной, тенистой гостиной, подошел Джек и вполголоса сообщил:
- Господи, Стивен, как же я надеюсь, что ты не последовал моему совету насчет денег. Я только что услышал две чертовски неприятных новости. Первая - насчет Сити и падения банков. Кажется, многие прекратили выплаты, а многие провинциальные банки разорились. В частности, упоминали Смитов. Вторая - французы уже достигли Пуло Прабанга. Они оказались первыми, невзирая на все наши усилия.

Прежде чем Стивен успел ответить, его сосед слева за обедом подошел попрощаться, но при виде Джека вспомнил об их знакомстве. Он был на борту одного из тех индийцев, в чьем обществе капитан Обри, командуя "Сюрпризом" еще в те давние годы, вступил в бой с французскими линейным кораблем и корветом и вынудил их отступить. Когда он закончил переигрывать битву, комната почти опустела, а губернатор позвал доктора Мэтьюрина:
- Редко кто смотрит на мои коллекции иначе как на выставку диковинок.

- Бэнкс бы пришел в восторг, вне всякого сомнения, - заверил Стивен, остановившись перед поразительной группой орхидей, росших на деревьях, трещинах в стенах, в корзинах или даже на земле. - Он гораздо в большей степени ботаник, нежели я. Он мне показывал несколько ваших зарисовок ванили...

- Вот то самое растение. Друг прислал мне из Мексики корень, надеюсь акклиматизировать его здесь. Вон та невзрачная зеленая штучка на подвесной полке.
Раффлз отломил кусок семянки и дал Стивену. Тот кивнул, понюхал и продолжил:
- ... в полном восхищении, но и с некоторым сожалением. Он так мало увидел, когда был здесь на "Эндеворе".

- Боюсь, он расстроился. Но даже если бы у него имелась возможность осмотреть остров, ему бы пришлось забраться очень далеко, чтобы получить истинное представление о местной флоре. В те дни здесь не имелось ничего, достойного называться ботаническим садом. Голландцы смотрели на остров коммерческим, а не философским взглядом.

- Разумеется, на ум приходит очень мало голландских натуралистов. За исключением, конечно, ван Бюрена - в том, что касается фауны.

- Конечно, а он - сам по себе целое созвездие. Как жаль, что он больше здесь не живет - мы были хорошими друзьями. Но вы без сомнений встретитесь с ним в Пуло Прабанге, куда, как я понимаю, планируете сопровождать Эдварда Фокса.

- Буду ждать с нетерпением. Но не ошибусь ли я, предположив, что он покинул Яву из-за британского завоевания острова?

- К счастью, ошибетесь. Мы замечательные друзья. Бонапарта он не любит, как и мы, да как и многие голландские чиновники, работающие сейчас с нами. Его отбытие было запланировано задолго до нашего здесь появления, в основном из-за миссис ван Бюрен - малайской дамы из тех краев. Но еще и ради орангутана и некоторых мелких гиббонов, которых там можно повстречать, а здесь - нет, не говоря уж о курообразных или нектарницах. Я, увы, в Пуло Прабанге ни разу не был, но, как я понимаю, он обладает всеми достоинствами Борнео без неудобств, причиняемых головорезами.

Когда они покончили с вольером для райских птиц (занятие не из быстрых), а Стивен выразил безоговорочную поддержку проекту Раффлза по созданию зоологического общества и зоосада в Лондоне, последний предложил:
- Едва ли подобное необходимо для человека с вашей репутацией, но если бы вы озаботились рекомендательным письмом к ван Бюрену, то не было бы ничего проще.

- Очень любезно. Но, поразмыслив, я склонен самостоятельно ему представиться. Если станет известно, что меня представил губернатор Явы, то мое прикрытие совершенно неофициального натуралиста, путешествующего со своим другом Обри, может пострадать. С другой стороны... я предполагаю, что вы знаете, на каких условиях я прикреплен к миссии Фокса?

- Да, сэр.

- Тогда, с другой стороны, я буду премного благодарен, если вы меня порекомендуете достойному местному предпринимателю, работающему с векселями и ведущему дела с коллегами в Пуло Прабанге.

- Не будете возражать против китайца? - уточнил Раффлз после краткого раздумья. - Они в здешних краях в основном и занимаются банковским делом - учитывают векселя и все такое.

- Ни за что в жизни. Я как раз и имел в виду китайца или парса. Слышал только хорошее об их кристальной честности.

- Лучшие из них утрут нос Компании. В Батавии у нас есть Шао Ян. Его интересы простираются до Молуккских островов и Пинанга, и у него есть некоторые обязательства передо мной. Выясню, есть ли у него партнер в Пуло Прабанге.

- При необходимости мне придется тратить значительные суммы, и удобнее будет получать их на месте, а не везти с собой. Но главная причина - я хочу с самого начала заявить о себе в Пуло Прабанге как о состоятельном человеке, не как об авантюристе при деньгах. Если я отправлюсь к Шао Яну с вашей рекомендацией, он примет меня с уважением. Это уважение передастся и его партнеру. Разумный банкир или торговец обычно способен предоставить ценную информацию. Но, очевидно, он не будет ей делиться с чужаком, пока за него не поручатся. Хотя я могу продемонстрировать крупные суммы в золоте и аккредитивах, они окажутся не столь эффективными, как ваше слово.

- Вы мне льстите, но не могу представить, в чем вы ошибаетесь. Попрошу его нанести мне визит завтра утром. Чем я еще могу помочь?

- Могут ли ваши люди дать мне список членов французской миссии?

- Боюсь, что нет, кроме Дюплесси и печально известной пары, но их имена вы и так уже знаете. Фрегат прибыл лишь несколько дней назад, и его уже убрали из гавани Прабанга - матросы слишком безобразничали на берегу. Но Дюплесси не получит аудиенцию у султана до новолуния - тот вместе с кузеном из Каванга отправился на охоту, надеясь добыть двурогого носорога.

- Тем лучше. А можно ли очень кратко охарактеризовать султана и его основных советников?

- Разумеется. Что до султана, то, конечно, Фокс о нем знает все: его яванские предки, жены, тещи, наложницы, приспешники. Но мой аппарат может дать какие-то новые сведения о его совете. Как же мои любимые гиббоны кричат и ревут! Вы колокол слышали?

- Кажется, да.

- Тогда нам наверное следует вернуться в дом. Моя жена хочет начать ужин с блюда, которое вас может изумить - суп из ласточкиных гнезд. Она настаивает, что его надо есть горячим. Но прежде чем мы уйдем, попробуйте рассмотреть большого гиббона слева от казуарины, пусть свет уже слабый. Это сиаманг. Эй, Фредерик!
Гиббон ответил мелодичным гуканьем, и губернатор поспешил в дом.

- Капитан Обри, пожалуйста, расскажите о вашем плавании, - попросил он с застывшей на полпути ложкой.

- Что ж, сэр, оно оказалось столь бедным на события, как только можно пожелать, пока мы не оказались в виду одного из островов архипелага Тристан, и тогда оно чуть было не стало гораздо более волнительным, чем нам хотелось бы. С веста шло сильное волнение, и когда мы дрейфовали у Инаксессибла, ветер стих до абсолютного штиля. Качало нас так, что паклю выдавливало, и хотя мы установили лось-штаги и затянули ванты... но я боюсь, сэр, что использую слишком много морских терминов.

- Вовсе нет, вовсе нет. Думаю, капитан, что в море я вышел задолго до вас.

- Правда, сэр? Простите, даже не предполагал.

- Да, - рассмеялся Раффлз. - Я родился на борту судна моего отца, вест-индийца, у берегов Ямайки.

Остаток вечера прошел в воспоминаниях о путешествиях, плаваниях в Индию и дальше, иногда - чрезвычайно быстрых, иногда - чрезвычайно медленных. Джек рассказал о том, как его друг Дюваль доставил в Бомбей новость о битве у Нила - через пустыню и Евфрат.

Шао Ян оказался высоким худощавым мужчиной в простой серой одежде, с виду скорее монах-аскет, чем торговец, но ситуацию он понял моментально. Говорили они по-английски, поскольку в юности он часто вел дела с представителями Компании в Кантоне, а также жил в Макао в ходе двух последних оккупаций города англичанами, и в Пинанге. После нескольких общих фраз дружеского характера Раффлз оставил их наедине, и по завершении положенного обмена любезностями Стивен объяснил:
- Когда я отправлюсь в Пуло Прабанг, мне, возможно, понадобится купить благорасположение некоторых влиятельных людей. Для этих целей у меня достаточно золота. Мне кажется, лучший способ произвести это - поместить его на депозит у вас и, естественно, за положенные комиссионные, взять с собой в Пуло Прабанг аккредитив к вашему партнеру, а потом получить деньги у него.

- Разумеется, - ответил Шао Ян. - Когда вы упомянули про достаточное количество средств, сколько вы приблизительно имели в виду?

- Сумма состоит из разных валют, весит она где-то три английских центнера.

- В таком случае прошу позволения заметить, что даже если оба моих партнера, а у меня их там два, выскребут остров начисто, то не предоставят вам и десятой части искомой суммы. Остров очень беден. Но, по-моему, и десятая часть, тактично предложенная, позволит вам приобрести все необходимое благорасположение.

- В данном случае возможно некоторое соперничество.

- Да, - признал Шао Ян. Он некоторое время смотрел под ноги, а потом продолжил: - Очень хорошо может сработать следующее: я дам вам аккредитив на сумму, которую, по моей оценке, мой партнер может предоставить, а также долговые расписки на различные суммы. Мои векселя принимаются от Пинанга до Макао.

- Благодарю вас, это прекрасно подойдет. И могу ли я попросить вас дать понять вашему партнеру, что мне хотелось бы сохранить все крупные операции в полной секретности? Обычный обмен денег может быть как публичным, так и нет. Но меня очень бы расстроило, если кто-то посчитает возможным выдоить из меня несколько тысяч.

Шао Ян кивнул, улыбнулся и предложил:
- У меня есть два партнера. Оба из Шаньдуна и оба осторожные. Но у Ли Ляня дом меньше, он не столь подозрителен. Наверное, мне стоит выписать ваш аккредитив на него.

Выпив с Шао Яном чаю и угостившись маленькими пирожными со множества подносов, Стивен начал искать Джек Обри, но к своему разочарованию обнаружил, что тот уже отправился в Анжер, дабы привести "Диану" в Батавию и не терять ни мгновения.

"Бедняга, - размышлял Стивен. - Это отвлечет его от пустых слухов". Со своей стороны, он был удовлетворен словами финансового эксперта и, проведя первую часть дня с яванским павлином Раффлза, оказавшегося гораздо изящнее индийской птицы, дружественного бинтуронга, в саду, где к нему присоединилась миссис Раффлз в фартуке и кожаных перчатках, и огромного гербария - прекрасное предполуденное время.

Ужин оказался куда менее приятным. Перед этим Фокс представил ему трех высокопоставленных чиновников, которым предстояло присоединиться к миссии. Практически карикатура на свой ранг: высокие, румяные, толстые, высокомерные, громогласные и с неиссякаемым запасом банальностей. Общение с ними оказалось такой невероятной скукой, что после Фокс признал:
- Прошу прощения, что вынудил вас это вытерпеть, но они - необходимый реквизит на данном этапе представления. Нам необходимо выступить как минимум наравне с французами. У них, кажется, есть три джентльмена помимо слуг и двух предателей, которые не аккредитованы при их миссии. А эти люди, которых мне одолжил губернатор, привыкли к миссиям такого рода. Они часами могут стоять без мучений в обшитых золотом мундирах, могут делать вид, что внимают речам, не исчезают по нужде, а на банкетах способны съесть все, начиная от человеческой плоти. Но признаю, что находиться в их обществе - тяжкое испытание.

- Vous l’avez voulu, Georges Dandin [25].

- Да. Но я смогу все это вынести и в пути, и на переговорах. Я вытерплю и гораздо большее ради успешного завершения начатого дела. Кроме того, - с легкой усмешкой добавил он, - губернатор сказал, что если я вернусь с договором, н упомянет об этом в рапорте, и это потянет на титул рыцаря, а то и баронета.
Какое-то время Стивен не мог понять, говорит ли Фокс серьезно, но когда после задумчивой паузы тот добавил: "Это так понравится моей матушке", сомнения разрешились.

"Диана" прибыла в Батавию с попутным ветром во время прилива после полудня, и Джек отослал официальное сообщение , надеясь отплыть уже в одиннадцать на следующее утро. Сеймуру выпало доставить сообщение вместе с запиской лично Стивену, умоляющей его побудить все заинтересованные лица проявить расторопность, показав личный пример, и намекнуть, что губернатор, возможно, хочет посетить корабль.
- И я должен сказать, сэр, он очень сожалеет, что вас не было на борту, когда мы проходили мимо острова Сянгань, потому что мы оказались в окружении тех ласточек, из чьих гнезд готовят суп.

- Это было бы замечательно, - сказал Раффлз, выслушав предложение, - Нет ничего в своем роде более прекрасного, чем военный корабль.

- И, увы, ничего более строго управляемого временем и склянками. Я так рад, что вы пришли. Ваше присутствие заставит и других оживиться, так сказать.

Пришлось и впрямь пошевелиться, хотелось этого кому-то или нет - Раффлз оказался точным, как хорошо отрегулированный хронометр. Процессия шлюпок, возглавляемых губернаторским катером, отправилась к "Диане" в пятнадцать минут десятого. Смотрелась она прекрасно, гораздо лучше, чем можно ожидать от корабля, с такой безумной скоростью принимающего припасы, воду и дрова. Но капитан и первый лейтенант точно знали, какой эффект оказывают строго выровненные реи и аккуратно свернутые паруса, а также сколько неприглядных мелочей можно спрятать под туго, без единой морщинки натянутыми коечными чехлами. В любом случае, дым салюта из тринадцати орудий может скрыть немалое количество недостатков, а от тех, что все же видны сквозь облака дыма, отвлечет внимание церемония приветствия.

Церемонию с рассвета отрепетировали три раза, и прошла она превосходно: катер пристал к борту, фалрепные в белых перчатках поспешили вниз с обернутыми сукном фалрепами, чтобы сделать подъем на борт практически дуракоустойчивым, боцман с помощниками залились свистками, сорок морских пехотинцев, красные как омары и вылизанные до последней пуговицы, взяли на караул с дружным синхронным стуком, а губернатор вместе с посланником поднялись на борт, где их поприветствовали капитан Обри и все его офицеры в лучших мундирах.

День выдался жарким и безоблачным. Поскольку кормовая каюта была разделена пополам, Джек приказал установить навес над дальней частью квартердека. Там гости и хозяева и расселись, попивая шербет или мадейру и общаясь или осматривая обширную гавань со множеством европейских судов, китайских джонок, малайских проа, бесчисленных лодок и каноэ, снующих туда-сюда. Тем временем по левому борту поднимались слуги и грузили дополнительный багаж. В пятнадцать минут одиннадцатого Раффлз попросил показать ему корабль. Он обошел его с Джеком и Филдингом, высказывая умные и благодарные замечания. Вернувшись на квартердек, он собрал своих подчиненных, попрощался с миссией, сердечно поблагодарил Джека за гостеприимство и спустился в катер. Снова последовала положенная церемония, снова прогремели орудия.

Джек с полным одобрением проследовал взглядом за катером. Как только он отошел на должную дистанцию, Ричардсон, вахтенный офицер, услышал приказ: "Снимаемся".

Пока боцман трубил "По местам стоять, с бочки сниматься!", фрегат вернулся к упорядоченной жизни. Он был пришвартован к бочке, давным-давно установленной для голландских боевых кораблей. Потребовалось совсем немного времени, чтобы отшвартоваться и расправить марсели под умеренным вестом. "Диана" осторожно проложила путь мимо торговых судов (иные из них оказались на диво тупыми), и когда пробило шесть склянок утренней вахты, вышла из гавани.

- Вот такие гости мне по-настоящему нравятся, - поделился Джек, присоединившись к Стивену в каюте. - Человек точно знает, когда приходить и когда уходить. Какая же это редкость. Разопьем бутылку "Латуа" за его здоровье.
Он снял тяжелый мундир с золотыми галунами и швырнул его на спинку кресла. "Диана" накренилась под тягой брамселей, и одеяние слетело на палубу. Киллик, выскочив будто из мышиной норы, ухватил его и унес, бормоча: "Швыряет, будто старые тряпки... лучшее глостерское сукно... снова чистить придется... пашешь тут, пашешь..."

- Ты выглядишь усталым, дружище.

- По правде говоря, - улыбнулся Джек, - так и есть. Принимать воду и дрова на максимальной скорости - утомительное занятие, особенно когда матросы рвутся в увольнительную, в кабаки после стольких месяцев в море. Десятерых мы потеряли - не было времени прочесывать все бордели и задние дворы складов. Но это позволит нам сдвинуть вперед койки, чтобы найти место для новых слуг - нелепого множества слуг. И потом, надеюсь, что мы можем рассчитывать на менее тревожное плавание. Мы следуем строго по маршруту ост-индийцев в Кантон, пока чуть к зюйду от экватора нам не придется свернуть на ост. Хотя местные воды опасные, у меня есть очень точные карты Маффита и его указания. А Маффит, знаешь ли, ходил этим маршрутом больше чем кто-нибудь еще на службе Компании. В моих глазах он лучший гидрограф, чем Хорсберг или даже Далримпл [26].

Джек Обри, однако, не учел в расчетах своих гостей. Три неизбежных бутафории, предназначенных придать миссии больший вес или хотя бы объем, звались Джонстоном, Крэббом и Лодером. Судья и два члена совета, они заняли текущие должности, пережив и пересидев всех претендентов. Когда "Диана" пробралась через скопление Тысячи островов и пересекла недоброй славы отмель Туланг, имея в запасе три сажени, Джонстон повстречал Стивена на галфдеке - один пришел, другой уходил. Стивену ни разу не попадался приятный судья. Те немногие, которых он встречал или видел в судах, оказались самовлюбленными болтунами, не соответствующими своим огромным полномочиям. Джонстон оказался особенно неудачным экземпляром. После нескольких бессодержательных фраз он произнес:

- Я тоже в восторге от музыки, никто так не любит мелодию, как я. Но я всегда утверждаю, что довольство - лучшее богатство, вы со мной согласны? И я отношусь к числу тех занятных людей, от которых нет никакого проку без хорошего сна ночью. Я уверен, что капитан не знает, насколько проницаемы стены каюты, я имею в виду для звука, но надеюсь, вы будете так добры, чтобы намекнуть ему, очень тонко и дипломатично намекнуть.

- По поводу того, что довольство - лучшее богатство, судья, позвольте отметить, что это противоречит мнениям всех достойных людей с древнейших времен. Подумайте о пирах в "Паралипоменоне", у Гомера и у Виргилия. Их готовили и на них пировали вовсе не дураки. Что же до остального, очевидно, вы не знаете - я гость капитана Обри. Иначе вы ни за что не предположили бы, что я могу намекать, как ему себя вести.

Джонстон побагровел от ярости и заверил, разворачиваясь:
- Тогда я сделаю это сам.

За обедом он этого не сделал, хотя очевидно собирался с духом, а друзья внимательно на него смотрели. Новости достигли Джека вечером, когда фрегат пробирался через пролив между островами Банка и Суматра, местами не доходивший и до десяти миль в ширину.

Ветер неудобный - то с одного берега, то с другого. Хотя зрелище лесов с каждой стороны, разделенных полосой небесно-синего моря, оказалось приятным для пассажиров (Стивен был почти уверен, что видел в подзорную трубу с грот-марса суматранского носорога), но постоянное лавирование, непрерывные крики лотового с русленя, иногда сообщавшего о глубине меньше пяти саженей, и вероятность наткнуться на не обозначенную на карте мель сделали этот фрагмент плавания непростым и занятым для моряков. Джеку пришлось сбегать в каюту, дабы свериться с предупреждениями в записках Маффита, и в это время он услышал, как Киллик в дальней каюте живописует Бондену "этих старых содомитов" и то, как они занудствуют насчет музыки.

Помимо окрика "Отставить!", он не обратил на это внимания, слишком озабоченный скалами, но информация засела в глубинах его сознания и всплыла оттуда после боевой тревоги, когда каюты уже снова собрали, а из орлопа подняли футляр со скрипкой.
- Киллик, сходи и узнай - удобно ли его превосходительству, если я ему нанесу визит.

Его превосходительству было удобно, и Джек сразу же отправился к нему.
- Дорогой мистер Фокс! Прошу прощения, я не представлял, что мы создаем столько шума.

- А? - изумился Фокс. - Ах, вы про музыку. Прошу вас, не беспокойтесь ни в малейшей степени. У меня действительно нет музыкального слуха, но я прекрасно справляюсь с помощью маленьких шариков воска. Сквозь них я слышу лишь что-то вроде неопределенного жужжания. Его я нахожу скорее приятным, чем нет, и усыпляющим.

- Не могу выразить своего облегчения. Но ваши спутники...

- Я искренне надеюсь, что они не создают шумиху, особенно после того как вы проявили столько терпения, размещая их и их припасы. Они с трудом понимают, как надо себя вести. Ни разу не путешествовали на военном корабле, лишь на судах Компании. Там-то они, конечно, важные персоны. Я пытаюсь держать их в узде, но они неспособны ничего понять. Один из них сегодня утром посылал за Мэтьюрином... Корабль что, остановился?

- Да. На ночь мы встали на якорь. Не рискну я идти проливом ночью, когда на борту Цезарь, ну, или его представитель, и все его сокровища.

Джек Обри редко делал комплименты, но искренняя благодарная реакция Фокса его по-настоящему порадовала, тем более что оказалась неожиданной. На деле он не рискнул бы идти через пролив в любых условиях. И без того неторопливое и беспокойное плавание еще больше осложняли сильные разнонаправленные течения. "Старые содомиты" оставались, тем не менее, полностью равнодушными ко всему этому - будто бы путешествовали в карете по накатанной дороге. Никто из них не рискнул напрямую приняться за Джека, но зато лишили всякой радости жизнь Филдинга.

На Флеминга пожаловались за то, что он не дал Лодеру поговорить со стоявшим у штурвала рулевым старшиной; ему ставили на вид, что ежедневный спуск багажа в трюм доставляет крайние неудобства, а последний раз футляр для карандашей и ценный веер Крэбба не вернули на должное место, он не меньше получаса их искал. А еще каждый вечер в проливе, когда корабль вставал на якорь, Джек давал матросам возможность петь и плясать на полубаке, чтобы расслабиться после напряженного дня - еще один повод для жалоб. Но чаще всего речь шла об их слугах, вынужденных ждать своей очереди на камбузе. К ним обращались с грубыми шутками, иногда даже с неприличными жестами и выражениями.

В любом случае, Джек оказался далеко вне их досягаемости. Он со штурманом большую часть дня проводили на фор-марсе с азимутальным компасом, подзорной трубой и мичманом в роли зажима для бумаг. Они заметили, нанесли на карту и обошли ряд опасных мест. Когда фрегат пересекал отмель, делавшую выход из пролива столь трудным, если не попасть в фарватер (они уже выходили в Южно-Китайское море), то обнаружили еще одну характерную для этих вод опасность. От наветренного острова, который Хорсберг назвал Кунгит, а Маффит - Фунгит, отчалили два крупных малайских проа. Они несли балансиры, и с ветром в галфвинд приближались очень быстро. Уже можно было разглядеть, что их длинные тонкие корпуса наполнены людьми в удивительно большом количестве, даже с учетом их намерений.

Их цель была совершенно очевидной: пиратство в здешних краях - это образ жизни. Хотя корабли размером с "Диану" редко становились их жертвой, но такое иногда случалось, и даже успешно.
- Мистер Ричардсон, - позвал Джек.

- Сэр? - последовал ответ.
- Приготовьтесь по моей команде выкатить орудия как можно быстрее. Матросам укрыться.

Проа разделились, одно зашло с левой раковины, другое - с правой. Приближались они осторожно, обезветривая паруса. Напряжение росло. Орудийные расчеты скорчились у пушек, по-кошачьи замерев. Но нет, ничего не случилось. Проа поколебались, решили, что это настоящий военный корабль, а не замаскированный купец, привелись к ветру и убрались прочь. Над орудийной палубой раздался всеобщий вздох, и все отложили гандшпуги.

По какой-то причине это приглушило на несколько дней жалобы "старых содомитов". Очень кстати - на экваторе "Диане" пришлось свернуть с курса "индийцев" и идти неизученными мелкими водами, пересекаемыми только проа да джонками с их ничтожной осадкой. Фрегат же с текущими запасами имел осадку в пятнадцать футов девять дюймов по корме. Быть может, они смутно представляли себе всю серьезность. В такой атмосфере брюзгливые слова могли нарваться на короткий ответ.

Но даже так Джек был рад избавиться от них в конце плавания, завершившегося просто прекрасно. После ночи движения под зарифленными марселями при едва заметном ветре вдоль параллели, с постоянно опускаемым лотом, рассвет открыл им идеальный выход к суше - большой, безошибочно узнаваемый вулканический остров прямо под ветром, и достаточно ветра, чтобы завести корабль в гавань.

Джек, тем не менее, ограничился зарифленными марселями. Он хотел заранее предупредить малайцев о своем прибытии, хотел дать кораблю и миссии достаточно времени на подготовку, а еще хотел позавтракать с комфортом.

Это он проделал вместе со Стивеном, Филдингом и юным Харпером. После они вернулись на переполненный квартердек - Фокс, его спутники и все офицеры уставились на значительно приблизившийся Пуло Прабанг. Взирали они в тишине - кроме дыхания ветра в снастях слышался только размеренный голос лотового: "Глубже двенадцати, глубже двенадцати, двенадцать с половиной". Зрелище, без сомнения, захватывающее.

Остров занимал почти все поле зрения, в основном темно-зеленый от лесов. Усеченный конус центрального вулкана взмывал ввысь чистой линией над уровнем деревьев. Виднелись внутри острова и другие вершины - пониже, не столь различимые, возможно, более древние. Но различить их можно было лишь при внимательном осмотре. А вот кратеры, к которым они приближались - кратер на фоне неба и кратер на уровне моря - невозможно было сознательно с чем-то спутать или не заметить.

Второй кратер оказался практически идеальным кругом около мили в диаметре. Его склон возвышался на десять, а то и двадцать футов над поверхностью воды. Тут и там виднелись пальмы, но в остальном кольцо оставалось непрерывным за исключением одного места, прогала, в который направлялся корабль. Конечно, со стороны суши стену скрыло долгое, медленное накопление земли и ила дельтой реки, на которой и построили город.

На одном из рогов этой огромной стены стоял форт - древний, наверное португальский, и очевидно заброшенный. Джек навел на него подзорную трубу, разглядел поросшие травой пустые амбразуры и перевел взгляд на дальнюю сторону, где над домами возвышалось что-то вроде замка, господствуя над подходами к берегу. Берег этот был усеян судами различного вида и чем-то напомнил Шелмерстон. Хотя песок был черным, вместо мачт у судов - бамбуковые треноги, а паруса из циновок, но, видимо, объединял их определенный дух пиратства.

- По отметке десять!

Море становилось все мельче и мельче. По мягким прибойным волнам с внешней стороны стены было ясно, что начался прилив. Джек оценил остальную часть гавани - некоторое оживление среди рыбацких лодок, один большой проа кренгуют - и город - мечеть, еще мечеть, несколько домов на сваях вдоль реки, массивная бесформенная штука - должно быть, дворец султана.

- Глубже девяти. Девять с половиной. Глубже девяти!

Дома среди больших садов или огороженных территорий вокруг города. Зеленые поля позади, некоторые ярко-зеленые - без сомнения, рисовые чеки. Вся равнинная земля возделана, позади возвышаются леса.

Он сфокусировал подзорную трубу на входе в гавань - сто ярдов ширины, кивнул, бросил взгляд на готовые к спуску шлюпки, на лучший якорь, готовый к отдаче, на мистера Уайта у орудий и, повернувшись к штурману, приказал:
- Середина пролива, мистер Уоррен, и приводимся к ветру на восьми саженях или зайдя внутрь на кабельтов, смотря что случится раньше.

Произошло это почти одновременно. "Диана" привелась к ветру, отдала якорь, подняла флаг и начала салютовать. Обычно в незнакомом порту на незнакомом острове Джек бы отправил кого-нибудь на берег - убедиться, что салют вернут выстрел за выстрел. Королевский флот придавал очень большое значение должным приветствиям. Но Фокс заверил, что султан и его люди обладают огромным запасом хороших манер и ни за что не дадут себя упрекнуть в недостатке формальной вежливости. Все равно должный ответ, с выдержанными интервалами и должным числом выстрелов, принес облегчение. Равно как и то, что отвечавшие орудия оказались едва ли крупнее вертлюжных пушек. В случае разногласий не слишком-то приятно окажется стоять на якоре в пределах досягаемости батареи восемнадцатифунтовок.

Вместе с последним выстрелом от берега отчалило каноэ - высоконосое, с головой тигра на носу, балансиром и надстройкой посредине. В движение его приводили двадцать гребцов, и оно, очевидно, несло важную персону.

- Мистер Филдинг, - скомандовал Джек, - фалрепных на борт. Но думаю, дудок и морской пехоты не нужно.
Он взглянул на Фокса - тот кивнул.

Каноэ подошло аккуратно. Важная персона - поджарый малаец в пестром оранжево-коричневом тюрбане и с крисом, засунутым за пояс саронга, по-моряцки поднялся на борт и мрачно поклонился присутствующим на квартердеке, быстро приложив руку ко лбу и сердцу. Одновременно с этим команда каноэ подняла на шестах с крючьями несколько корзин с фруктами и передала их матросам на сходнях. Фокс вышел вперед, поприветствовал его на малайском, поблагодарил за подарки и представил Джеку:
- Это Ван Да, его послал визирь. Нам с ним нужно выпить кофе в каюте.

Питье кофе затянулось. Время от времени Киллик или Али передавали наверх приказы - спустить на воду баркас, предупредить джентльменов свиты приготовиться к отправке на берег, трюмному старшине поднять багаж на палубу. Тем временем Ахмед, Юсуф и те матросы с "Дианы", кто понимали хоть слово по-малайски, общались с экипажем каноэ через орудийные порты на миделе.

Один раз Киллик рванулся наверх, оглядел все вокруг подозрительным злобным взглядом, схватил корзины и снова исчез внизу. Надежда испарилась, оживленный разговор вдоль поручней стих. Но в шесть склянок мистеру Уэлби передали приказ. Большой катер спустили с левого борта, он наполнился багажом, слугами, пятью морскими пехотинцами и капралом. Еще через пятнадцать минут Ван Да, мистер Фокс и капитан вышли на палубу. Ван Да спустился в каноэ, немного отошедшее от борта, пока спускали катер для посланника и свиты. Когда все три шлюпки направились к берегу, положенные тринадцать орудий загремели снова. После того как тройное эхо последнего выстрела рассеялось, Джек повернулся к Стивену:
- Ну что ж, мы наконец его доставили. Временами мне казалось, что нам это никогда не удастся.

Стивен, которому прекрасно было видно, что Фокс уже выбирается или готовится выбраться на берег Пуло Прабанга, нахмурился.
- А кофе совсем не осталось? Я целую вечность чуял его запах, но хоть бы глоток нам отправили.

- Кажется, - поделился Джек, ведя Стивена в кормовую каюту, - нас ждали. Визирь выделил довольно большой дом с собственной огороженной территорией на восточном берегу реки для миссии. Французы получили дом на другом. Султан вернется с новолунием, а потом нам дадут совместную аудиенцию.

- А когда новолуние?

Джек посмотрел на Стивена - даже после многочисленных подтверждений обратного трудно поверить, что человек может пребывать в неведении относительно столь фундаментальных вещей. Но дело обстояло именно так. Он пояснил, не без доброты в голосе:
- Через пять дней, дружище.

Как Шао Ян и рассказал, дом Ли Ляна оказался относительно небольшим и не вызывал подозрений. Выходил он на пыльный переулок, идущий от улицы на восточном берегу реки. Со своими обветшалыми складами он составлял окраину города, не так уж далеко от резиденции Фокса. Лавка в передней части дома была полна товаров - синий и белый фарфор, огромные кувшины для риса, кипы синего хлопка, бочки, полоски сушеных кальмаров и темные непонятные создания, свешивающиеся с балок. Но даже так выглядела она потрепанно и бедно.

Малайская женщина покупала по пеннивейту [27] бетеля, извести и куркумы, а в дальнем конце лавки, праздно перебирая женьшень и акульи плавники, стояли Эдвардс и Макмиллан вместе с Юсуфом, младшим слугой Фокса. Когда женщина ушла, они начали настаивать на том, чтобы уступить доктору Мэтьюрину свою очередь. Они вовсе не спешили. Хотя Стивен и понял, что двигало ими что-то помимо хороших манер, он не согласился. Пока они меняли с помощью Юсуфа деньги и бормотали свои просьбы, он стоял в дверном проеме, наблюдая за редким движением на улице. Юсуф оказался не столь сдержанным, он пронзительно и отчетливо перевел: "Две эти монеты за краткое время, пять за всю ночь".

Когда они ушли, Стивен также разменял гинею, а потом сообщил, что хотел бы увидеть Ли Ляна. Позвав другого юнца, чтобы присматривать за лавкой, молодой человек провел его мимо двух прилавков сквозь кладовую в двор между складами, в огороженный сад с каменным фонарем и одинокой ивой. В дальнем конце виднелся небольшой садовый домик с дверью круглой, будто полная луна. В ней стоял Ли Лян, непрерывно кланяясь.

Он вышел навстречу, встретить Стивена на полпути, провел его в маленький дом и усадил в широкое, невероятно красивое кресло из сучжоусского лакированного дерева, очевидно специально поставленное для гостя. Хозяин приказал подать чай, портвейн и печенье, которые принес потрепанный одноглазый евнух. После кварты или даже пинты чая - печень доктора Мэтьюрина, к сожалению, не позволяет пить портвейн, хотя он крайне признателен за внимание - Лин Лян извинился за то, что не смог пока еще собрать все средства, упомянутые в аккредитиве уважаемого Шао Яна, даже с помощью его коллеги с другого берега реки, почтенного Ву Ханя.

Но Ву Хань собирается востребовать важный долг, так что в течение недели сумма наберется. Тем временем Ли Лян так организовал доступные средства, что в распоряжении доктора Мэтьюрина имеется одна восьмая суммы в пагодах и три четверти в риксдалерах и лянах - серебро в этих краях больше в ходу, нежели золото. Это, добавил он, гоняя туда-сюда косточки счет с невероятной скоростью, представляет определенную долю цехинов, дукатов, гиней, луидоров и иоганнесов, размещенных у Шао Яна.

Числа Стивен пропустил мимо ушей, но вид он сохранял внимательный. По завершении подсчетов он признал:
- Очень хорошо. Возможно, мне довольно скоро предстоит совершить несколько значительных переводов. Они должны остаться конфиденциальными. Ву Хань понимает важность этого? Как я понял, вы с ним партнеры в данном предприятии.

Ли Лян кивнул. Ву Хань неизбежно стал его партнером в равных долях - сделка слишком крупная для них по отдельности. Но Ву Хань - душа осмотрительности, он молчалив, как легендарный Мо.

- А не обслуживает ли он французскую миссию?

- Едва ли. Они присылали немного денег для обмена на яванские гульдены для повседневных покупок. Но единственная связь - между клерком Ву Ханя из Пондичерри и одним из людей миссии, тоже родом из французской Индии.

- Тогда будьте любезны, дайте знать Ву Ханю и его клерку из Пондичерри, что меня заинтересовали бы любые сведения о французах, которые можно должны образом заполучить - списки имен и так далее - и я готов платить за них. Но вы не хуже меня понимаете, что в таких вещах главное - секретность.

Ли Лян был полностью в этом убежден. Многие его дела также носили совершенно конфиденциальный характер. Возможно, в будущем доктору Мэтьюрину захочется приходить сюда через дверь, прямо названную "Осторожность", позади хижины, в котором он и его жалкая семья влачат свое существование. Он провел Стивена через еще один двор, окруженный верандами. С балок некоторых из них свисали совершенно потрясающие орхидеи, а стройные молодые женщины с перевязанными ступнями быстро исчезали из виду. Еще один двор, огражденный высокой стеной с закругленным выступом и смотровым окном над низенькой железной дверью. С другой стороны оказался дорога, точнее даже тропинка, блуждающая по берегу заброшенного канала.

Стивен блуждал вместе с ней. У него имелся запас времени перед назначенной встречей с ван Бюреном, и он внимательнее обычного разглядывал орхидеи на деревьях вдоль воды и в промежутках между ними, все это исключительное разнообразие цветов и растительности. Он собрал образцы тех, которых не помнил по саду Раффлза или гербариям, а также поймал несколько жуков для сэра Джозефа. Некоторых из них он не смог даже отнести к определенному семейству, настолько они далеко отстояли от известных ему. К дверям дома ван Бюрена он подошел слегка нагруженным, но в этом доме ноша подобного рода принималась как должное. Госпожа ван Бюрен забрала у него цветы, а ее муж принес банки для насекомых.
- Займемся внутренностями немедленно? - поинтересовался он. - Я специально для вас отложил селезенку.

- Вы очень добры, - ответил Стивен. - Буду рад этому превыше всего.
Они медленно шли через огороженный участок (ван Бюрен страдал косолапостью) к препараторской, где предстояло вскрыть жирного тапира. Ворота сада оказались открытыми. Когда они проходили мимо, ван Бюрен заметил:
- Если будете ими пользоваться, когда я буду иметь удовольствие принимать вас, это сэкономит время, особенно ночью, когда дом заперт и сторож считает всех посетителей ворами. А время нужно беречь - в этом климате образцы долго не сохраняются. Тапиры в особенности разлагаются будто макрель, пусть подобное сложно представить.

Его слова оказались истинной правдой, так что работали они быстро и молча, едва дыша. Иногда перемещали зеркала, отражающие солнечный свет в полость, но общались в основном кивками и улыбками, хотя один раз, указывая на анатомически цельный передний отдел стопы тапира, ван Бюрен пробормотал "Кювье". Когда они тщательно изучили селезенку со всех точек зрения, взяв образцы и срезы, необходимые для готовящейся ван Бюреном книги, то сели снаружи подышать свежим воздухом.

- Вы когда-нибудь анатомировали орангутана? - поинтересовался Стивен.

- Только однажды. Его селезенка на полке с человеческими экземплярами - прискорбно скромная коллекция. Очень сложно раздобыть в этой стране труп действительно в хорошем состоянии. Только разве иногда попадется случайный прелюбодей.

- Но разве адюльтер, незаконный половой акт, пусть даже им тяжко злоупотребляют, может серьезно повлиять на селезенку человека?

- Повлияет в Пуло Прабанге, уважаемый коллега. Невоздержанного человека перчат, то есть надевают ему на голову маленький мешок, а точнее сумку с перцем, связывают ему руки и отдают пострадавшей семье и их друзьям. Они образуют круг и бьют по мешку палками, чтобы перец внутри летал. Это его убивает, а я получаю труп, но продолжительные и повторяющиеся конвульсии, предшествующие смерти, совершенно неожиданно нарушают работу селезенки. Ее соки так изменяются, что для сравнения она бесполезна, и вовсе не поддерживает мою теорию.

- А селезенка человекообразных обезьян сильно отличается от наших? - после паузы спросил Стивен.

- Примечательно мало. Почечное вдавление на тыльной грани... но я вам покажу обе, не называя их, и вы сами определите.

- Хотелось бы мне понаблюдать за орангутаном.

- Увы, их здесь очень мало. Меня это очень разочаровало. Они едят ценные дурианы, и за это их истребляют.

- Как это ни абсурдно, но дуриан я тоже не видел.

- Что ж, мое дерево летучих мышей - как раз дуриан. Давайте покажу его.
Они прошли в дальний конец сада, где за бамбуковым заборчиком росло высокое дерево.
- Вот мои летучие мыши, - заметил ван Бюрен, указывая на скопление темных, почти черных существ длиной около фута, висящих вниз головами и обернувших вокруг себя крылья.
- Когда солнце достигнет дальних деревьев, они начнут пищать и верещать, а потом улетят в сад султана и обдерут его фруктовые деревья, если о них не позаботится охрана.

- А разве ваши дурианы они не едят?

- Господи, конечно нет. Сейчас найду один, если получится.
Ван Бюрен переступил через низкую изгородь, взял длинный, раздвоенный на конце шест и, подняв взгляд вверх, начал тыкать им среди листвы. Летучие мыши задергались и зло заворчали. Парочка описала круг и уселась повыше. Размах их крыльев достигал пяти футов.
- Некоторые люди их едят, - заметил ван Бюрен, а потом крикнул: - Берегись!.
Дуриан упал с громким стуком - размером и формой как кокос, но плотно покрытый крепкими шипами.
- Кожура слишком толстая для питающихся фруктами летучих мышей, - рассказал ван Бюрен, открывая фрукт, - не говоря уж о шипах. Гадкие шипы. Было у меня несколько пациентов с опасными рваными ранами - им на головы упал дуриан. А вот орангутаны вскрывают их, не обращая внимания на шипы, плотную кожицу и все такое. Рад сказать, что этот вполне поспел. Пожалуйста, попробуйте кусочек.

Стивен понял, что запах разложения исходил не от плодов вскрытия, а от фрукта. Не без усилий он заставил себя преодолеть отвращение. Секундой спустя он воскликнул:
- Ох, как же невероятно вкусно. И какое невероятное противоречие между запахом и вкусом. Я предполагал, что они неразрывно связаны. Рукоплещу избирательности орангутанов.

- Очаровательные животные, насколько я слышал и исходя из того немногого, что видел. Мягкие, осмотрительные. Нет в них дурных качеств бабуинов, мандрилов или африканских человекообразных, не говоря уж о нахальном баловстве низших обезьян. Но, как я уже говорил, здесь их почти нет. Чтобы посмотреть на "мисса", так их вроде бы правильно называют малайцы, нужно отправиться в Кумай.

- Жажду этого. Я так понимаю, вы там были?

- Никогда, увы. С такой ногой я не могу карабкаться, а после доступной на лошади дороги вас ждут бесчисленные ступени, вырезанные в голых скалах на внешней стороне кратера. Дорогу называют "Тысяча ступеней", но я думаю, что их там гораздо больше.

- У меня имеются затруднения почти такого же масштаба. Я привязан к этому месту до того момента, как переговоры приведут к решению, надеюсь - в нашу пользу. Сегодня я узнал о некоей связи, которая может оказаться полезной.

В самом начале их знакомства, даже дружбы, Стивен обнаружил, что ван Бюрен находится в полной оппозиции к французском предложению. С одной стороны, он ненавидел Бонапарта и то, что тот сделал с Голландией, с другой - считал, что он уничтожит любимый Пуло Прабанг. У них нашлось много общих друзей, особенно среди известных французских анатомов, оба знали и ценили труды друг друга. Единственный раз в своей карьере агента разведки Стивен отказался от притворства. Теперь он рассказывал ван Бюрену о беседе с Ли Ляном и своих надеждах. После этого, сидя на стоящей в тени скамейке у препараторской, ван Бюрен снова вернулся к своему базирующемуся на обширных знаниях рассказе о советниках султана, их добродетелях, недостатках, вкусах, доступности.

- Бесконечно признателен вам, дорогой коллега, - сказал Стивен на прощание. - Луна взошла, и я найду дорогу обратно в город. Там я прогуляюсь по публичным домам и местам, где есть танцовщицы.

- Могу ли я надеяться увидеть вас позже? Я обычно снова приступаю к работе во время ночной прохлады, часа в два. Если мы не закончим с некоторыми тонкими отростками до завтрашнего восхода, то едва ли их можно будет различить. Но прежде чем вы уйдете, дайте я поделюсь пришедшей мне мыслью. Единокровный брат нашего Латифа служит в доме, выделенном для французской миссии. Возможно, ему удастся собрать какие-то клочки сведений о вашем человеке из Пондичерри.

В эти дни Стивен редко видел Фокса или Джека Обри. Он оставался на берегу, ночевал обычно в любимом притоне маленькой яванской колонии, где имелись утонченные танцовщицы и знаменитый яванский оркестр-гамелан. Его ритмы, интервалы и каденции, пусть и совершенно чуждые, радовали слух, когда он лежал там ночами со своей надушенной партнершей, девушкой столь привычной к запросам клиентов (некоторые и впрямь крайне странные), что его пассивность ни удивляла, ни разочаровывала.

В главном зале, где выступали танцовщицы, он иногда встречал своих соплавателей, удивленных, смущенных, шокированных его присутствием. Казначей мистер Блай, добродушный человек старше Стивена, отвел его в сторону:
- Думаю, мой долг - предупредить вас, доктор, что это место лишь чуть лучше бардака. Здесь часто случается проституция.

Еще здесь часто случалась карточная игра, очень эмоциональная и с огромными ставками, иногда затягивающаяся до рассвета. Приходили сюда в основном люди с деньгами, но Стивен редко видел французов и ни разу Ледварда или Рэя - эти отправились присоединиться к султану на охоте (Ледвард был шапочно знаком с раджой Каванга). Однажды он все же сыграл с четырьмя испанскими корабельными мастерами на французской службе, принесшими месячное жалование с корабля, стоящего на якоре в устье отдаленной речушки, дабы оградить команду от возможных проблем. Деньги у плотников Стивен забрал (в картах ему всегда везло), а заодно и получил немало информации. Но узнав, что они французы поневоле, дал возможность отыграться. Также он дал им возможность считать себя испанцем на английской службе. Это, как они признались, вполне естественно, раз Испания и Англия теперь союзники. Их же загребли еще в 1807 году, когда ситуация выглядела совершенно по-другому, и с тех пор не было возможности убраться.

В остальное время он гулял по сельской местности в той манере, какую и стоит ожидать от естествоиспытателя и гостя капитана. Иногда с Ричардсоном, иногда с Макмилланом, изредка с Джеком, но гораздо чаще в одиночестве - его спутники возражали против лесных пиявок, десятками пирующих на них в более диких частях острова, и мучительных стай мух и москитов на орошаемых полях.

Но эти прогулки все же оказывались крайне плодотворными, невзирая на подобные недостатки и несмотря на ужасающе агрессивную разновидность пчел, строящих на открытой местности свешивающиеся с крепкой ветки соты и атакующих при появлении в их поле зрения, преследуя нарушителя где-то с четверть мили или до первых густых зарослей. А там иногда жили еще более свирепые красные муравьи или даже раздражительная самка питона, свернувшаяся вокруг кладки яиц.

Довольно быстро он наткнулся на широкую просеку, по которой буйволы дровосеков волокли лес. Эта свободная просека в густом лесу предоставляла великолепную возможность наблюдать древесных птиц, особенно птицу-носорога, иногда - азиатского оленька, а уж гиббоны вообще не переводились. Именно там Джек нашел Стивена вечером того дня, когда состоялся необычайно интересный разговор с клерком Ву Ханя из Пондичерри.

- Вот ты где, Стивен, - воскликнул Джек. - Мне сказали, что ты можешь быть тут. Но если бы я знал, что ты так далеко заберешься в сторону склона, я бы взял лошадь. Господи, ну не жара ли? Не могу представить, откуда ты берешь силы после своих ночных занятий.
Как и остальная команда, Джек слышал о необычайно распутной жизни доктора - пьянство, курение и карты до рассвета. Но лишь он один знал, что Стивену можно причащаться без исповеди.

- Если быть точным, - ответил Стивен, вспоминая о работе над тапиром, от которого остался один скелет, - я был очень занят прошлой ночью. Но ты бы тоже мог подняться далеко по склону не задыхаясь, если бы не ел так много. Физически ты был в гораздо лучшей форме бедным и сломленным. Сколько ты сейчас весишь?

- Не стоит беспокоиться.

- Как минимум лишний стоун с половиной, а то и два, Господи храни. Такие как ты, тучные и полнокровные типы, всегда балансируют на грани апоплексии, особенно в этом климате. Может, ты хотя бы от ужинов откажешься? Ужины убили больше народу, чем Авиценна вылечил.

- Причина, по которой я весь в поту карабкался по этому чертову холму, - не поддался Джек, - это то, что вечером Фокс нас обоих вызывает на совещание. Султан возвращается завтра вечером, всего лишь через неделю после назначенного срока, а на следующий день он даст нам аудиенцию.

По пути вниз он сообщил Стивену, как поживает корабль и как принятые на борт в Анжере припасы, особенно огромное количество манильского троса, теперь пущены в дело, а также дал детальный, наверное даже слишком детальный отчет о штивке, чтобы получить небольшой дифферент на корму.

- Полпланки, понимаешь ли. Ничего яркого, выдающегося или показушного. Меня это очень порадовало. Но, - Джек покачал головой и погрустнел, - есть кое-что еще, и это меня вовсе так не радует. Посоветовавшись с Фоксом, я собрал всех матросов на корме и объяснил им, что мы прибыли на остров, дабы заключить договор между королем и султаном. Сказал, что французы здесь с той же целью, что французские матросы толпами сходили на берег и тяжко оскорбили местных, напиваясь, устраивая драки, пытаясь целовать честных молодых женщин и щупая их за открытую грудь. За это их и французский корабль загнали на Малярийный ручей. Так что, сказал я, "диановцам" увольнение даваться будет лишь под обещание хорошего поведения, маленьким группам и с минимальным авансом. Это для блага их страны, объяснил им я, только для блага страны. Думал завершить с "Боже храни короля" или "Троекратное ура королю", но как-то, когда я закончил, это оказалось не слишком уместным. Клянусь, ну и угрюмый и мрачный видок у них! Одни лишь кислые взгляды и недовольные гримасы. Даже от Киллика и Бондена слышно лишь "да, сэр" или "нет, сэр". Ни улыбки. Но опять-таки, я не оратор. "Сюрпризовцы", может, проглотили бы это и без красноречия, они-то меня знают, но не эти олухи. Они хотят на берег, кувыркаться с девками, и к черту благо страны.

- В конце концов, это очень могучий инстинкт, наверное, самый сильный... Я знаю твои возражения насчет женщин на борту. Но в этом случае, если юных Рида и Харпера, а может, и Флеминга отправить на берег, не думаю, что возникнет какой-то исключительный урон морали.

- Ты за ними присмотришь?

- Нет. Но насчет Фокса не сомневаюсь. Он душу продаст ради этого соглашения. Или за сиротским приютом согласится присматривать.

- Спрошу его.

- Добрый вечер, джентльмены, - поприветствовал их Фокс. - Как любезно с вашей стороны прийти. Могу я предложить вам индийского эля? Его спустили в корзине в колодец, и он почти холодный.
Он разлил пиво и продолжил:

- Как вам известно, султан даст нам аудиенцию послезавтра. Имеется вероятность, что меня могут призвать выступить перед его советом сразу после формальных процедур. Я буду благодарен за любые наблюдения, которые могут упрочить нашу позицию. Ситуацию вы знаете. Французы предлагают субсидию, орудия, боеприпасы и квалифицированных кораблестроителей. Мы предлагаем субсидию, надеюсь, больше французской, последующую протекцию и кое-какие торговые льготы, признаюсь - не слишком существенные. К тому же всегда есть подразумеваемая угроза того, что мы сможем сделать после войны. Проблема в том, что даже один захваченный "индиец" невероятно нам навредит и окажется в краткосрочной перспективе выгоднее любой субсидии, которую я имею полномочия предложить. В этих краях исход войны не представляется столь очевидным, как мне бы хотелось.

- Что ж, сэр, - ответил Джек, - что касается кораблей, а это единственная сфера, в которой у меня достаточно знаний, то вы можете обратить внимание на то, что хотя малайцы строят первоклассные проа и шлюпки, я даже заказал новую пинасу, но они не имеют ни малейшего понятия о настоящем военном корабле, способном выдержать вес орудийной палубы и нагрузку от ее огня. Да и хотя французские корабелы вполне могут знать свое дело, они, должно быть, привыкли к дубу и вязу. У них нет ни малейшего представления о работе с ост-индийской древесиной. Потом можете отметить, что, пусть проа можно сделать за неделю или около того, корабль с прямым парусным вооружением - совсем другое дело. В первую очередь нужна оснащенная верфь, док, стапель. Затем, возьмем для примера семидесятичетырехпушечник, только один корпус требует выдержанной древесины, обращаю внимание - выдержанной, где-то двух тысяч деревьев, каждое весом тонны две. Сорока семи корабельным мастерам работы на год. Даже фрегат вроде нашего требует двадцать семь квалифицированных работников и год трудов. И потом, когда корабль наконец-то построен, нужно научить людей управляться с незнакомым парусным вооружением и орудиями так, чтобы они были опаснее для врага чем для себя. А это нелегко. Все вместе выглядит в моих глазах как план, состряпанный в кабинете кучкой сухопутных крыс, если кто-то рассчитывает получить от него быструю отдачу.

- Это очень ценные сведения, - поблагодарил Фокс, записывая. - Искренне благодарен. Но в Париже вполне могли иметь в виду потенциальную угрозу, которая заставит нас ослабить свои силы где-нибудь еще. Потенциальная угроза обычно дает эффект далеко за... хотя не мне учить вас стратегии или тактике. Доктор, не внесете ли свою лепту?

- Пока что я могу сообщить мало определенного и не предлагаю тревожить вас догадками. Но отмечу, что по крайней мере некоторые корабельные мастера - насильно завербованные испанцы, склонные сбежать на Филиппины, как только представится возможность. Говорят, что по крайней мере некоторые из предлагаемых французами пушек отлиты с дефектами. А как минимум часть пороха жестоко пострадала от сырости в ходе плавания и от того, что канонир пренебрег необходимостью переворачивать бочки в нужной последовательности. Вот и все, что я могу доложить. Но если мне дозволят сделать предложение, то чтобы устранить несомненное преимущество Ледварда от встречи с султаном - он уже охотился с ним и, возможно, склонил на свою сторону - может быть полезным пригласить его высочество посетить корабль на следующий же день и продемонстрировать орудийный огонь. Громовые раскаты полных бортовых залпов и очевидное разрушение плавучих целей одновременно и отвлечет его, и даст некоторое представление о наших возможностях.

- Да, действительно. Я обязательно предложу это визирю. Прекрасная идея во всех отношениях. - Он налил еще эля, уже выдохшегося и тепловатого, и продолжил: - Теперь, если кому-нибудь из вас ничего еще не вспомнится, позвольте сказать несколько слов о нашей одежде для аудиенции. Великолепие в таком случае решает все, и я уже посадил половину китайских портных в Прабанге шить костюмы для нашей свиты. Офицерам вполне уместно будет явиться в парадной форме, моя свита и я снабжены всем необходимым, а морская пехота, разумеется, и так в лучшем виде. Но мне вот что интересно, капитан, могут ли гребцы вашей шлюпки, тщательно одетые, сопровождать вас, конечно же, вместе с офицерами и мичманами? А потом, уважаемый Мэтьюрин, что насчет вас? Черный сюртук, даже очень хороший черный сюртук, едва ли будет уместным.

- Если требуется великолепие, и если будут ткань и мастера, я пойду в одежде доктора медицины, в пурпурной мантии и колпаке.

В пурпурной, или по крайней мере в оранжево-красной мантии и колпаке он и шагал через восточные ворота дворца сбоку от Джека. Шли они довольно быстро - им угрожал дождь, свирепый тропический ливень, а у посланника имелась лишь одна шляпа с перьями. Миссия и все ее сопровождавшие так быстро, как только позволяло их достоинство, пересекли открытое пространство перед рвом и внутренней стеной высотой в сорок футов и толщиной в двенадцать, построенной яванскими предками султана.

Они устроили великолепное представление. Возглавлял их посланник верхом на парадной лошади в отделанной серебром темно-красной сбруе. Вели ее грумы в саронгах и тюрбанах из золотой парчи. Особенно выделялся экипаж катера "Дианы" в новых широкополых соломенных шляпах с лентами, синих куртках с медными пуговицами, белоснежных широких штанах, черных ботинках с аккуратными носами и с вполне пригодными к бою абордажными саблями на боках. Они пересекли еще один двор под трубы и барабаны людей султана, и как только упали первые теплые тяжелые капли, зашли во дворец.

Атташе Фокса мог быть неинтересным собеседником, но в роли начальника протокола оказался превосходен. Он с предельной точностью обговорил с секретарем визиря размещение миссии с предельным вниманием к старшинству. Каждый встал на назначенное место вдоль восточной стены большого зала приемов. Фокс и его ближайшие коллеги заняли место в нескольких ярдах слева от пустующего трона. Некоторое время они ждали, не без удовлетворения слушая шум дождя. Потом зазвучали трубы и барабаны, приветствующие французов. Первым плавно забежал Дюплесси, потом его свита - четыре человека в официальных костюмах, а также Ледвард и Рэй в ярко-синих сюртуках с звездами и лентами какого-то ордена, затем французские морские офицеры и служители, все более-менее мокрые.

В первые мгновения французы занялись выравниванием своей линии, сильно нарушенной последним забегом, а также мокрой одеждой, перьями и бумагами. Но как только они встали должным образом, Дюплесси, по другую сторону трона, бросил взгляд через зал и отвесил Фоксу то, что можно было с натяжкой счесть поклоном. Его вернули с той же строго отмеренной дозой сердечности. В тот же самый момент Рэю бросилась в глаза пурпурная мантия Стивена. Вначале он узнал его лицо, а потом, с очевидным ужасом, Джека Обри.

Его охватило что-то вроде жестокого молчаливого спазма, и он схватил Ледварда за руку. Последний посмотрел в указанном направлении, застыл, но не показал никаких эмоций. Появление султана в дальнем конце зала отвлекло всех, но не раньше, чем Стивен заметил на побелевшем, замкнутом лице Фокса выражение холодной ненависти такой силы, какую ему редко приходилось встречать.

Султан приближался в тени слуг с опахалами, с обеих сторон его поддерживали важнейшие вассалы, а позади следовали визирь и члены совета. Он оказался приятно выглядящим мужчиной лет сорока пяти, высоким для малайца. В его тюрбане сверкал знаменитый рубин. Шел он медленно, посматривая то в одну сторону, то в другую с вежливым выражением. Французы будто бы аплодировали, как на театральном представлении, но он не выразил удивления или недовольства. Повернувшись, чтобы занять место на троне, он кивнул обеим сторонам с равной любезностью.

Его свита собралась в пространстве за троном, но визирь (низкий сухощавый человек) вышел вперед и огласил в очень уважительных словах, что прибыли два посланника, первый от императора Франции, второй от короля Англии, и они осмеливаются просить представить послания их господ. Султан ответил: "Во имя Аллаха милостивого, милосердного, пусть первый прибывший и говорит первым".

Дюплесси с Ледвардом позади занял место перед троном и, поклонившись, начал читать по сырой бумаге. Неудачное представление - чернила расплылись, очки его запотели, а жара и мокрая одежда сильно подавляли. Ледвард переводил каждый абзац. Очень живой перевод, но также чрезмерно вольный. Делался он резким тоном, странно не совпадавшим с комплиментами, выражением доброй воли и искреннего желания еще более тесного альянса между кузенами Пуло Прабангом и Французской империей.

Визирь договорился с каждым посланником по отдельности, что раз султан после аудиенции собирается устраивать пир, а не созывать заседание совета, выступления не должны длиться дольше четверти часа. К изумлению французов, Дюплесси и Ледвард не проговорили даже столько. Фокс начал речь неудачно, запнувшись на титулах султана "Цветок любезности, Мускат утешения, Роза восторга", и пришлось повторять дважды, и он едва ли проговорил десять минут, несмотря на блестяще исправленные ошибки и восторженное напоминание о прославленных предках султана.

Когда он закончил, раскланялся и вернулся на место, советники втайне изумленно переглянулись. Они привыкли к речам, которые тянулись и тянулись, к самодостаточному многословию. Однако султан осознал свое везение после секундной паузы, улыбнулся и произнес:
- Во имя Аллаха милостивого, милосердного, добро пожаловать, господа. Прошу вернуть нашу благодарность вашим правителям, да хранят их небеса, за их благородные подарки, которые мы будем беречь в сокровищнице и в сердце. И да начнется пир.

Вот теперь-то стала очевидной польза от неподдельной нечувствительности. Фокс все еще находился под таким сильным впечатлением от события, пусть и давно ожидаемого, что его светские навыки едва ли работали. Зато Джонсон, Крэбб и Лодер болтали ровно, громко и с периодическими взрывами смеха, так что верхняя часть английского стола поддерживала должное оживление. Стол протянулся во всю длину пиршественного зала. Чтобы компенсировать их место во время аудиенции, англичан теперь посадили по правую руку от султана (его стол пересекал зал). Стивен оказался довольно далеко, и поскольку он один из немногих мог поддерживать беседу на малайском, его посадили между пожилым, мрачным и неразговорчивым человеком, чей род занятий он так и не узнал, и первым встретившим его Ван Да.

Вполне приемлемый сосед. Как заядлый охотник, он очень много знал о лесах, джунглях и высокогорьях.
- Как-то раз видел я вас над Кетангом, - весело смеялся он. - Вы удирали от пчел как олень - какие прыжки! Опасный там уголок, рядом с красной скалой. Пять минут спустя мне самому пришлось удирать оттуда, и я потерял след бабируссы. Крупной бабируссы.

- Жестокий удар, уверен, но надеюсь, его немного смягчили размышления о том, что свинина у магометан под запретом.

- Как и вино, - улыбнулся Ван Да. - Но бывают дни, когда Аллах еще более милостив и милосерден, чем обычно. На самом деле мы их убиваем, потому что они ночами разрывают поля. А еще в дело идут их бивни.

Вино все же оказалось настоящим. Крепкое, пригодное для питья красное, чье происхождение Стивен определить не мог. Макао, по всей видимости? И хотя его подавали не в стекле, а в серебре, он был вполне уверен, что некоторые малайцы помимо Ван Да его пили. Султан - точно. Его виночерпий Абдул, похожий на газель юноша, даже не делал попыток скрыть разливаемую им темно-красную жидкость.

Также и французы. Пока Ван Да подробно рассказывал о преследовании малайского медведя, Стивен рассматривал лица напротив. Морские офицеры, кажется, неплохо соответствовали английским. Их капитан чем-то был похож на Линуа - способный, эффективный, целеустремленный и жизнерадостный. Дюплесси - из числа тех, кого не стоит посылать в жаркий климат или вообще за границу, а его официальные советники походили на тех, что сопровождали Фокса.

Рэй развалился с тех пор, когда Стивен его последний раз видел - вялый, едва узнаваемый. Над ним все еще довлел шок от встречи. Вряд ли он высидит до перемены блюд - с каждым глотком его охватывала зеленоватая бледность. Ледвард, с другой стороны, восстановив уверенность в себе, выглядел и звучал как серьезный противник, человек необычных способностей. Стивен наблюдал, как он опустошил кубок и протянул его через правое плечо, чтобы его снова наполнили. Во время этого жеста он бросил взгляд в сторону трона. Выражение его лица очень слабо, но значимо изменилось - это был тайный взгляд. Стивен посмотрел влево и краем глаза заметил ответную улыбку Абдула.

Какое-то время Стивен не мог поверить, что его первое впечатление оказалось верным. Но хотя Ледвард с этого мгновения оставался совершенно сдержанным, Абдул за спиной султана - нет. Впечатление переросло во внутреннее убеждение. Возможные последствия так заполонили его разум, что он потерял нить рассказа Ван Да до его завершения:
- Так что Тиа Удин убил медведя, а медведь убил Тиа Удина, ха-ха!

- Джек - поинтересовался Стивен, когда они шли по краю кратера к тому месту, с которого можно окликнуть корабль, - ты когда-нибудь размышлял о Ганимеде?

- Да. Я провел с ним прошлую ночь и должен был бы провести сегодняшнюю, если бы не завтрашний визит султана. Столь привлекательное маленькое золотистое тело, когда он выглядывает - мой фаворит. Но как только покончим с султаном, снова потрачу на него почти всю ночь.

- Ты действительно собираешься? - уточнил Стивен, всматриваясь в довольное, раскормленное лицо друга, от султанского вина еще живее обычного. - Дружище, мы об одном и том же говорим?

- Надеюсь на это, - улыбнулся Джек. - Юпитер в противостоянии, ты же знаешь. Его величие никто не может пропустить.

- И в самом деле, великолепное зрелище. А Ганимед с ним же связан, как я понимаю?

- Конечно же - самый прекрасный из спутников. Ну что ты за тип, Стивен!

- Удачное название. Но я-то имею в виду другого Ганимеда, виночерпия султана. Ты его заметил?

- Что ж, заметил. Я еще подумал "Будь прокляты мои глаза, это же девушка". Но потом вспомнил, что на таком пиру девушек не будет, и вернулся к превосходному филе оленя - не больше заячьего, но невероятно вкусное. А почему ты его называешь Ганимедом?

- Ганимед был виночерпием Юпитера. Я думаю, что сейчас их связь, отношения, дружба вызвали бы неодобрение. Но имя это я использую в широком смысле, как это обычно и делается. Я не оцениваю султана.

Глава седьмая

- Извините, что я вломился в такое время, - поздоровался Стивен, - но мне очень надо знать, как называются по-малайски сулема, азотистый стронций и сурьма.

- "Педок" - первое, "датанг" - последнее, - объяснил ван Бюрен. - стронций, боюсь, в этих краях еще неизвестен. Он имеет какое-то терапевтическое применение?

- Мне оно неизвестно. У меня на уме фейерверки, а он дает благородный красный цвет.

- Что же до этого, то на другом берегу реки есть как минимум три китайских изготовителя хлопушек, у них найдутся все цвета радуги. Говорят, что Лао Тун из них лучший. Хотелось бы сходить с вами, но как я уже объяснял в записке, в полдень я уезжаю, а до того нужно разобраться вот с этим существом.

- Лао Тун, конечно. Премного благодарен. Мы сегодня вечером принимаем султана в честь дня рождения принцессы Софии. Мне пришло в голову, что яркий королевский салют в ее честь не только принесет удовольствие, но и подчеркнет лояльность нашей миссии в противовес открытой измене Ледварда. Он усилит очевидный контраст между людьми, которые вначале покинули своего короля, потом свою республику, а теперь поддерживают гнусного узурпатора, и теми, которые постоянно поддерживают наследственный принцип. Это должно затронуть душу правителя, правящего по божественной воле. Фокс согласился. Кстати, верно ли предположение, что его высочество - гомосексуалист?

- О да. Я разве раньше не упоминал? Наверное, и в голову не приходило столь очевидное. Здесь это настолько же обычно, как в античных Афинах. Нынешний фаворит - некий Абдул. Я редко видел, чтобы мужчина так терял голову.

- И в самом деле прелестный юноша. Но это лишь часть дела. Ночью я чрезвычайно плодотворно побеседовал с клерком из Пондичерри.

- С клерком Дюплесси?

- Именно так. Зовут его Лесюер. Служащий Ву Ханя, перед которым у него огромный долг, привел его в темноте, и мы пришли к соглашению. У него экспортно-импортная контора в Пондичерри, его семья все еще там и живет. В обмен на то, что мы замолвим за него слово перед Компанией, нашу защиту в будущем и определенную сумму сейчас, он будет предоставлять всю информацию, какую сможет раздобыть. Вот это он прислал утром - черновики официального дневника Дюплесси, которые Лесюер переписывает набело.

Ван Бюрен отложил скальпель, вытер руки и взял пачку бумаг. Читал он внимательно, и после пары страниц уточнил:
- Как я понимаю, наш контакт воспринимается как чисто научный?

- Да. Фокс хотел навестить вас, чтобы поговорить о буддистском храме в Кумае, но я отметил, что визит посланника может скомпрометировать ваше положение. Обри тоже жаждет быть представленным... что напоминает мне - у меня назначена с ним встреча в двадцать минут десятого.
Стивен взглянул на часы.
- Иисус, Мария и Иосиф, уже четверть десятого. Если его заставить ждать хотя бы полчаса, он превращается в разъяренного льва. Желаю вам хорошего путешествия, благослови вас Господь. Бумаги я вам покажу снова... простите меня. О Боже, о Боже!

Джек с казначеем, его стюардом, Килликом и Бонденом по рекомендации Стивена закупали у Ли Ляна припасы для предстоящего визита. На месте высадки они прождали Стивена одиннадцать минут, а потом добрались до Ли Ляна через свиной рынок в сопровождении толпы скверноскловящей детворы. Его они поприветствовали с холодной суровостью, сжатыми губами и однозначными взглядами на часы или, за их отсутствием, на китайскую клепсидру рядом с сушеными лекарственными змеями. Ли Лян, тем не менее, оказался столь гостеприимным, как это только возможно, и после того как необходимое было приобретено, отправил своего помощника проводить их к изготовителю фейерверков.

Джек и Стивен проделали этот путь в одиночестве - мистер Блай и остальные вернулись на корабль. Они перешли мост и следовали за проводником по улице, ведущей прочь от реки. С одной стороны - лавки, посредине - открытые дренажные канавы, в которых резвились многочисленные юркие черные свиньи. С другой стороны тянулась стена французской миссии, и в сотне ярдов впереди они заметили Рэя и Ледварда, идущих под руку. Заметив их, Рэй сбежал: он промчался по улице, перепрыгнул канаву и спрятался в выбранной наугад одежной лавке. Ледвард продолжил прогулку с застывшим напряженным лицом. Стивен взглянул на Джека - никакой очевидной реакции, лишь тень угрюмости. Ледвард слегка отклонился от курса, прижался к стене, и они прошли мимо.

Педок, датанг и субстанции, гарантирующие ярко-красное и ярко-синее пламя, взвесили и запаковали в хлопковые мешочки, помеченные цветными веревками. По пути к морю они мало разговаривали, но на краю кратера (чарующе свежий воздух после затхлой, сырой и очень пахучей жары Прабанга) Стивен поинтересовался:
- Что ты чувствуешь в отношении этих двоих?

- Только отвращение.

- Ты не ударишь Ледварда, например?

- Нет, а ты?

Стивен задумался.
- Ударить его? Нет... по размышлении - нет.
Несколько минут, пока они шли по мягкой хрустящей лаве, прошли в тишине. Когда они миновали чахлое дерево, возле которого он встречался с клерком из Пондичерри Лесюером, Стивен поделился:
- Был бы мел под рукой, я бы отметил им этот день. Я получил то, что по моей линии может стать достойным ударом.

- Искренне этому рад, - признался Джек.
Он остановился, набрал воздуха в могучие легкие, сложил руку рупором и позвал "Эй, на "Диане"!". Наблюдая за отчаливающей шлюпкой, он добавил:
- Ни одного белого камня. Все черные, будто твоя шляпа. Но по крайней мере, можно открыть ящик "эрмитажа". Уверен, жара на него не повлияла.

Стивен, чье тело и душа согрелись "эрмитажем", послеполуденное время провел с канониром мистером Уайтом в носовой крюйт-камере и помещении для набивки картузов. Там, в относительной прохладе ниже ватерлинии, они измеряли, взвешивали и передвигали смертоносные маленькие бочонки туда-сюда.

- Уверяю вас, канонир, - повторял он, - вашим орудиям это не навредит. Капитан такой же смесью пользовался раньше, залп за залпом, из запасов покойного пиротехника. Видел это собственными глазами - орудиям это вреда не причинило. К тому же цветной только для салюта. По мишеням стрелять будем вашим лучшим красным крупнозернистым для дальних дистанций.

- Ну, знаете, я как-то не уверен, - снова ворчал мистер Уайт, втихомолку пряча немного сурьмы с весов, - но если химикаты, да еще и китайские, не испортят орудие, тогда что его испортит? А испорченное химикатами орудие, да тем более китайскими химикатами, склонно взрываться.

Канонир с помощниками единственные на корабле пребывали в унынии. Большинству "диановцев" страшно надоело стоять на якоре, и они с удовольствием ждали визита султана. Конечно же, они надраили фрегат от киля до клотика. Теперь, приготовив четыре изящных высоких мишени, украшенных флажной материей на столь высоких шестах, на какие только смог расщедриться плотник, они тщательно работали зубилами над ядрами, чтобы неровности не заставили их отклониться от цели. Корабль заполнился мягким стуком молотков, прерываемым время от времени треском винтовки Фокса. Он стрелял по пню в двух кабельтовых от борта, попадая в него с примечательным постоянством. Али с подзорной трубой докладывал о летящих щепках почти при каждом выстреле. Еще одна винтовка под рукой ждала доктора Мэтьюрина.

Все были полностью готовы более чем за час, но пребывали в равном убеждении, что султан (иностранец же) опоздает, поэтому успокоились и наслаждались бесконечным ожиданием и спокойной роскошью ничегонеделания в парадной одежде, а также задувшим над стоянкой ветерком. Так что двухкорпусное проа с большой надстройкой, отошедшее от берега за сорок минут до назначенного времени и приближающееся под звуки труб и раковин в манере, бесцеремонной для кого угодно кроме правителя, вызвал у них неподдельное изумление.

Фокс, едва ли единственный не при полном параде, помчался вниз за мундиром, а Джек заметил первому лейтенанту:
- Если какой-нибудь криворукий содомит захотел бы предоставить придворным возможность застать нас со спущенными штанами, он не мог бы дать им лучшего совета.

Филдинг тревожно огляделся от носа до кормы, но все выглядело в порядке - тент натянут как надо, тросы уложены в плоские бухты, медяшка как на королевской яхте, матросы все бритые и в чистом, реи строго выровнены.
- Постучим по дереву, сэр, но, наверное, мы расстроим этого криворукого содомита. Думаю, гостей мы встретим, не покраснев от стыда. Но я, пожалуй, спущусь вниз и вразумлю доктора насчет его сюртука и парика.

Первым прибыл сам султан. Как и большинство малайцев, на борт он поднялся по-моряцки. За ним последовали визирь, многие советники и виночерпий. Встретили их ревом орудий, свистом дудок и обузданным великолепием военно-морского приветствия.

С подобными ситуациями Фокс и даже его коллеги справлялись превосходно. Они рассадили гостей под навесом, предложили им освежиться напитками, разумно приправленными джином или бренди по заранее условленным сигналам, и помогли Джеку и Филдингу провести их по кораблю. Джека особенно поразил разумный интерес султана ко всему увиденному, его понимание принципов крупномасштабной флотской архитектуры. Когда совершенно свободный малайский Фокса не справился с темой междубимсовых брусьев, висячих книц, битсов и канатных битенгов, султан моментально понял объяснения Джека, начерченные углем на палубе и подкрепленные жестами. Но именно орудия, восемнадцатифунтовые пушки и карронады с огромными жерлами, эти истинные "крушилки" ближнего боя, по-настоящему привели в восторг султана и его свиту. Даже на кротком, умном, пожилом лице визиря мелькнул хищный проблеск.

- Быть может, его высочество пожелает увидеть их в действии? - поинтересовался Джек.

Его высочество и вправду желало, и вся компания вернулась на квартердек. Прием пока что шел очень хорошо, и Джек был вполне уверен, что он пойдет еще лучше, когда корабль наберет ход. Недовольным остался один Абдул. Несмотря на то, что посланник, теперь осведомленный о положении дел, сделал ему необычайно ценный подарок, Абдул с самого начала упрямился. Когда разливали напитки, он вырвал из рук Киллика графин с такой грубостью, какая в других обстоятельствах неизменно привела бы к жестокому удару в ухо.

Теперь, осознав, что "диановцам" он вовсе не понравился, Абдул вел себя с такой нахальной игривостью, от которой даже признанные старые содомиты кок и сигнальный старшина неодобрительно качали головами. Султану лично пришлось остановить его, когда тот попытался дернуть вытяжной шнур одного из орудий на квартердеке. Когда буксировали мишени и протягивали тросы, он откалывал крайне оскорбительные коленца, открыто унижая Али, Ахмеда и прочих слуг-малайцев. Фокс, спеша вниз, оставил на барабане шпиля две своих винтовки, и теперь Абдул ухватил "Перде" [28].

Он упорствовал в том, чтобы выстрелить из нее. Он совершенно привык к стрельбе. Он прекрасный стрелок, лучший в Пуло Прабанге после султана, уверял он тонким мальчишеским голосом. Чтобы его успокоить, Фокс зарядил оружие, показал, как его держать и куда целиться. Абдул не слушал и не прижал приклад. Отдача крепко ударила ему по щеке и плечу. Он разразился слезами боли и испуга (Ахмед громко рассмеялся). Султан, до смешного озабоченный, попытался его успокоить. Но ничто не помогало, пока Фокс, последовав очень прозрачным намекам со стороны его высочества, не отдал Абдулу одно из своих охотничьих ружей.

Посланник постарался сделать как можно лучшую мину при плохой игре - договор ему был важнее всего - но его любезность не казалась особо убедительной. Сигнал дудок "Всем ставить паруса" принес облегчение - корабль снова зажил активной жизнью и отвлек общее внимание от этой мерзкой сценки.

Вечерний ветер в Прабанге был вполне предсказуемым и вел себя так, как ожидалось, задувая по линии веста-оста через мореходный проход в кратере в сторону города. Мишени отбуксировали на позиции в четырехстах ярдах к северу и югу от этой линии - две по правому борту, две по левому.

"Диана" развернула марсели, установила их и забрасопила реи по устойчивому ветру в бакштаг. Ход она набрала весьма быстро, и Джек скомандовал штурману у руля: "Пожалуйста держите ход в пять узлов, мистер Уоррен". Стрелять предстояло только одиннадцати передним орудиям главной батареи с каждого борта, но на них Филдинг сосредоточил все таланты фрегата. Он с Ричардсоном, с помощью четырех самых ответственных юных джентльменов, лично надзирал за стрельбой.

Не то чтобы имелась особая нужда в надзоре. Командир и помощник командира каждого расчета прекрасно знали свое дело. Бонден, ответственный за правобортное носовое орудие, например, наводил двадцатичетырех- или восемнадцатифунтовки еще со времен битвы у Сан-Висенте. Отборные расчеты все были выше среднего уровня в плане скорости и аккуратности.

"Диана" - новый, хорошо построенный и крепкий корабль, она могла выдержать шок полного бортового залпа, наиболее впечатляющего. Но все причастные знали, что здесь все или ничего - ошибки поправить нельзя, а за ними внимательно наблюдают понимающие глаза. Большинство сняло рубашки (парадные, с лентами во швах), аккуратно сложили их на миделе или на помпах. Большинство немного нервничало. Для подобных демонстраций, при которых новомодные кремневые замки могут сплоховать, Джек всегда предпочитал старые добрые фитили. Теперь их дым плыл по палубе, пробуждая бесчисленные воспоминания.

Фрегат почти встал борт о борт с первой мишенью. Вода бурлила вдоль борта. "Есть пеленг", - пробормотал Бонден. "Огонь!" - скомандовал Филдинг, и бортовые орудия разразились чудовищным затяжным громоподобным грохотом. Полыхнули одиннадцать огненных струй с темными пятнами пыжей. Прежде чем дым затянул море, на квартердеке увидели, как мишень подпрыгнула в брызгах пены, с несколькими фонтанами за ней. Одно ядро огромным прыжками срикошетило от воды и ударилось о скалистый берег. Лицо султана наполнилось свирепым удовольствием. Он стукнул правым кулаком по левой ладони европейским или, может быть, универсальным жестом и позвал визиря. Глаза его сверкали совершенно необычным оживлением. Тем временем расчеты удерживали орудия на палубе - пробанивали их, заряжали, забивали пыжи, а потом выкатывали с радующим ухом стуком.

К следующей мишени "Диана" приблизилась в мертвой тишине. Командиры расчетов выглядывали из орудийных портов в полнейшей концентрации, внося мелкие исправления в горизонтальную и вертикальную наводку. Султан и его люди прильнули к поручням - бездвижные, полностью поглощенные.

"Есть пеленг", - снова пробормотал Бонден, и снова Филдинг, всматриваясь за ним вдоль ствола, скомандовал "Огонь!". В этот раз видимых промахов не было, и султан рассмеялся вслух.

- Всем к повороту оверштаг, - скомандовал Джек.
Фрегат прошел прежним курсом немногим больше собственной длины. Расчеты орудий выпрямились на мгновение, подтянули штаны и поплевали на руки. Придя в прекрасную форму, они снова склонились над орудиями и уничтожили два оставшихся плота с целенаправленной уверенностью. Через двенадцать минут после отплытия "Диана" опять встала на якорь на прежнем месте рядом с двухкорпусным проа.

Джек и вернувшийся первый лейтенант скрытно обменялись взглядами облегчения. Рискованная проделка, но они знали - корабль справился даже по стандартам профессионалов.
- Клянусь, сэр, - заверил Фокс сбоку - исключительно впечатляющее зрелище. Султан желает сообщить, что ничего подобного ранее не видел.

Они с султаном обменялись поклонами и улыбками, после чего Джек, взглянув на заходящее солнце, ответил:
- Прошу сообщить его высочеству, что через несколько минут надеюсь продемонстрировать нечто еще больше, по крайней мере в плане выражения лояльности. С первой склянкой второй собачьей вахты мы устраиваем салют в честь дня рождения принцессы Софии.

К первой склянке тропический закат сменился тропической тьмой, поэтому мистер Уайт пробирался впотьмах в парадном мундире, с раскаленным докрасна пальником в руке и с помощником, несущим жаровню, позади. Пока офицеры и морские пехотинцы стояли по стойке смирно, а матросы делали вид, что ее изображают, он поднес пальник к запальному отверстию первой девятифунтовки на квартердеке. Орудие выбросило широкий язык багряного пламени и издало странный визг.

- Ох! - воскликнул султан, забывшись.
Повторяя "Не будь я канониром, ноги бы моей здесь не было", мистер Уайт последовал далее. Вырвалось пламя синее сапфира, и все придворные ахнули. Сверкающая белизна камфоры, зелень медной стружки, розовый, совершенно необычный фиолетовый (серный мышьяк), и так далее с совершенно равными интервалами вслед за традиционной присказкой канонира, вплоть до последнего потрясающего выстрела из кормовой карронады, заряженной оглушающей и ослепляющей смесью педока, датанга и канифоли.

Стивен заметил гостеприимный свет в окне ван Бюрена и, переступив через путешествующего по внешней дорожке питона, вошел внутрь через ворота сада.

"Как приятно снова вас увидеть", - произнесли они почти одновременно. Когда ван Бюрен поведал о своей поездке - обошедшейся без происшествий, но медленной, утомительной и неинтересной с точки зрения естествоиспытателя - а также о лечении пациента, Стивен поделился:
- Кстати, я у вас на дорожке питона видел.

- Полагаю, сетчатого?

- Думаю, да. Не было ни времени, ни света, чтобы осмотреть лабиальную чешую, но думаю да. Где-то двадцать пять футов в длину, и довольно полный для змеи такой длины.

- Я его время от времени вижу. Говорят, что у питонов дурной нрав, но он его ни разу не показывал. Хотя, может, и не будет слишком умным прилечь под его деревом. А теперь расскажите мне, как обстоят дела.

- Что касается официальных переговоров, то начались они хорошо. Но теперь осложнились, начались бесконечные переформулировки договора.

- Естественно, они затянутся надолго. В этих краях быстрые соглашения приводят к потере влияния. Кости для Кювье я отдам для очистки очень маленьким и аккуратным красным муравьям. Долгая работа для них, с учетом размеров тапира, но я уверен - они станут совершенно белыми к тому времени, как вы заберете их для отправки во Францию.

- Эх, я бы с удовольствием остался. Я едва приступил к жесткокрылым, а орангутана и краем глаза не видел даже на вершинах очень далеких деревьев. Но меня вот что беспокоит: хотя с помощью ваших бесценных советов и помощи любезного Ван Да я заполучил благорасположение визиря и большей части совета, особенно родни султанши Хафсы, каждый раз, когда Фокс делает реальный шаг вперед, султан накладывает вето, и визирь вынужден отклонить все, иногда под совершенно неправдоподобными предлогами. Мы с Фоксом уверены, что дело в Абдуле. У султана сильный и доминирующий характер, совет его боится, но как вы сами не так давно сказали, трудно найти столь потерявшего голову от любви мужчину. Это стало до смущения очевидным во время во всех отношениях успешного приема на борту фрегата.

- Но каков интерес Абдула в этом вопросе?

- Вы встречали Ледварда, французского переговорщика?

- Видел его раза два-три. Внушительный, хорошо сложенный человек, но без сомнения мерзкий.

- Он не только очень способный и убедительный переговорщик, способный обойти Фокса перед лицом совета и вывести его из себя, но и любовник Абдула.

- Ого-го, - удивился ван Бюрен. - Молодой человек играет с огнем. Хафса его ненавидит, а она из могущественной семьи. Да и сама она целеустремленная женщина. А султан исключительно ревнив.

- Мне кажется, - после паузы продолжил Стивен, - Ледвард намекнул Абдулу, что в крайнем случае французы отдадут свой фрегат сверх орудий, субсидии и корабельных мастеров, которые они предлагали изначально - больше ничего у них нет. Деньги у них закончились. Их изначально-то имелось немного, и Ледвард большую часть проиграл. Игрок он страстный, но стабильно невезучий, как и его компаньон Рэй. Объяснить, почему я так думаю?

- Буду очень рад узнать. Но вначале давайте выпьем кофе.

- Вы помните, как я ликовал над черновиками дневника Дюплесси? - спросил Стивен, ставя чашку и вытирая губы. - Самая неразумная вещь в моей жизни. Ну, почти самая неразумная. Через неделю, однако, я начал подозревать, что это слишком легко, слишком удачно чтобы быть правдой. Я же вам говорил перед отъездом, что хотел договориться с единокровным братом вашего садовника о доставке мне бумажного мусора из дома Дюплесси?

- Конечно.

- Договоренность эта отняла некоторое время. Когда наконец-то организовали тайный способ доставки, то получил чудовищно огромную кучу. Но я ее вовремя расправил ее и рассортировал, и в процессе обнаружил там некоторые предварительные черновики дневника миссии. В моей голове росли сомнения, и я не слишком удивился, когда дневники не совпали с тем, что мне предлагали в качестве черновиков за ту же дату. Признаюсь, что меня это безмерно раздосадовало. За разведку в миссии отвечает Ледвард. Представляю, как он вместе с Рэем смеялся над моей простотой.

- Унизительно, уверен, крайне унизительно.

- Настолько унизительно, что я некоторое время сам себе не доверял. К счастью, Ву Хань, которому я высказал некоторую часть своего разочарования, испытывал... не назову это ответственностью, но скорее озабоченностью или вовлеченностью. Надо добавить, что он собирается перебраться на Яву, где почва более плодотворна для его талантов, и крайне желает предстать в выгодном свете перед Шао Яном и, разумеется, Раффлзом. Он расспросил своего клерка, чья готовность сотрудничать выглядела искренней, выкупил в моих интересах долг и уговорил его пригласить вечером Лесюера. Тот пришел - я не единственный простак в Прабанге - и у него потребовал расчет. Деньги он, конечно, предоставить не мог, и его арестовали как должника - у Ву Ханя для этого есть несколько сильных швейцаров - и ночью привели ко мне. Никакой неприкосновенности у него нет. Султан дал охранную грамоту и обещание защиты миссии в составе, утвержденном в Париже, а Лесюер и прочие незначительные персоны наняты в Ост-Индии. Я ему объяснил, как глупо он себя вел. Он погубил не только себя, поскольку его посадят в тюрьму и будут бить плетьми каждый день, пока не расплатится. Он еще и разрушил благосостояние своей семьи и торгового дома, которые находятся в британских руках. Лесюер разрыдался: он крайне сожалеет, его принудил мистер Ледвард, заставший его через несколько дней за кражей бумаг. Я ему объяснил, что единственная надежда на спасение - ничего не говорить и делать то, что от него требуется, продолжая одновременно присылать фальшивые черновики. У меня в миссии кое-кто есть, он мне сообщит о несоответствующем поведении, как сообщил и в этот раз. Пока что он вел себя соответствующе. Я получил преимущество знания и о том, что они делают, и о том, что меня хотят заставить думать о своих делах или планах. В том числе они, а точнее Ледвард, хотят меня уверить в том, что французы готовы бросить фрегат на чашу весов, дабы заключить договор.

- Какую, по-вашему, пользу он от этого получит?

- Трудно сказать. Может быть, надеется, что из нашей миссии разойдется слух и достигнет в конце концов ушей султана из разных источников, что прибавит достоверности. Может быть, он хочет привести в отчаяние Фокса, так чтобы тот убрался прочь без соглашения. Не знаю. Но на ум Ледварду эта идея точно пришла, и кажется, он заставил Абдула в нее поверить.

Открылась дверь, и вошла госпожа ван Бюрен. Ростом едва ли выше пяти футов, она умудрялась быть элегантной, стройной, умной и превыше всего - веселой. Это качество Стивен очень высоко ценил - большинство малайцев оказались угрюмыми, а почти все замужние женщины - хмурыми. Он пребывал от нее в восторге. Они раскланялись с улыбками, и она позвала мужа:
- Дорогой, ужин на столе.

- Ужин? - воскликнул изумленный ван Бюрен.

- Да, дорогой, ужин. Мы едим каждый вечер в это время. Пошли, он остынет.

- Ох, - пробормотал ван Бюрен, когда они расселись. - Я почти забыл. Когда мы вернулись, нас ждала почта. Ничего особенно интересного. В "Записках" одни математические статьи, а в "Журнале" шарлатан Клопф наводит туман о "жизненном принципе". Но жаль слышать, что в лондонском Сити такое смятение, а по банкам прошла волна банкротств. Надеюсь, вы не рискуете пострадать?

- Благослови вас Госопдь, у меня денег-то нет, - ответил Стивен. Потом, опомнившись, он продолжил: - Точнее, много лет жизнь моя была одинокой, бедной, мерзкой и сложной, а не продолжи я жить - еще бы стала и короткой. Так что бедность и одиночество стали привычкой, естественным состоянием. Я себя считаю нищим. Но сейчас на самом деле ситуация иная. Меня благословили наследством. Могу добавить, что его хранит банкирский дом несомненной устойчивости. А что еще более важно, я больше не одинок. У меня есть жена. Ко времени возвращения домой, надеюсь, будет и дочь.

Ван Бюрены трогательно обрадовались. Они выпили за миссис Мэтьюрин и ее дитя, а когда тему тщательно обсудили, госпожа ван Бюрен поделилась:
- Это очень удачно приводит к моей новости. Мне не терпелось ей поделиться. Султанша Хафса точно беременна, уже два месяца как, и султан собирается в паломничество в Билионг, чтобы точно родился мальчик. Он обещает позолотить купол мечети, если получит наследника.

- Как долго займет паломничество? - уточнил Стивен.

- С дорогой и всеми должными жертвами - восемь дней. Может, и девять - половина совета обязательно отправится с ним. Здесь останется только визирь и еще несколько человек поддерживать мир и решать текущие дела, - объяснил ван Бюрен. - Боюсь, ваши переговоры прервутся минимум на неделю.

- Значит, я отправлюсь в Кумай, - сообщил Стивен с сияющим лицом.

По пути в публичный дом он решил, что вежливость обязывает, к сожалению, пригласить Фокса присоединиться к экспедиции. Когда он вошел в нижний, шумный зал, он уже сочинил вежливое, но не слишком обязывающее послание. Когда он шел в сторону верхних, более тихих частей здания, где можно его записать, то заметил Рида и Харпера в компании женщин средних лет. Короткие ноги покоились на соседних стульях, у каждого в одной руке дымилась черута, а в другой - бокал, скорее всего арака. Прелестное, мягкое, округлое, словно у мальчика из хора, лицо Рида побагровело. Харпер же выглядел не то серым, не то зеленым. На секунду зрелище озадачило Стивена, но потом он вспомнил: мичманов отправили на берег, чтобы их морали не повредил допуск на борт девок.

Его они не заметили - взгляды юношей сосредоточились на распутном танце в центре зала. Стивен написал записку и спустился к столу. Глаза юных джентльменов наконец-то сфокусировались, и они вскочили на ноги. Харпер побагровел, малыш Рид смертельно побледнел и рухнул ничком. Стивен поймал его в падении.
- Мистер Харпер, все в порядке? Тогда будьте добры как можно скорее передать это послание в руки его превосходительства. Халим Шах, - обратился он уже к хозяину дома, - пожалуйста, обеспечьте доставку второго юного джентльмена в резиденцию мистера Фокса без промедления.

Ответ прибыл с рассветом и оказался столь же желанным. Фокс был бы рад, но султан пригласил его присоединиться к отправляющейся в Билионг компании, дабы компенсировать присутствие Ледварда во время визита в Каванг. Посланник счел, что ради договора он обязан принять это приглашение. Отправится он с омертвелым сердцем - никогда еще не было столь неуместного паломничества. Но если Мэтьюрин окажет великую любезность и присоединится к нему за завтраком, Фокс, по крайней мере, сможет дать столь яркому уму некоторое представление о вещах, на которые стоит смотреть и измерять в храме Кумая. Обри тоже будет на завтраке, что может добавить побудительный мотив.

- Вот и ты, Стивен, - воскликнул Джек. - Добрейшего тебе утра. Мы уже много дней не виделись. Я только выпорю этих маленьких дикарей и сразу же вернусь. Вот его превосходительство.

- При всем укрощающем желания эффекте, - заметил Стивен, когда они с Фоксом приступили к кеджери [29]. - Признайте, что приглашение в Билионг - серьезная дипломатическая победа. Как мне кажется, никого из французской миссии не пригласили?

- Нет, никого. Придется утешаться этим.

Они некоторое время обсуждали путешествие - пусть ни в коей мере не великое паломничество в Мекку, но все же отличающееся многими схожими ритуалами, тем же аскетизмом и воздержанностью.
- Будет ли уместным присутствием конкубин или даже Абдула?
- О нет, - заверил Фокс. - Во время подобных клятв требуется безусловное воздержание. Абдула точно не возьмут.

- А вот и праведный саддукей, - посетовал Джек, вернувшись. - Проблема с поркой мальчишек в том, что можно их покалечить на всю жизнь, а это жестоко, или же вообще им не навредить, что глупо. Вот помощники боцмана с этим никогда проблем не испытывают. Лупят так, будто молотят бушель бобов, а потом совершенно спокойно убирают кошку. Как и старый Язычник, мой учитель. Мы его звали "Plagoso Orbilio" [30]. Но знаете, что я скажу, ваше превосходительство? Дипломат вы превосходный, но нянька чертовски посредственная.

- В жизни не подумал бы, что такое взбредет им в голову, - мрачно оправдывался Фокс. - Доступные женщины! Распутные девки! Я уверен, что мне в таком возрасте ничего подобного на ум не приходило.

Джек и Стивен уставились в тарелки. Некоторое время спустя Фокс попросил прощения у Обри - совсем скоро ему назначено во дворце, а перед этим нужно рассказать Мэтьюрину о храме, который тому предстоит увидеть, о некоторых деталях, которые нужно осмотреть и по возможности зарисовать и измерить.

Они его проводили, пожелали счастливого паломничества и вернулись к кофе.
- Хотелось бы мне отправиться с тобой, - признался Джек, - но корабль оставить не могу. Но раз ван Бюрен говорит, что к склону кратера есть верховая тропа, можно с тобой доехать туда верхом? А Сеймур или Макмиллан, или даже оба, будут ждать тебя, где укажешь, с лошадью для обратной дороги.

Дорогу вглубь острова прорубили вдоль реки Прабанг, прямо по пойме. С обеих сторон люди вспахивали частично затопленные участки на буйволах или же сажали рис. Ткачики летали тучами, а внизу на воде обитало удивительно много уток разных видов. По рисовым чекам мрачно выхаживали журавли.
- Уверен, что видел настоящего бекаса, - воскликнул Джек, потянувшись к карабину, - Господи, а вон еще!.
Но Стивен полностью погрузился в обсуждение с проводниками окружавших дорогу и заполнивших болотистые участки саговых пальм. Двое жизнерадостных даяков входили в число телохранителей султана, выделенных присматривать за британской миссией. Вооружены они были копьями и традиционными духовыми трубками, а также крисами. Про них рассказывали, что противники они бесстрашные и смертоносные. Конечно же, они головорезы. И они знали все и о саго, и о большинстве встречавшихся им существ.

Один из них, Садонг, особенно хорошо стрелял. Из любезности и дружелюбия он подбил для Стивена несколько самых необычных птиц из своего бесшумного и точного оружия. Особенно везло ему, когда они оставили позади возделанные земли и начали длинный равномерный подъем сквозь лес по следам китайцев, спускавших вниз сандаловое дерево, камфору и некоторые мелкие деревья, используемые краснодеревщиками. Задолго до полудня они сделали привал под раскидистым камфарным деревом. Стивен освежевал птиц, а даяки поджарили их на ветках на закуску. Потом они съели холодного жареного павлина, сварили кофе и двинулись дальше в жаркую, тихую, тенистую середину дня.

Ничто не двигалось, даже пиявки задремали, но даяки все же нашли свежие следы двух медведей и любопытного местного кабана. Также они показали на дуплистое дерево, в котором медведи, очевидно, нашли мед. На нем росло тридцать шесть разновидностей орхидей, некоторые - очень высоко. Самая скромная, как говорят, помогает при женском бесплодии.

Все дальше и выше. Иногда, сквозь редкий просвет среди деревьев - от удара молнии, урагана или скального выхода - можно было разглядеть приближающийся и растущий в высоту вулкан. Иногда в ложбинах или на открытых склонах можно было заметить отчетливые следы древней дороги. Сейчас от нее лишь местами осталась тропинка, но когда-то она была широкой, тщательно спланированной и обвалованной. Даяки рассказали, что в ее конце некогда росли знаменитые дурианы, ценимые за размер, вкус и раннее созревание, а прямо перед Тысячью ступеней - языческий храм.

- Я на стоун похудел, - жаловался Джек, ведя лошадь по почти стершейся тропе.

- Ты вполне это себе можешь позволить, - отозвался Стивен.

Дальше и дальше, выше и выше. Разговор затих и в конце концов прекратился - Джек плавал в собственном поту.

Тропа внезапно прекратила подъем, и они увидели посадки дурианов, растянувшиеся по открытой местности. За ними ввысь взмывала серая стена кратера. На легендарных ступенях, уходивших вдаль и вверх, будто Великая стена в Китае, играл свет.

Они медленно шли по небольшой равнине под далеко отстоящими друг от друга деревьями. У подножья холма, теперь закрывавшего полнеба, стоял языческий храм, о котором говорили даяки. Он почти весь обратился в руины, его погребла буйная растительность - фиги, лианы и неожиданно плотные заросли древовидных папоротников - но часть одной из башен все еще держалась. Ряды резных изображений на внешней стороне сложно было различить - конечно, их скрыло время, но еще больше иконоборческое рвение новообращенных мусульман. На высоте, до которой можно было дотянуться с лестницы, они сбили носы, целые головы, бюсты, груди, руки и ноги. Но все еще оставалось достаточно, чтобы понять - некогда это была индуистская святыня. Стивен пытался вспомнить имя танцующей фигуры с шестью руками, точнее их остатками, когда услышал от одного даяка "Ого, миас, миас!", а от другого - "Стреляйте, туан, стреляйте!".

Он развернулся и увидел, как Джек отстегивает карабин от седла, а даяки целятся из духовых трубок в высокий густолистый дуриан. Проследовав за ними взглядом, он мимолетно заметил очень большой грязно-рыжий силуэт высоко вверху и попросил:
- Джек, не стреляй.

В ту же секунду Садонг выпустил дротик. Резкое движение наверху, шевеление ветвей, посыпались оборванные листья, и между голов даяков пролетел тяжелый шипастый дуриан. Они со смехом сбежали на безопасное расстояние, а орангутан помчался в другую сторону, перепрыгивая с ветки на ветку и с дерева на дерево с поразительной скоростью. Стивен пару раз его заметил - рыжего в случайных пятнах света, широкоплечего и длиннорукого, а потом он исчез.

Даяки подошли к дереву и показали Стивену пустую кожуру фруктов и помет миаса.
- Здесь еще и самка была, - указал Садонг. - Посмотрю-ка, оставили они хоть что-то. - Он залез на дерево и крикнул: - Почти ничего, вот твари, - и швырнул вниз четыре самых спелых фрукта.

Когда с дурианами было покончено, Стивен снял притороченную за седлом скатку, перекинул ее через плечо и стал прощаться:
- Тебе надо возвращаться, дружище, или ночь застигнет тебя в лесу. Мне-то солнце будет светить гораздо дольше.

- Господи помоги, - отозвался Джек, взирая на бесконечно поднимающиеся ступени, - ну и подъем. А вот сейчас мне кажется, я кого-то заметил на четверти подъема. Но или я ошибся, или он повернул за угол.

- До свидания, Джек, и благослови тебя Боже. До свидания, дорогие даяки.

Сотню ступеней стерла сотня поколений паломников, и каждая ступень оказалась чудовищно высокой. Две сотни - лес уже слился в цельное зеленое полотно внизу. А где-то там взрослый самец орангутана путешествует в листве. "Я бы дал пять фунтов за время достаточное, чтобы его хорошенько рассмотреть, - произнес Стивен, но вспомнив свое нынешнее богатство, передумал. - Нет. Гораздо больше. Намного больше". Двести пятьдесят ступеней - в нише в склоне холма стоит прискорбно изуродованное изваяние какого-то божества. Три сотни - изгиб, пока что всегда идущий налево, стал не таким правильным, повернул круче и показал не только новый кусок местности внизу, с сияющей серебром рекой вдали, но и еще одного путника впереди.

Одет он был, кажется, в поношенное коричневое одеяло. Усталый путник - шел неуклюже, иногда на четвереньках там, где ступени оказались особенно крутыми, часто отдыхал. Триста пятьдесят. Стивен попытался вспомнить строки Поупа о Монументе и число ступеней "высокого громилы" [31]. Сколько бы их ни было, но четыре сотни побороли фанатизм местных мусульман - здесь, где язык застывшей лавы позволил тропе сменить направление и повернуть на сто сорок градусов, стояла нетронутая святыня - невыделяющаяся спокойная фигура, почти стертая ветром и дождем, но все еще выражающая умиротворение и отстраненность.

Другой путешественник отдыхал у святыни. Теперь они сблизились меньше чем на две сотни ярдов. Со смесью скептицизма и кипящего восторга Стивен опознал в путнике миаса - орангутана. Скептицизм рассеяла карманная подзорная труба, но радость ограничивалась опасениями. Существо его еще не заметило, а когда заметит - умчится прочь. Честно говоря, не самое подходящее место для внезапного исчезновения крупной древесной обезьяны, но Стивен все равно сохранял дистанцию, внимательно наблюдая за миасом. О силе слуха, зрения или обоняния обезьяны он не знал ничего. А другого подобного случая и за тысячу лет не представится.

Они поднимались все выше и выше, держась в кабельтове друг от друга, но шли медленно - обезьяна стерла ноги и впала в уныние. Что же касается Стивена, то после шести сотен ступеней лодыжки и бедра у него готовы были отвалиться и отвлекали внимание на каждом подъеме ноги. Вверх и вверх, выше и выше, пока гребень наконец-то не оказался вблизи. Но прежде чем они его достигли, тропа сделала еще один поворот. Когда Стивен завернул за него, то едва не наступил на обезьяну. Она сидела на камне и отдыхала, вытянув ноги. Мэтьюрин едва представлял, что делать - это казалось вторжением. "Благослови тебя Господь, обезьяна", - произнес он по-ирландски - в его смятении это казалось более уместным.

Она повернула голову и посмотрела ему лицо в лицо с печальным, усталым выражением, вовсе не враждебным - отчужденным. Низко над головой пролетел сокол. Они оба проследили, как он скрылся из виду, а потом обезьяна с усилием поднялась и продолжила путь. Стивен последовал за ней. Он крайне внимательно следил за ее движениями, сокращениями мышц. Слабые большие ягодичные мышцы, странное расположение и сокращение икроножных, но с другой стороны - внушительной ширины плечи и очень сильные большие руки. Очевидно, что это животное создано для перемещения по ветвям.

Наконец-то они подошли к гребню, краю кратера. Прежде чем перебраться через него и спуститься вниз, обезьяна снова взглянула на Стивена. Этот взгляд он счел более радостным и даже дружелюбным. Некоторое время он постоял на месте, дав боли уйти из ног и осматривая совершенно неожиданное зрелище. Внизу простиралась огромная чаша - мили и мили в ширину - с озером посредине, гораздо более плавными склонами внутри и с деревьями почти до вершины. Ландшафт смешанного леса, перемежаемый бамбуковыми зарослями и широкими лужайками, особенно рядом с озером.

А внизу, далеко слева, стоял храм Кумай. Струйка дыма вилась из строения сбоку. От места, где стоял Стивен, вниз вела лишь едва заметная тропинка - ступени на таком пологом склоне не нужны. Но обезьяна с нее сошла, добралась до низких деревьев и понеслась по ним длинными прыжками, едва касаясь земли, а потом и вовсе не опускаясь вниз. Он разглядел, как ее потрепанная рыже-коричневая шкура исчезает среди листвы, быстро и напрямую приближаясь к монастырю. Там кто-то бил в гонг.

Сам он пришел с последними лучами заката. Большая часть храма обратилась в руины, но строгий обширный фасад уцелел, равно как и просторный зал за ним. Оттуда слышалось слабое отдаленное песнопение. Вдоль фасада простиралось то, что Стивен, не зная нужного термина, назвал портиком или притвором. Там у жаровни сидел монах в потрепанной старой рясе цвета шафрана.

Когда Стивен вышел из-за деревьев, он встал, подошел к лужайке перед храмом и поприветствовал его.
- Хотите чашку чаю? - спросил он после должного обмена приветствиями.

Стивен обычно не находил особенного удовольствия в этом безвкусном вареве, но Тысяча ступеней умерили его гордость, так что согласился он с благодарностью. Когда они шли в храм по ступеням притвора (как же больно!) он заметил, что миас уселся по другую сторону жаровни, не на табурете, как монах, а на чем-то вроде опрокинутой плетеной корзины.

Ноги обезьяны очевидно вымыли в теплой воде, виднелась кровь. Тем не менее монах ее пожурил: "Муонг, где твои манеры?". Обезьяна приподнялась и поклонилась.

Стивен отвесил ответный поклон.
- Мы с Муонг вместе поднялись по Тысяче ступеней.

- Она действительно спускалась так далеко вниз - к дурианам? - покачал головой монах. - Я-то думал, что она ходила на верхнюю части склона за ягодами тилак. Неудивительно, что ее бедные ноги так стоптаны. Ей тоже не помешает чашка чаю.

Во время разговора обезьяна тревожно переводила взгляд с лица на лицо, но при слове "чай" обрадовалась и вытащила из глубин своей корзины чашу.

Пока монах по имени Ананда заваривал чай и пока они втроем его пили, Стивен изучал лицо Муонг. Оттенки выражений определить было сложно, но некоторые он уже отличал, особенно глубокую привязанность к монаху.

Песнопение внутри храма прекратилось. Трижды ударил гонг.
- Сейчас они собираются медитировать, - заметил Ананда.

Быстро опускалась ночь. В лесу внизу последний раз за день прокричал что-то хор гиббонов. Двое из них пробежали по траве перед притвором - один сцепил руки за шеей, другой высоко поднял над головой. Монах принес фонарь, и свет сразу же выхватил оленька с крошечным олененком. Муонг закрыла глаза и уютно засопела.

- Мне очень жаль, что она так далеко уходила. Слишком далеко для обезьяны ее лет.

- Наверное, она очень любит дурианы.

- Любит, но их здесь полно, некоторые уже созрели. Нет. Она ходит туда повидать самца. Но она старая, он ее презирает. Возвращается она усталой и грустной, со стоптанными ногами и спутанной шерстью.

- А здесь орангутанов нет?

- Есть, и много, но они не подходят. Ей подавай только зверя снизу. Со своими родичами здесь она дружит, они ее часто навещают, но как партнер ее никто не устраивает.

Они некоторое время разговаривали об обезьяне. Оказалось, что когда-то очень давно, счет времени здесь терялся, Ананда (тогда еще недавно прибывший новичок) обнаружил ее сосунком. Ее мать умерла, по-видимому, от укуса змеи. Он выходил орангутана на овечьем молоке. Говорить она, конечно, не могла, но Ананда был уверен - понимала как минимум сотни две слов и вполне могла следовать нити повседневного общения. Очень привязанная на мягкий и вежливый лад. Если бы она так этим вечером не устала, Стивен убедился бы, какие у нее изящные манеры - Муонг, например, всегда вытирает рот после питья и умеет есть ложкой.

На восходе Луны Ананда принес чашу холодного коричневого риса с соленым зеленым дурианом на закуску, а потом задал первый личный вопрос со времени их встречи - где Стивену хотелось бы лечь спать. Комнату выше некогда называли покоями для пилигримов, но это было очень-очень давно. Теперь летучие мыши могут причинить там неудобства. Но, с другой стороны, если спать здесь, то привлечешь змей, которые любят греться в тепле, и дикобразов.

- Если это устраивает Муонг, - ответил Стивен, наблюдая, как она деловито и очень точно раскладывает в квадрат подстилку в дальнем углу, - то и меня устроит.

Насколько понимал Мэтьюрин, в обширном и фактически священном кратере Кумая человек никого не убивает и не убивал с начала буддистской эпохи. Но пусть даже он имел некоторый опыт наблюдения подобной неприкосновенности в индуистской Индии, где стервятники могут сидеть на крышах или пререкаться посреди шумной улицы, а обезьяны свободно залезают в окна, увиденное здесь его поразило. Прежде чем он уснул, половина Ковчега, половина фауны Пуло Прабанга прошла в лунном свете или уселась почесаться на травянистом пространстве. Ночью его разбудило приятное дыхание крупного существа в лицо, но луна уже зашла, и он не смог его опознать. Потом, в первом свете дня, когда он первый раз приподнял голову, орангутан невозмутимо покидал притвор. Очевидно, он наносил визит Муонг. Покрытую росой траву иссекали бесчисленные следы.

Когда Стивен сел, то обнаружил, что Муонг уже ушла. Ее подстилка лежала аккуратно сложенной за рядом камней. А ноги Стивена совершенно одеревенели. Он их растер, невнимательно слушая песнопение внутри и наблюдая, как солнечный свет движется по склону горы. Небо уже наполнилось мягкой синевой, а гиббоны полчаса с лишним как начали вопить. Свет достиг величественного дерева, которое Стивен счел ликвидамбаром. Песнопение, кажется, приближалось к концу. Он встал, все еще горбясь, и нащупал в скрутке приношения, которые Ли Лян (сам буддист китайской традиции) порекомендовал ему как подходящие. Он принес длинную толстую колбаску изысканного чая в шелковой обертке и длинную толстую колбаску росного ладана в кожаной обертке. Стивен умылся остатками росы, свернул скатку хотя бы так же аккуратно, как Муонг, и сел на ступенях притвора, завтракая корабельной галетой.

Песнопение закончилось, ударил гонг. В открывшейся двери солнечный свет высветил величественную каменную фигуру в дальнем конце храма - спокойную и гармоничную, с поднятой ладонью вперед правой рукой. Пятеро монахов-певчих вышли наружу, ведомые высоким худощавым настоятелем. Стивен поклонился им; они поклонились Стивену. Появился Ананда с чаем и несколькими чашами.

Все расселись на земле. Стивен протянул шелковый сверток со словам "Недостойное приношение древнему дому" и кожаный сверток со словами "Древнему дому недостойное приношение".

Настоятель погладил их с отстраненным удовольствием, поблагодарил и умолк, попивая чай глоток за глотком. После приличествующей паузы Стивен кратко рассказал о себе. Он медик - флотский хирург. В эти края его привела война между Англией и Францией. Помимо медицины больше всего его интересуют живые существа и их образ жизни. А один его друг чрезвычайно заинтересован тем, как распространялся буддизм, и сохранившимся ранними храмами. Так что Стивен надеется получить разрешение осмотреть Кумай, измерить его, зарисовать так точно, насколько позволят его способности, а также несколько дней побродить по окрестностям, наблюдая за их обитателями.

- Разумеется вы можете осмотреть наш храм и зарисовать его, - разрешил настоятель. - Но что до животных - убивать здесь нельзя. Мы едим рис, фрукты и тому подобное. Мы не отнимаем ничью жизнь.

- Я не хочу ничего здесь убивать, только наблюдать. Оружия у меня при себе нет.

Пока настоятель это осмысливал, другой монах, смотревший на Стивена через очки, уточнил:
- Так вы англичанин.

- Нет, сэр. Я ирландец. Но сейчас Ирландия подчиняется Англии, и таким образом воюет с Францией.

- Англия и Ирландия - крохотные островки на далеком западном краю света, - заметил другой монах. - Они так близки друг к другу, что их едва отличишь. Птицы, летящие высоко, могут, садясь, перепутать их. Но Англия больше.

- Они и в самом деле близки друг другу, и не всегда их легко отличить издали. Но, сэр, то же самое применимо и к добру со злом.

- Добро и зло так близки временами, - заметил настоятель, - что едва ли отстоят на волосок. Но что до животных, молодой человек, раз вы обещаете не вредить им, то, конечно же, можете бродить среди них. Муонг покажет вам своих друзей-миасов. Здесь есть много свиней, разные гиббоны и их родичи, а еще великое разнообразие лечебных трав. Но как и все паломники, вы закоченели и одеревенели после Тысячи ступеней. Ананда отведет вас в горячую купальню, а позже вы зарисуете храм и измерите его. Завтра же ваше тело будет гибким и отдохнувшим.

На Пуло Прабанге мало хищников (тех же тигров нет вообще), еще меньше их обитало в Кумае. Можно было наткнуться на питона - змеям приходилось добывать себе пропитание, но для них не столь необычным было питаться и раз в три месяца. Ни они, ни странные мелкие кошки, не говоря уж о малайских медведях, не создавали у миролюбивых животных полусознательного ощущения тревоги и страха, делавших их нервными и труднонаблюдаемыми в других краях. Но превыше всего, больше тысячи лет их не преследовали люди. На человека они обращали внимания не больше, чем на домашний скот. Обомлев от удивления, Стивен обнаружил, что может пройти сквозь стадо замбаров, проталкиваясь между оленей, будто бы один из них.

Он мог предложить детенышу оленька высоко растущий лист папоротника - тот не задумывался ни мгновения. Относительно немногочисленные птицы оказались более скрытными - без сомнения потому, что будучи летающими, они имели и другой опыт. Мало какое существо могло преодолеть голые крутые сланцы внешнего края кратера, а проход был всего лишь один, у Тысячи ступеней. Но даже птицы иногда садились на Стивена. Общий эффект был будто бы как от сна наяву - потеря человеческой сущности или даже невидимость. К тому же тело полностью восстановило гибкость и замечательно отдохнуло после часов в трех выдолбленных в камне бассейнах, питаемых из трех сернистых источников, один горячее другого.

Жвачные меньше всего обращали внимания на Стивена. Свиньи (здесь их водилось два вида) любопытствовали до смущения и играли с ним. Но больше всего интереса высказывали приматы - золотые мартышки, носачи и, конечно же, орангутаны.

Орангутаны оказались кроткими, миролюбивыми, довольно сонными существами, не слишком компанейскими и точно уж не болтливыми. Муонг ни разу не показывала ему группу больше чем из пяти сородичей, да и то это были ее сестры с отпрысками. Но все же они регулярно спускались с почти плоских гнезд, в которых проводили массу времени, и сидели вместе со Стивеном и Муонг, глядели не отрываясь ему в лицо, сложив и вытянув губы будто для свиста. Изредка они мягко дотрагивались до Стивена, его одежды, скудных волос, бледных, почти голых рук (их собственные, пусть и огрубелые, оказались довольно теплыми). Однажды по толстой как канат лиане спустился гигантский старый самец и уселся рядом с ними у корней своего дерева. Ему было много лет, о чем свидетельствовали обширные щечные наросты и горловой мешок, характерные для старых миасов, но он оказался не склонен к брюзгливости и злонравию, столь характерным для стариков.

Он дружески погладил Стивена по плечу, а потом залез наверх по лиане с легкостью топмачтового матроса, невзирая на внушительный вес. Как Муонг общается с друзьями, Стивен так и не выяснил, хотя и пытался. Различимые звуки имели к этому слабое отношение (всего лишь скромный набор хрипов). Можно было лишь предположить, что дело в обмене взглядами и моментальных изменениях выражений лица. Но как бы то ни было, она точно знала, где сородичи и как позвать их с определенного расстояния спуститься вниз с деревьев или пролезть сквозь бамбуковые заросли.

Внимательнее всего Стивен наблюдал за двумя ярко-рыжими сестрами и их наполовину взрослыми, игривыми, очень подвижными отпрысками. Они гораздо дольше остальных оставались на земле, и Мэтьюрин проводил с ними часы, надеясь запомнить все увиденное. Но Муонг на самом деле не одобряла эти визиты. Стивен наконец-то понял, что детей она считает утомительными, а молодых матерей - довольно дискредитирующими и даже вульгарными.

Именно потому, что Стивен в последний день настоял пойти посмотреть на эту группу, между ним и Муонг случилась единственная размолвка. Обезьяна прекрасно знала, чего хочет человек, а Мэтьюрин по ее выражению прекрасно понимал ее недовольство. Но все же, поддавшись уговорам Стивена и Ананды, она повела доктора на дальнюю сторону озера, иногда на широком травянистом склоне опираясь на костяшки пальцев рук, а иногда - держась за руку Мэтьюрина.

Стая обитала там, где группа деревьев доходила почти до берега. Здесь его Муонг и оставила, явно намереваясь вернуться домой в одиночестве.

Близняшки, более легкие и похожие на пауков, чем их родственница, охраняли от него вершину валуна - большого округлого серого камня на урезе воды. Маленькие обезьянки с бесконечной энергией атаковали, защищались, падали на илистый берег или в воду, поднимали брызги и начинали все заново. Не считая приглушенного бормотания, где-то полчаса они вели себя очень тихо. Но потом в припадке усердия один детеныш укусил другого за ухо. Оба с воплями шлепнулись в озеро, мамаши помчались вниз. Ругань, окрики, тумаки, клочья рыжей шерсти - забава кончилась, и вся группа неуклюже скрылась среди деревьев.

С укромного наблюдательного поста (вовсе не тайник, просто уютная травяная кочка, с которой открывался хороший обзор) Стивен наблюдал, как они исчезают. Потом он снова перевел взгляд на валун, чтобы вычислить с какой скоростью непотревоженный орангутан передвигается на четырех конечностях по пологому склону. Но тут в его поле зрения попал объект, от которого перехватило дыхание, почти замерло сердце и стерлись все мысли о вычислениях. Вначале он принял его за еще один серый валун, но на деле это был носорог.

Индийский носорог. Самец, судя по единственному длинному рогу и росту где-то в шестнадцать-семнадцать хэндов [32]. Последнее, впрочем, было сложно оценить из-за громоздкости туши ниже холки и относительно коротких ног. На его спине сидели три птицы.

Не двигаясь с места, Стивен достал подзорную трубу (его внезапно наполнило некое иррациональное опасение) и, насколько позволяли дрожащие руки, сфокусировал ее на носороге. Поскольку до животного было немногим больше сотни ярдов, это позволило добиться очень сильного приближения. Стивен даже разглядел, как животное закрыло глаза. Кажется, носорог недавно валялся в грязи - она сохла на его массивной спине. Покинув илистый берег, он собирался поспать на траве, мордой вверх по травянистому склону, недалеко от озера. Последние вопли орангутанов его разбудили, а теперь он снова засыпал.

Это оказалось только видимостью. Носорог думал. Он снова открыл глаза, с чудовищной силой вдохнул и выдохнул, поднял голову, понюхал воздух по сторонам, поднял уши и привел себя в движение - удивительно легкое для такой массы, прямо вверх по холму. Наблюдая, Стивен признал репутацию чудовищной силы и жестокости, слухи о потрошении слонов, многочасовое вытаптывание зарослей колючек из чистой слепой ярости и злонравия, швыряние быков, как будто они мячики. Скорость все нарастала, толстые короткие ноги мелькали, пока животное разгонялось. Вдали Стивен заметил на склоне еще одного носорога, где-то в четверти мили. Еще один самец, также бежавший плавным, мощным и очень быстрым аллюром.

На полпути их траектории пересеклись. Наполовину повернувшись, они ударились плечами так, что подняли облако пыли, но не покачнулись. Оба завершили поворот и помчались наравне вниз, все быстрее и быстрее, прямо на Стивена. Земля чудовищно дрожала, Мэтьюрин вскочил на ноги, и тут они с чудовищным грохотом пронеслись мимо в сторону озера. В ярде от уреза воды они развернулись с проворством кабанов и помчались вверх по склону плечом к плечу, сверкая копытами, пока не перемахнули через гребень и не исчезли из вида.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70997/386420

Переводчики: acefalcon, nvs1408, Blangr, Welington