Готовый перевод The Thirteen Gun Salute / Салют из тринадцати выстрелов: 8-10

Глава восьмая

Подъем по Тысяче ступеней, пусть и утомительный, получился не менее радостный, чем его предвкушение. Спуск оказался куда как более утомительным, частично из-за чрезвычайно сильного теплого дождя, начавшегося, когда Стивен перебрался через край кратера. Дождь лил так, что в пятидесяти ярдах ничего не было видно, а брызги намочили до пояса. Еще дождь скрывал истертые неровные ступени, делая спуск по ним тревожным, напряженным, требующим внимания. Но за физическим напряжением таилось еще большее счастье, чем прежде. Счастье от превзошедшей ожидания реальности и от чего-то похожего на божественное видение.

Оно сияло внутри, под мокрым соломенным плащом, которым Стивена снабдили монахи, и все еще сияло, когда он спустился с последних ступеней на уровень дуриановой рощи. Дождь закончился так же внезапно как и начался. Лес наполнился звуками бегущей воды.

Стивен в ожидании огляделся, но никого не увидел и потянулся за пазуху (единственное умеренно сухое место) - там висели на струне его часы с репетиром. Когда Стивен наклонил голову, чтобы крохотный колокольчик дал понять - он прибыл на полтора часа раньше назначенного времени, то заметил крупы лошадей, сверкнувшие под защитой индуистской башни. За ними виднелась пирамида длинных пальмовых листьев, перевернутых так, чтобы не пропускать влагу, а внутри нее - Сеймур и два курящих табак малайца.

- Господи, сэр, - воскликнул Сеймур, вскочивший при виде доктора с видом глубокой озабоченности. - Прошу прощения, я думал, это орангутан.

- Я что, похож на орангутана, мистер Сеймур?

- По правде говоря, сэр, мне так кажется.

- Наверное, это соломенный плащ виноват, - признал Стивен, посмотрев на собственную руку. - Но поначалу он был славным и прочным влагозащитным одеянием. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

- Господи, нет, сэр. Думаю, вы точны до минуты или близко к этому. Мы приехали довольно рано, как приказал капитан.

- Как поживает мистер Обри?

- Когда я его последний раз видел, сэр, в прекрасной форме. На днях взлетел на грот-брам-салинг - подумайте, сэр, в его-то годы! Но сейчас он отправился с штурманом исследовать берег. Хотите перекусить, сэр? Я вам цыпленка захватил. Его подстрелил мистер Эллиот.

- Превыше всего хотел бы съесть цыпленка. Позавтракал я на рассвете горстью риса.
Он поприветствовал малайцев - угрюмую, промокшую, сердито глядящую парочку, совсем непохожую на даяков. Они кланялись и отвечали вежливо, но настаивали, что время терять нельзя. В лесу и на равнине потоп. Нужно поспешить, чтобы вообще иметь возможность вернуться.

- Ну что ж, своего цыпленка я все же съем, - ответил Стивен, усаживаясь. - Как мистер Эллиот его подстрелил? Для дичи из джунглей слишком крупная птица.

- Истинная правда, сэр, но он-то думал, что это дичь из джунглей. Он так думал про всех них, - Сеймур указал на обглоданные кости на земле, - и палил, пока из дома не выбежала женщина и не вылила на него и ружье ведро воды. Поднялась жуткая шумиха, и ему пришлось раскошелиться. Но это оказалось ерундой по сравнению с шумихой в городе на следующий день, сэр, люди носились повсюду, вопили и палили из ружей. Словно революция...

- Пойдемте, туан, - обратился к Стивену тот из малайцев, что был старше, мрачнее и больше промок. - Лошади оседланы. Пора в путь.

Вежливый цыпленок Сеймура несколько часов пропутешествовал в брезентовой сумке по тропическому лесу. На вкус он так напоминал лекарство, что Стивен бросил его без особых сожалений и встал на отсыревшую траву.

- Давайте помогу ногу в стремя поставить, сэр, - предложил Сеймур.
Стивен, взлетев в седло с его помощью, понял, что для Сеймура он тоже пожилой человек. В один ряд выстроились и другие признаки заботы: его перевели по оживленной улице в Батавии, ему помогли снять сапоги в Бейтензорге. Раскрылась и тайна полураслышанной рекомендации о том, что Клерк должен "заботиться о старике". Может, дело в очень старом, изношенном, выцветшем на солнце парике?

- Расскажите мне о революции, - начал Стивен, но прежде чем Сеймур ответил, они выехали из зарослей дуриана на дорогу домой, и теперь лошади цепочкой скользили вниз по грязному потоку.

Прежде чем снова начался дождь, Стивен сумел случайными фразами извлечь всю ту немногую информацию, которой обладал Сеймур. Фактами он не владел, но вполне передал атмосферу кризиса. Говорят, что было вооруженное восстание, что визиря в цепях бросили в тюрьму, что султан спешит обратно. Во время следующей остановки в совершенно другом контексте Сеймур сообщил, что французы накренили свой корабль, кренгуют его. Повысив голос, дабы перекричать шум дождя, он заявил, что время они выбрали чертовски неудачное, крысы сухопутные.

Для путешествия тоже чертовски неудачный момент. Следующие часы, пусть их было и не очень много, казалось, длятся вечно. Лесные пиявки еще ни разу не оказывались столь активными, проворными и предприимчивыми. Когда отряд наконец-то достиг затопленной равнины, оказалось, что конские пиявки еще хуже.

Во время остановок, когда можно было общаться, Стивен попытался выяснить, что происходит у малайцев, но они мало что сообщили. Могли не знать, могли бояться, и уж точно считали его виноватым в том, что они совершенно отвратительно проводят день. Настаивать в таких условиях было, очевидно, бессмысленно.

Когда они все-таки наконец добрались до города, тот сам представил больше информации. Прабанг захватило лишь краем ливня. Хотя река окрасилась грязью, поднялась и покрылась бревнами и ветками, сами улицы оказались лишь сырыми. В это вечернее время они должны кишеть людьми. Не было никого. Даже яванское заведение Мэтьюрина оказалось закрытым и темным. Единственный свет - оранжевое мерцание над крышами дворца. Единственный звук, кроме шума реки - сумбурный гвалт за его стенами.

Бедных охромевших лошадей отвели в конюшню, малайцев вознаградили. Стивен, зная, что молодые, даже самые добрые и внимательные, на деле менее выносливы, нежели старики, отвел Сеймура на корабль, велел Макмиллану убрать абсолютно всех пиявок, прежде чем пускать мичмана к койке (мальчишка спал стоя), а потом отправился к ван Бюрену.

- Как я рад, что вы сова, - признался он, с трудом усаживаясь. - Туго бы мне пришлось иначе. Мой бордель закрыт.

- Вам нужно снять одежду, - посоветовал ван Бюрен, пристально осматривая друга, - а когда мы избавимся от всех паразитов, растереться полотенцем и надеть халат. Потом омлет и кофейник дадут вам снова почувствовать себя человеком.

- Дорогой коллега, - поблагодарил Стивен шесть чашек спустя, - вы в жизни не делали более точного прогноза. Но я прерываю вашу работу.

- Вовсе нет. Я всего лишь упорядочиваю шкуры, которые вы так любезно мне прислали. На самом деле я очень вам благодарен - среди них ни разу не виденная мною нектарница и то, что я считаю новым подвидом альпийских галок. Расскажите, как прошло ваше путешествие.

- Кумай оказался ближе к раю чем все, что мне скорее всего предстоит увидеть в этой жизни или следующей. Не могу найти достаточно слов, дабы возблагодарить судьбу за возможность его посетить. Я общался с орангутанами, они меня за руку держали. Видел долгопята... неизмеримые сокровища. Но позвольте рассказать вам обо всех бесконечных деталях позже. Вначале, прошу, сообщите, что здесь происходит.

- Прежде чем я отвечу, - попросил ван Бюрен, подняв одну руку, - скажите, добыли ли вы долгопята для вскрытия?

Стивен покачал головой, вспомнив о простодушном маленьком существе, уставившемся на него огромными глазами из-за фонаря Ананды.
- Я пообещал не убивать там никого, и знаете, человеку нужно иметь каменное сердце, чтобы убить долгопята.

- Что касается приматов, у меня сердце каменное. А долгопят - самый странный из них. Но, возвращаясь к нашей теме, - ван Бюрен посмотрел на Стивена, склонив голову на бок, - вы правда хотите, чтобы я вам рассказал о текущих делах?

- Разумеется.

- Что ж, - ван Бюрен все еще смотрел насмешливо, - Хафса и ее семья последовали тому, что я собирался назвать вашим советом, но что, как выяснилось, должен назвать сведениями из неких внешних источников. С третьей попытки их люди застукали Абдула в постели с Ледвардом и Рэем. Европейцы сослались на гарантии безопасности со стороны султана, и визирь дал им уйти, но Абдула поспешно увели, а к султану отправили гонцов. Некоторые друзья Абдула устроили беспорядки, но люди визиря и оставшиеся в городе даяки из стражи султана их быстро подавили. Беглецов сейчас ищут. Вот почему все дома заперты.

- Вижу, вижу. - После долгой паузы Стивен поинтересовался: - Как вы думаете, чем это все закончится?

- Не знаю. Милое личико Абдула может спасти его шкуру, а может и нет. Я просто не знаю. Кстати, надо было раньше вам сказать - ваш клерк из Пондичерри...

- Лесюер?

- Лесюер. Его убили. Пожалуйста, предупредите мистера Фокса о том, что необходима сугубая осторожность. Он скорее всего прибудет сюда утром, до султана и его свиты. Хорошо бы посоветовать ему отправиться на борт корабля, вам тоже. Наемные убийцы в Прабанге - пучок на пятачок, а яд легкодоступен.

- Думаю, да.

- Найду вам сейчас пару пистолетов и отправлю Латифа и сторожа проводить вас.

Шлюпка отчалила и отправилась к кораблю. Стивена, вялого от усталости, втянули на борт. Ричардсон довел его до койки, и прежде чем погрузиться во что-то вроде комы, он услышал голос: "Публичный дом закрыли, доктор вернулся в родную постель". За этим последовал добродушный смех.

Восемь склянок первой утренней вахты пробились сквозь очень плотный туман сна. Стивен поднял голову, осознавая необходимость спешить, но не природу спешки. Несколько мгновений спустя ситуация прояснилась, и он громко позвал Ахмеда. После первой живительной чашки он приказал: "Ахмед, мне нужно побриться и надеть выходной черный сюртук".

С первой склянкой второй утренней вахты он вышел на квартердек, гладко выбритый и прилично одетый, посмотрел на чистое безмятежное небо и попросил:
- Дорогой мистер Филдинг, доброго вам утра. Можно ли выделить мне шлюпку, чтобы отправиться на берег, и пару морских пехотинцев для охраны? Мне нужно повидать мистера Фокса, а в городе немного неспокойно.

Фокс приехал часом ранее. Он пребывал в состоянии интенсивного, но сдерживаемого восторга, и его приветствие, пусть дружеское и даже фамильярное, было совершенно отстраненным.
- Одного из моих информаторов убили, - сообщил Стивен. - Рискну предположить, вы знаете о том, что Ледвард и Рэй все еще на свободе. Есть вероятность не только открытого убийства, но и тайного отравления. Совершенно надежный источник сообщил мне, что вам надо быть очень осторожным.

- Благодарю за предупреждение. Что они на свободе, я и вправду знал. Едва успел добраться до дома, как пришло письмо от Рэя. Он предлагает свидетельствовать против Ледварда в обмен на защиту и переезд в любую другую страну или остров. Вот оно.

- Он должен считать, что вы крайне враждебны Ледварду, - заметил Стивен, взглянув на письмо.

Фокс ухмыльнулся.
- Надеюсь, ох как я надеюсь, чтобы он умер одной смертью с Абдулом. Единственное чего я опасаюсь - представлений о чести султана. Он выдал им охранную грамоту, и он столь чувствителен в подобных вопросах, что даже визирь не рискнул арестовать тех двоих. Хотя уверен, их могли схватить втайне, на случай если султан изменит свое мнение - во французской миссии их не видели. Но в любом случае, думаю можно сказать, что договор у нас в руках, если говорить по-простому.

- Давайте не будем говорить ничего такого. Мой лучший источник сообщает, что лишь случай может решить, изменит ли Абдул ход дела своим прелестным личиком и глазами газели.

- Все зашло так далеко? Действительно? - лишившись самообладания воскликнул Фокс. Он поискал подтверждения на лице Стивена. - Мне надо идти.- Он позвонил и приказал обеспечить охрану. - У меня встреча с визирем. Султан возвращается ближе к вечеру. Будет полное собрание совета,и решение примут сегодня. Ваш балкон в... вашем жилище в городе выходит на дворец. Могу я вас сегодня вечером посетить? Я ни слова не слышал о вашем визите в Кумай - вы же, конечно, туда отправились?

- Прошу прощения за появление в таком виде, - извинился посланник в мундире офицера морской пехоты и синих очках, - но я подумал...

- Крайне разумная предосторожность, сэр, - заверил Стивен. - Ничто так не маскирует человека, как красный мундир. Пожалуйста, заходите и устраивайтесь на балконе - там накрыт легкий ужин. Морские огурцы и тепловатое вино из Макао - гордость заведения, но всегда можно попросить чая или кофе. А довольно скоро, после захода солнца, вы увидите, как восходит сверкающая огромная звезда над мечетью Омара. Джек Обри рассказал мне, что это Юпитер. Если бы он был здесь со своим телескопом, то показал бы вам четыре маленьких луны.

- Прошу прощения, - открыла дверь партнерша Стивена, посмотрев на Фокса с крайним любопытством, - но я панталоны забыла.

- Прежде чем сюда приехать, - рассказал Стивен, когда они устроились на балконе, выходящем на самую оживленную улицу, открытое пространство перед мечетью Расула, стену и внешние дворы дворца, - я, как и все, читал о малайцах, впадающих в буйство, или, точнее, в амок. Но уж точно не ожидал, что увижу в таком состоянии двоих сразу при первом же моем наблюдении этого феномена. Один промчался по этой улице меньше часа назад, прорубаясь сквозь лихорадочно вопящую толпу, рубя направо и налево. Позади - кровавый след, впереди - убегающее стадо людей. Но его остановил и убил даяк с копьем. Потом, когда народ столпился вокруг тела, болтая, смеясь и тыча в него крисами, вон по тому проулку примчался еще один безумец, пронзительно визжа, и толпа снова разбежалась. Он скрылся из виду куда-то направо, ранив двоих по пути. Какова его судьба - не знаю, но пять минут спустя люди уже прохаживались тут, разговаривали, продавали и покупали, обмахиваясь веерами, будто ничего не случилось.

- Странно жестокая и кровавая страна временами, - ответил Фокс. - Хотя, может быть, лучше сказать "равнодушная".
Ели они молча, пробираясь через ряды тарелок. Тени удлинились. Фокс копался в чаше с креветками, но вдруг поднял голову и замер.
- Должно быть, прибыл султан, - заметил он.

Барабаны и трубы стали громче, потом внезапно еще гораздо громче - процессия повернула за угол и шеренгой вошла во внешние ворота дворца. Внутри - еще больше труб, и дующий с моря ветер принес крики, будто они совсем рядом.

- Прежде чем станет темно, хотел бы показать вам зарисовки, сделанные в Кумае, - сообщил Стивен. - Они неумелые и сильно пострадали от дождя, особенно внешние листы, но могут дать вам определенное представление о том, что я увидел.

- Ох, прошу, пожалуйста! - воскликнул Фокс, его поведение сразу изменилось. - Жажду посмотреть, что вы оттуда принесли.

- Вот моя попытка зарисовать громадную фигуру, доминирующую в храме. Камень - гладкая, светло-серая мелкозернистая вулканическая скала. Рисунок не передает ни ощущения грандиозного умиротворения, ни чувства, что она гораздо больше, чем реальные двенадцать футов, когда стоишь рядом. Не так легко по нему и разобрать, что поднятая права рука обращена ладонью наружу.

- О, я руку могу очень хорошо различить. Отличный рисунок, Мэтьюрин, я очень вам благодарен. Это Будда в позе абхая-мудра, значащей "Не бойся, все хорошо". Какое предзнаменование! Насколько я знаю, в этих краях другие подобные статуи неизвестны.

- Вот замеренные шагами планы. Вот это я назвал притвором, там я спал. Это резьба на высеченном из камня фризе - там, где крыша притвора подходит к основному зданию. Отметки показывают, где балки нарушают фриз, местами его закрывая. Очевидно, резьба старше крыши.

- О да, - согласился Фокс, с превеликим вниманием изучая рисунки, - они и правда очень древние. Древнее наверное всех, какие я видел в Малайзии. Господи, какое открытие!

Пока еще оставалось достаточно света, он попросил Стивена пройтись по ним снова и снова:
- Жалко будет просить принести лампу. Все планы и рисунки я отчетливо представляю в уме и могу следовать за вами шаг за шагом, если бы вы любезно согласились описать все увиденное.

- Так мы до следующего года просидим, но общее впечатление постараюсь передать. Стоит ли мне начать с нектарницы, которые в этих местах заменяют колибри? Вас интересуют нектарницы?

- Очень умеренно.

- Может, орангутаны?

- По правде, Мэтьюрин, я знаком уже со столькими орангутанами, что я ради еще одного и улицы не перейду.

- Что же, что же, тогда мне бы лучше начать с индуистского храма и ограничиться святынями и их окрестностями.
Так он и сделал. Пока рассказ вел его по Тысяче ступеней, святыня за святыней, солнце садилось в море на западе. Когда он перешел к описанию первого взгляда на храм, его былому величию и взаимному расположению частей, взошел Юпитер.

Стивен достиг притвора, открывающейся двери храма, солнечного света, показавшего ему статую внутри, и Фокс заметил:
- Вполне согласен. Испытываю куда большее чувство благочестия, святости, отстраненности и отрешенности от этого мира в строгих буддистских храмах древних традиций, чем в любом, кроме самых аскетичных, христианских монастырей.

Фокс разразился длинной вводной фразой о своих путешествиях на тибетскую границу и на Цейлон, но тут из дворца донеслась недружный гул барабанов и цимбалов, ружейный залп, звуки труб и протяжный рев горна. За этим последовал более правильный барабанный бой. Внутренний двор залил свет десятков фонарей. Затем они заметили колеблющийся оранжевый отсвет пламени, все усиливающегося и усиливающегося, пока его языки не стали иногда подниматься выше наружной стены. Дым плыл прямо на Мэтьюрина и Фокса, пока они беззвучно сидели на балконе. Хриплый горн протрубил снова, а пламя окрасилось кроваво-красным - будто кто-то пороха подсыпал.

- Кто-то доиграется с огнем, - заметил Фокс. - Молю Господа, чтобы это был Ледвард. Молю Господа о том, чтобы прямо сейчас на его шее затягивали мешок.

Из дворца доносились крики - громкие крики и смех, может быть, и приглушенные вопли. Пламя взметнулось еще выше, снова вернувшись к обычному цвету. Стало больше фонарей и криков - будто толпа бунтует или впадает в истерику. Невозможно было сказать, как долго все это длится. Пару раз Стивен заметил крупных летучих мышей, пролетающих между ним и отблесками пламени. Все это время Фокс стоял, сжав руками перила, в полной неподвижности и едва дыша.

Со временем гул толпы утих, огонь ослаб так, что языков стало не видно, барабаны затихли, а фонари убрали. Осталось лишь красноватое мерцание за стенами.

- Что случилось? Что произошло? - воскликнул Фокс. - Что именно там произошло? У меня во дворце никого, и я не могу нанести визит до конца поста в честь наследника. Я даже совет повидать не могу. Действия исходя из каких-то слухов или неточных сведений приведут к катастрофе, но я должен действовать. Вы можете мне помочь, Мэтьюрин?

- Я знаю человека, которому станут известны подробности через час, - холодно ответил Стивен. - Нанесу ему визит завтра утром.

- Можете отправиться к нему сейчас?

- Нет, сэр.

Стивену на деле не было нужды наносить визит ван Бюрену - они встретились на буйволином рынке. Некоторое время они обсуждали диких родственников этих животных - бантенга и гаура. Любой из них мог дышать на Стивена ночью в Кумае, оба - существа огромного размера. Лишь потом Стивен поинтересовался:
- Моему коллеге необходимо знать, что случилось ночью. Спасли ли Абдула его прелестное личико и глаза газели?

- Когда Хафса с ним покончила, не было у него ни прелестного личика, ни глаз газели. Нет. Ему на шее затянули мешок и били по кругу вокруг костра до тех пор, пока побои и перец с ним не покончили.

- Ледвард и Рэй?

- Их не тронули. Некоторые считали, что их все-таки схватят, невзирая на неприкосновенность, но, по-моему, султана от всего этого тошнит. Тело Абдула отдали семье для похорон, а не выбросили на улицу, а этим двоим всего лишь запретили появляться при дворе.

Джек Обри всегда, даже в детстве, считал одним из величайших наслаждений в мире управлять маленькой, хорошо построенной, способной держать круто к ветру лодкой. Как и самой чистой разновидностью мореходного дела - напряженный парус в одной руке, румпель дрожит под согнутым коленом, лодка немедленно отвечает на их движения, на волны и ветер. При умеренном ветре и волнующемся море эта радость более оживленная, яркая, но есть свое мягкое очарование и в том, чтобы скользить по спокойной воде, выжимая каждую унцию тяги из самого слабого ветра. Бесконечно разнообразное удовольствие.

Но покинув мичманскую берлогу, так он под парусом ходил очень редко, и почти никогда ради собственного удовольствия. Будучи пост-капитаном, которого обычно перевозили во всем великолепии собственного катера, он едва мог припомнить полдюжины случаев. Помимо всего прочего, капитан (пусть даже с таким сознательным и умным первым лейтенантом как Филдинг) обычно ведет очень занятую жизнь. Ну, по крайней мере, Джек Обри вел.

"Диана" ему нравилась - честный, стойкий, но не захватывающий корабль. Но Джек вовсю наслаждался, отдыхая от нее. Исследование берега Пуло Прабанга с мистером Уорреном, способным гидрографом, само по себе удовольствие, но главное очарование этих дней - хождение под парусом, столь разнообразное, как только можно пожелать, плавание, рыбалка и стоянка на пустынном берегу на закате, чтобы съесть поджаренную на углях из плавника добычу и выспаться в палатках или на подвешенных между пальм гамаках. Они плыли на восток, следуя изгибу почти круглого острова, до его северной оконечности. Прошли несколько деревень, в том числе Амбелан - крохотный порт, куда изгнали французский фрегат "Корне" и его слишком веселую команду. Теперь они возвращались назад, проверяя ранее взятые пеленги и измеренные глубины и выполняя программу Гумбольдта. Они замеряли температуру на разных глубинах, соленость и тому подобное, но ничто из этого не требовало особого труда. Сейчас Джек направлял меньший катер "Дианы" в узкий проход между мысом прямо по курсу и островком прямо за ним. Он шел так круто к порывистому ветру с вест-зюйд-веста, как только мог. Хорошо построенную шлюпку с обшивкой внакрой сносило слабо. Он решил, что вполне можно пройти через пролив этим галсом.

Бонден, пусть и заслуженный старшина капитанской шлюпки, не прикасался к румпелю после отплытия из Прабанга. Он был уверен, что капитан справится. Штурман Уоррен плавать не умел и считал, что хотя у капитана может и получиться, но лучше бы он даже не пытался. Юсуф, которого взяли как переводчика и потому, что он различал хорошее и дурное (по крайней мере касательно рыбы и фруктов), пребывал в убеждении, что это невозможно. Но как мусульманин он принимал это стойко - что предначертано, то предначертано, с судьбой не спорят. В любом случае, он был морским малайцем, и что в воде, что на суше чувствовал себя одинаково дома.

Должно было иметься и пятое мнение - Бампфилда Эллиота. Джек собирался взять его с собой - пусть юный Эллиот не моряк и никогда им не станет, но Джеку он нравился. Как капитан "Дианы", он вынужден был адресовать второму лейтенанту жесткие слова гораздо чаще, чем это принято или приятно. Он надеялся, что перерыв наладит отношения. Не то чтобы Эллиот стал затравленным, мрачным или обиженным. Скорее его разум подавило чувство вины и неадекватности, а также неуважения, с которым к нему относились на борту "Дианы". Но за день до отплытия, когда Филдинг заново чернил реи фрегата, работавший на высоте матрос уронил ведро. Оно вполне могло упасть без вреда - на палубе было очень мало людей. Сто к одному, что оно оставило бы всего лишь черное пятно, которое предстояло отскребать ютовым. Но в итоге оно ударило Эллиота по уже поврежденному плечу - лейтенант был таким же невезучим, как и некомпетентным.

Мыс, пролив и остров приближались все ближе, гораздо ближе. Джек, склонившись и вглядевшись вперед, заметил, что высокий берег отражает ветер так, что он проведет его по середине прохода - на отливной волне было заметно легкое поперечное волнение. Его разум сразу же начал вычислять скорость, инерцию, расстояние, оптимальный курс и предоставил ему ответ меньше чем за секунду, в сотне ярдов от скалы. Еще несколько мгновений спустя Джек привелся к ветру, набрал ход, и мощный импульс пробросил его сквозь пролив прямо против ветра. Грот дернулся, шлюпка завернула за мыс и пошла вдоль его дальней стороны. Экономия пяти ничего не значащих минут - невеликая победа, но приятно почувствовать, что старые навыки не пропали.

Побережье этой части Пуло Прабанга оказалось сильно изрезанным. Фьорд, в который они заходили, имел спутника дальше. Длинные узкие заливы разделялись мысом Бугис, так что на своей карте Джек первый обозначил как Восточный залив Бугис, а следующий - как Западный. Но на "Диане" его все звали "Французский ручей", потому что на его восточном берегу располагался Амбелан, в гавани которого стоял "Корне".

Дорога из нескольких рыбацких деревень и маленьких городков шла в Прабанг по возможности влоль берега и пересекала обе бухты. Джек планировал высадиться в дальней части первой, пройтись по берегу до дороги, а по ней - к западной стороне следующей. Оттуда можно было через залив рассмотреть "Корне". Даже после плавания ему хотелось пройтись, и уж точно не пропало желание посмотреть, как там справляются французы. Он знал, что они кренгуют свой корабль - опасное дело на побережье с такими сильными приливами, и хотел посмотреть на ход работ, хотя бы с профессиональной точки зрения.

Во время первой части плавания шлюпка пересекла устье Западного залива Бугис, но в сам залив Джек не заходил, пусть даже ветер благоприятствовал. Он желал избежать любых неблагоразумных действий, способных помешать переговорам Фокса с султаном. Но вряд ли его поведение сочтут неподобающим, если он, во время прогулки, посмотрит на "Корне" с другого берега залива. Тем более что французские офицеры постоянно брали с собой в Прабанг подзорные трубы, чтобы рассматривать "Диану". Потом, насмотревшись вдоволь и взяв новый набор пеленгов, он продолжит прогулку, перейдет следующий выступ берега и на дальней стороне и постучав по дереву, обнаружит вытащенную на берег шлюпку и дым от вечернего костра.

Когда в голове Джека зазвучало слово "ужин", Юсуф и Бонден выловили рыбу - прекрасную серебристую рыбину фунта на два или три, с багряными глазами и плавниками.
- Рыба-паданг, туан! - воскликнул Юсуф - Хорошая, очень хорошая, отличная рыба!

- Тем лучше, - отозвался Джек.
Он раздернул шкоты, мягко подведя катер к берегу, аккуратно выбрался из него (сапоги и матросский мешок он повесил на шею), оттолкнул шлюпку от берега, крикнул: "Тогда до вечера в бухте Пэррот" и сел на теплый песок высушить ноги.

Уоррен ответил радостно, но Бонден, пусть и снова занявший законное место на корме, раздосадованно покачал головой. Лучше бы капитан взял с собой абордажную саблю и перевязь с пистолетами, а еще лучше - ружье и пару хорошо вооруженных матросов.

Песок оказался розовато-белым, в отличие от черного вулканического в Прабанге, и приятно плотным. Джек, высушив ноги и обувшись, уверенно шагал, прищурившись от солнечного сияния, и уже дошел до конца залива и идущей выше линии прилива дороги.

Свернув на нее, через пять минут он оказался в благословенной тени саговых пальм. Они густо росли с обеих сторон почти до самой деревни. Совершенно необитаемые заросли - ни людей, ни животных, едва ли хоть одна птица, только мириады насекомых. Джек их едва видел и совершенно не узнавал, но они создавали постоянный звон, столь вездесущий, что несколько минут спустя он его уже не замечал, кроме тех редких случаев, когда гудение внезапно прекращалось.

Саговые пальмы - не слишком красивые растения: толстые и низкие, с пыльными бледно-зелеными кронами. Одиночество среди этих деревьев давило на Джека, и он с удовольствием наконец-то вышел из их тени на рисовые чеки за деревней в глубине Западного залива Бугис. На чеках работали люди, некоторые бросали ему вслед взгляды без особого интереса, а тем более удивления. То же самое и в деревне, едва ли обитаемой в это время дня. Здесь стала ясна и причина этого очевидного равнодушия, когда открылся вид на весь длинный залив с Амбеланом на восточном берегу. На его причале собралась целая толпа, а у берега стояли на якоре две китайских джонки. Разумеется, местные жители привыкли к чужакам.

За деревней дорога карабкалась на вершину длинного каменистого мыса, образующего второй берег залива. Наверху Джек, уже здорово вспотевший, повернул направо, чтобы выйти в точку напротив маленького порта. Там он обнаружил тропинку, вьющуюся между булыжниками и низкой, прижатой ветрами растительностью. Вскоре он обнаружил, зачем она нужна: внизу на берегу во множестве валялись обломки скал, некоторые - далеко в воде. На многих из них стояли рыбаки, забрасывающие длинные бамбуковые удочки в умеренный прибой прилива. К каждой группе камней от тропинки отходило свое ответвление.

Пройдя где-то с милю, Джек свернул на одно из них и спустился по склону более чем на полпути, к четко очерченной границе между зонами, в которой ветер дул достаточно сильно и постоянно, чтобы не давать разрастаться деревьям и кустарникам, и зоной в тени дальнего мыса, где все росло в обычном диком изобилии - деревья, ротанговые пальмы, панданусы, а вдоль всего берега тысячами грациозно взмывали вверх кокосовые пальмы. В нескольких шагах от места, где он остановился, виднелся небольшой уступ с родником, выбивающимся из склона холма, густыми зарослями мягкого папоротника и невероятным разнообразием растущих на камнях, в глубоком мху, на деревьях и кустах орхидей любых размеров, цветов и формы. "Господи, вот бы Стивена сюда", - пожалел Джек, усевшись на удобную осыпь и доставая из мешка маленькую подзорную трубу и азимутальный компас.

Эти слова он снова повторил позже, когда в поле зрения подзорной трубы тяжело пролетела крупная черно-белая птица с большой рыбой в когтях. Подзорная труба была карманной моделью невеликой силы, но благодаря тому, что противоположный берег был залит светом, а воздух необычайно чист, Джеку открывался прекрасный вид на "Корне". Его действительно накренили на левый борт на мели чуть к северу от города, так что медная обшивка сверкала на солнце. Корабль привязали к нескольким необычно крупным деревьям; одно из них (а может, увивающая его лиана) снизу доверху было покрыто багряными цветами. "Ох, вот бы мои розы так цвели", - между делом подумал Джек, вернувшись мыслями к заплесневелым, покрытым тлей, но столь любимым зарослям в Эшгроу.

Но что-то было не так. Чего-то не хватало. Вот все пожитки фрегата в аккуратных, укрытых брезентом штабелях. Вот его орудия, разумно установленные для отражения атаки и с моря, и с суши. Вот палатки экипажа, но где же сами люди? Несколько человек копошились на медной обшивке, несколько возились на мостках там, где глубоко под правой скулой сняли обшивку, но не видно было обычной для подобных ситуаций лихорадочной активности, когда всех матросов подгоняют, трубят сигналы, а в воздухе свистят линьки. Кое-кто даже играл в петанк на ровном, лишенном растительности участке берега под кокосовыми пальмами, а десятки сослуживцев наблюдали за ними. Другие, очевидно, спали в тени деревьев.

Пока Джек обдумывал увиденное, он услышал стук камней на тропинке наверху, и мимо него спустился человек с курительной трубкой. Мужчина окликнул его по-малайски, и Джек ответил дружелюбным восклицанием, которое, похоже, удовлетворило и рыбака и еще одного прошедшего чуть позже человека. Но вот третий остановился и оглянулся. Джек разглядел, что, пусть он столь же смуглый, как и островитяне, но на деле он европеец, без сомнений француз.

- Капитан Обри, сэр, верно? - улыбнулся он.

- Да, сэр, - ответил Джек.

- Вы меня вряд ли помните, сэр. Меня зовут Дюмениль. Имел честь быть представленным вам на борту "Дезэ", когда им командовал мой дядя Гийом Кристи-Пальер.

- Пьеро! - воскликнул Джек. Выражение холодной отстраненности на его лице сменилось неприкрытым удовольствием, когда он узнал в длинноногом лейтенанте маленького толстого мичмана. - Как же я рад тебя видеть. Садись. Как твой дорогой дядя?

Дорогой дядя на линейном корабле взял в плен Джека и его первый корабль, маленький бриг "София", в далеком 1801 году на Средиземном море. Со своим пленником он обращался прекрасно, и они подружились. Вызреванию дружбы способствовало и то, что у Кристи-Пальера имелись родственники-англичане, на этом языке он хорошо говорил. Его племянник Пьер мирное время провел в школе в Бате и по-английски говорил еще лучше. Они обменялись новостями о былых соплавателях. Дядя Гийом стал адмиралом (о чем Джек отлично знал), но изнывал на кабинетной работе в Париже. Очевидно, Кристи-Пальер следил за карьерой Джека так же тщательно, как Джек - за его.

Дюмениль без малейшей неприязни рассказал об изумлении и восхищении, с которыми они встретили новость о захвате Джеком "Дианы", и продолжил:
- Я, конечно же, видел вас на приеме у султана, и еще пару раз, когда ходил смотреть на бедную "Диану" из Прабанга. Конечно, какие-либо знаки внимания оказывать не стоило бы, но я думаю, вы вполне можете в качестве ответной любезности сходить посмотреть на бедного "Корне". Мне известно, что некоторые из вашей команды этим занимались, причем прямо с этого места.

- Без сомнения, обзор отсюда отличный, - ответил Джек, после чего демонстративно замолк.

- Что ж, сэр, - в некотором смущении продолжил Дюмениль, - не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь кренговать корабль без помощи верфи и плавучего крана?

- Никогда. Точнее, ничего крупнее шлюпа. Могут случиться пугающие вещи с мачтами, футоксами...

- Да, сэр. Они и случились. Я не хочу ни в малейшей степени критиковать капитана или сослуживцев, случившееся скорее проходит по части божественной воли, но могу сообщить, что корабль скорее всего не удастся спустить на воду до следующего сизигийного прилива, маловероятно, что удастся сделать это и со следующим сизигийным приливом, а на деле - хорошо если до следующего года. Рассказываю вам это в надежде, что вы не попытаетесь его захватить и мы не проломим друг другу головы без всякой пользы. Два линейных корабля, встав на якорях в бухте и стараясь так, что тросы рвутся тросы и ломаются якорные, не сдвинут его с этой проклятой отмели. С тем же успехом можете попробовать увести Кордуанский маяк.

Дюмениль не вдавался в дальнейшие детали "пугающих вещей" (Джек подозревал как минимум вырванную с корнем грот-мачту и несколько порванных шпрюйтов), но продолжил рассказ о прочих злоключениях. Население Амбелана относилось к французам все более враждебно. На двух филиппинских судах дезертировала большая часть испанских судостроителей и немало матросов. Фрегат пребывал в состоянии крайней бедности. Неделями все - капитанская каюта, кают-компания, вообще все - жили на древних корабельных припасах, поскольку корабельными деньгами злоупотребили, и казначей едва мог позволить купить хотя бы самый дешевый рис.

Кредитовали их с самого начала неохотно, а сейчас вообще отказали. Китайские торговцы не принимали парижские векселя даже за девяностопроцентную комиссию.
- К счастью, - рассмеялся Пьер, - хватает этой красивой рыбы, паданга. Когда вода поднимается, они ходят по две-три по срезу воды. Клюют на перо или на кожуру от бекона, будто окунь дома. Посмотрите, как они их вытаскивают из воды!

Так оно и было. Среди камней мелькнули четыре-пять серебряных пятна; прилив как раз почти достиг высшей точки.

- Пьеро, дорогой собрат, - заметил Джек, вставая, - тебе надо бежать вниз, или упустишь прилив, а худшего о моряке я не скажу. Пошлю тебе небольшой подарок с каким-нибудь малайцем, не забудь черкнуть записку, что все получил. На этих островах полно проклятых воров, сам же знаешь.

- О, сэр, вы очень добры, но я не могу ничего принять от офицера, который, технически говоря, враг. И я не имел в виду, говоря о бедности...

- Quelle connerie [33], как бы выразился твой дядя. Я что, ничего от него не принимал? О нет, вовсе нет, ничего подобного. Всего лишь пятьдесят гиней и целую серию лучших обедов в моей жизни. То же самое было с американцами, когда они нас захватили. Бейнбридж с "Конститьюшен" буквально нагрузил меня долларами. Не будь ослом, Пьеро. Пошли мне словечко, если придумаешь скромное нейтральное место, в котором можно встретиться, а если не получится - дай о себе знать, как только подпишут мир. Твой дядя мой адрес знает. Благослови тебя Господь!

- Что ж, Стивен, - поприветствовал друга Джек, - вот и ты, вернулся со своих Богом забытых ступеней живой и невредимый, чему я очень рад. Как же хорошо обнаружить тебя на борту. Ты покинул свой бордель? Что, все девки оказались заразными? Или ты перешел в евангелисты?
Джек уселся, хохоча, тяжело дыша и вытирая глаза. Стивен подождал, пока тот досмеется. Не так-то просто было этого дождаться - веселье Джека Обри подпитывал образ, над которым он смеялся.

- Ну ты и трещотка, - наконец-то высказался он.

- Прости меня, Стивен, но есть что-то безгранично смешное в том, чтобы представить тебя методистом, поучающим девушек и выступающим с проповедями... ох...

- Возьмите себя в руки, сэр. Постыдитесь!

- Ну что ж, если я должен... Киллик, Киллик, сюда!

- А я че, не иду по-вашему? - раздался голос с определенного расстояния. Когда дверь каюты открылась, последовало: - Вот лучшее, что я смог сделать, сэр. Лимонный ячменный отвар из риса, да еще и теплый. Но по крайней мере, лимон в нем из помело, а это похоже.

- Да будешь ты благословлен, Киллик. Три часа на веслах в полный штиль вызывают жажду.
Он выхлебал несколько пинт, сразу же вспотел и вернулся к Стивену:
- Вчера вечером у меня была очень приятная встреча. Ты помнишь, как Кристи-Пальер захватил нас на "Дезэ" в первом году?

- Ей-богу, такое сложно забыть.

- А ты помнишь его племянника, маленького полнолицего мальчишку по имени Пьеро?

- Не помню.

- Да, ты же все время проводил с их хирургом - нездорово выглядящим, желтолицым, но, я уверен, очень ученым человеком. В любом случае, он все эти годы был юным Пьеро, и вчера я его снова встретил уже высоким худощавым лейтенантом, но по сути тем же самым. Кстати, восхитительно говорит по-английски. Мы долго общались, и он мне посоветовал не пытаться захватить его корабль, потому что его нельзя спустить на воду как минимум еще два сизигийных прилива, если не больше. Они его кренгуют, ты же знаешь, и что-то случилось с футоксами и топтимберсами... Впрочем, наступающий после этого сизигийный прилив совпадает с нашим рандеву с "Сюрпризом" (первую дату мы уже пропустили), что приводит меня к мысли подождать его в открытом море у мыса. Хотя я не думаю, что Фокс даже тогда покончит с переговорами, если он и султан не поднимут больше парусов. В любом случае, это не больше чем общие намерения.

- Что до переговоров, мой друг, - ответил Стивен, - то я думаю, что ты... как бы лучше сказать? Можешь ошибаться, проносишь ветер. После твоего отплытия случились некоторые неожиданные подвижки. Может, сделаем круг в моей маленькой лодке? Я буду грести, ты слегка устал.

- Ну так вот, - продолжил он, отдыхая на веслах, - ты помнишь Ганимеда, султанского виночерпия Абдула?

- Мерзкого педика, которого мне очень хотелось вышвырнуть с моего квартердека?

- Его самого. Он был, так сказать, фаворитом султана. Но оказался неверным и изменил ему с Ледвардом. Их застали во время акта содомии. Абдула казнили, Ледварда и Рэя, которым обещали защиту, нет. Их только изгнали из султанского двора, с заседаний совета и из любых обсуждений. Это оставило Дюплесси беспомощным - по-малайски он не говорит, а совет, очень скрупулезный по поводу рангов и старшинства, не станет слушать и не допустит на собрания переводчика-плебея. Французская миссия весьма вероятно провалена, но достоверно мы этого не знаем - еще день-два предстоит подождать, прежде чем Фокс попадет на прием к султану. Ледвард, конечно, уничтожен, и Рэй вместе с ним, но ненависть Фокса ни в коей мере не уменьшилась, вовсе нет. Его крайне разочаровало, что Ледварда не предали столь же чудовищной смерти, как и Абдула. Между ними - закоренелая, беспощадная вражда... Но важнее, мне кажется, что Ледвард утратил остроту ума. В определенный момент заказное убийство могло стать совершенно разумным ходом в подобного рода переговорах, особенно в этой части света, и даже единственным шансом Ледварда преуспеть. Но теперь, в текущем состоянии дел, им ничего не достигнешь. И все же Ледвард предпринял две попытки.

- Грязное дело, Стивен.

- Очень грязное, дружище, хуже не бывает. Но до тех пор, пока Дюплесси не раздобудет нового переговорщика и побуждающие стимулы или не договорится об очередной отсрочке, а это вполне реально, особенно отсрочка, вряд ли переговоры затянутся надолго, и ты сможешь встретиться с "Сюрпризом".
Он начал грести обратно к "Диане" в своей неуклюжей леворукой манере. Некоторое время спустя Стивен продолжил, отвлекшись от длинной цепочки размышлений:
- Но, тем не менее, я рад услышать твой рассказ о текущем состоянии французского фрегата.

- Он не сдвинется с места еще много дней. Я не удивлюсь, если на краске грот-мачты, рядом с пиллерсами, вырастут орхидеи. Ох, Стивен, вот о чем мне это напомнило. Не скопу ли я видел - она несла рыбу, держа ее вдоль туловища? Птица размером с орла, и рыба довольно крупная.

- Думаю, такое может быть. Как я понимаю, эти милые сердцу птицы встречаются почти повсеместно, Некоторые другие - точно. Я изумился, увидев сипуху в Кумае. Самую настоящую сипуху. Меня бы даже малиновка так не удивила.

Они почти подошли к борту фрегата.
- Надеюсь, что ты сегодня заночуешь на борту и расскажешь о Кумае, - сказал Джек. - А потом можно музыкой заняться. Мы целую вечность не играли ни ноты.

- Сегодня вечером? Думаю, нет. Почти наверняка буду занят. Но завтра вечером, с благословления...

- Доброй ночи, дорогой коллега, - произнес он, открывая дверь. - Надеюсь, я не помешал вашей работе?

- Вовсе нет, - ответил ван Бюрен. - Это всего лишь заметки для статьи на мою обычную тему для петербургской Академии.

- Я вам привез труп. Он у носильщиков Ву Ханя в тележке на дороге. Могу я попросить его занести? Есть еще один, крупнее, если вам нужен второй образец.

- Ох, конечно, как вы добры, как разумно, мой дорогой Мэтьюрин... Сейчас же очищу длинный стол.

Носильщики Ву Ханя, пусть и сильные, оказались эффективными и экономными в движениях. Они опустили свою укрытую белым ношу, не потревожив ни складки.
- Прошу, подождите немного у тележки, - обратился к ним Стивен.

Они неслышно вышли из комнаты, опустив глаза и сжав руки перед собой. Ван Бюрен убрал ткань:
- Это европеец.

- Да, - ответил Стивен, проверяя остроту скальпеля. - Английский ренегат. Водил с ним знакомство в Лондоне, это мистер Рэй.

- Английская селезенка, наконец-то! Английская селезенка, самая известная! И труп столь свежий, каких мне никогда не приходилось препарировать. Я вам бесконечно признателен, коллега. Смерть наступила в результате пулевого ранения, как я вижу. Винтовочная пуля. Любопытно.

- Именно так. То же самое и с его компаньоном, более тяжелый труп. Его вы пару раз встречали. Рана столь же свежая. Может, они подрались. Послать за ним?

Ван Бюрен внимательно посмотрел в лицо Стивену и после паузы поинтересовался:
- Вы же это согласовали с визирем, Мэтьюрин?

- Разумеется. Он заявил, что двор это ни в коей мере не волнует. Защита была публично и целенаправленно отозвана, о чем уведомили Дюплесси. А мы можем делать все, что нам заблагорассудится. Но он уверен, что мы будем осторожными и не останется опознаваемых останков.

- Тогда я полностью удовлетворен, какое же облегчение! Давайте в таком случае пошлем за вторым, а тем временем не начать ли с головы?

Работали они спокойно, с холодной, целеустремленной сосредоточенностью. Каждый четко понимал, с чем имеет дело, какие органы пригодятся для дальнейшего сравнения, а какие можно отбросить. Нужды в словах не возникало. Стивен присутствовал на множестве вскрытий и сам провел несколько сотен (сравнительная анатомия входила в число его основных интересов), но ни разу не видел такого умения, такой деликатности в отделении тонких отростков, такой ловкости, твердости и экономии движений при отделении излишнего материала, такой скорости. Имея перед глазами подобный пример, он работал быстрее и аккуратнее, чем когда-либо раньше.

Ход времени он не замечал. Но все равно, когда длинный стол наконец-то очистили, полка ван Бюрена с заспиртованными образцами селезенки пополнилась двумя новыми сияющими банками, некоторое количество органов, столь же обезличенных, как товары в лавке мясника, сохранили в солевом растворе для последующего использования, а совершенно неопознаваемые останки заперли в оцинкованных деревянных ящиках, он удивился, обнаружив что на дворе все еще ночь.

Они сняли длинные фартуки, помыли инструменты и руки и вышли наружу, посидеть в сиянии перевалившей за первую четверть луны.

- Какой приятный ветерок, - заметил Стивен. - Как же было душно и жарко.

- Душно и жарко, вне сомнений, но это лучшее вскрытие из всех, - ответил ван Бюрен, со стоном опускаясь на скамью. - Мои руки и спина закоченели. Завтрашние пациенты пусть покупают сушеных саламандр на базаре - я их не приму. Но Господи, это того стоило! Знаете, я с трудом преодолел разочарование, когда упустил вашего клерка из Пондичерри. По линии матери он индуист, и из благочестия его единоверцы, их здесь всего-то около дюжины, посчитали должным его кремировать. Вот, подумал я, глядя на возносящийся дым, мой последний шанс на хотя бы частично европейскую селезенку. Боже, как же мало дано знать человеку!

Они некоторое время сидели в тишине, слушая, как фыркают гекконы на стене позади, а потом ван Бюрен продолжил:
- Расскажите мне еще раз о носороге. Вы разве не подозревали об их присутствии? Никаких глубоких троп, ни помета, ни следов?

- Не подозревал. Все это там имелось, и стало очевидным для меня, когда я возвращался в монастырь, уже увидев животных. Но некая имбецильность, непрерывное состояние восхищения от возможности пообщаться с диким кабаном и почесать ему спину или пройтись под руку с орангутаном, заставили меня их не замечать. В первую очередь мне не хотелось упоминать носорогов при монахах в связи с приписываемыми рогам афродизическим свойствам. Не желал наводить хотя бы тень подозрения. Так что на ум они мне даже не приходили. Да и в любом случае я никогда не думал, что они живут в горах.

- Султан целиком приписывает беременность Хафсы действию рога, - заметил ван Бюрен. - Но как же вы, должно быть, встревожились, когда они побежали с холма на вас. Весили они, думаю, тонны три.

- Уверен в этом. Земля дрожала, и я вместе с ней. Мелькнула какая-то фрагментарная мысль о прыжке подобно критским прыжкам через быков. Но прежде чем я решил, с какой ноги и какой рукой это делалось на Кноссе, звери промчались мимо меня, и слава Богу. Злобы в них не было. Да и ни в одном другом существе в Кумае, может быть, за исключением нескольких тупайя - я слышал, как они ругались друг с другом.

Они продолжили несколько бессвязную беседу о тупайя, несовершенном малайском монахов, благодаря которому Стивен мог говорить свободнее и увереннее, анатомии радости и что вполне правдоподобно искать ее источник в селезенке, возможно, в тех любопытных зернистых образованиях между воротами печени и желудочным вдавлением, о том, что лишь больная селезенка может создать этому органу столь заурядную репутацию, о том, что в Англии болезни селезенки наиболее частые из-за климата, а может, из-за диеты, об ареале обитания сипух. Зевнув, ван Бюрен заметил наигранно-обыденным тоном, который не обманул бы и ребенка:
- Нам все-таки придется кипятить кости для Кювье.

Стивен знал, что он обязан высказать удивление, и, невзирая на почти невыносимую усталость, воскликнул:
- Зачем? Что вы говорите?

- Я знал, что вы удивитесь. Придется их кипятить, потому что муравьям не хватит времени их очистить. Ваше соглашение сейчас переписывается набело, золотыми буквами на багряной бумаге, четыре полных листа. Мистеру Фоксу, которого предупредят вскоре после восхода солнца, предстоит присутствовать на подписании вскоре после обеда.

- Человеку что, нельзя поспать, вообще нельзя поспать на этой паршивой уродливой калоше? - вопил доктор Мэтьюрин, пытаясь врезать по трясущей его койку руке и натягивая одежду на голову.
Ахмед не рисковал настаивать, но Бонден был слеплен из другого теста, так что он продолжал трясти койку со словами: "Приказ капитана, сэр, если вам угодно. Так что, ваша честь, подъем! Приказ капитана, сэр". Эти слова мешались со снами Стивена, как только он стал способен что-либо соображать. Наконец он не смог больше это терпеть, злость разогнала сон, и он сел в постели. Бонден вытряхнул его из койки с провоцирующей мягкой заботой, крикнув сквозь дверь: "Накрывай, Киллик".

Пришел Ахмед с халатом. Вдвоем они отконвоировали доктора в обеденную каюту, где Киллик накрывал завтрак. Рядом с кофейником лежало письмо, Бонден отдал его Мэтьюрину:
- Прочесть нужно немедленно, сэр.
Ахмеду же он скомандовал убираться.

Для своего поколения полностью проснувшийся Мэтьюрин был довольно мудрым человеком, но не в текущем состоянии. Пока он пил первую живительную чашку кофе, он даже на обратную сторону письма не взглянул.
- Его принес мистер Эдвардс, сэр, - сказал Бонден.
Киллик, подсматривая через открытую дверь, добавил:
- А он сам в трюме с капитаном и плотником вот прям щас, ваша честь.
Прямо над головой раздался сокрушительный рев:
- Капитанский катер, вы меня слышите? Побриться и надеть чистое к шести склянкам.
Затем последовала серия приказов и резкий пронзительный звук трубы - обшитую медью шлюпку, почетный катер, спускали на воду.

Доктор сломал печать.

"Мой дорогой Мэтьюрин!

Радуйтесь, мы выиграли! Визирь только что сообщил мне, что договор, именно на тех условиях, которых мы добились, готов, и мне надлежит присутствовать на его подписании в час дня - это время придворный астролог объявил благожелательным. Благожелательное время для нас! Исходя из условий, я возьму с собой лишь небольшой эскорт и свиту, но надеюсь, что Вы войдете в их число и окажете честь пообедать со мной после.

В великой спешке,

Ваш сам. пок. сл."

- Покорный - в этом я сейчас очень сильно сомневаюсь, - прокомментировал Стивен, а потом, оглянувшись, добавил: - Доброе утро, джентльмены. Вы оба до печального грязные. Джек, ты завтракал? Мистер Эдвардс, я вам налью чашку кофе?

- Я готов позавтракать еще раз, - заверил Джек. - Мы ползали в трюме.

- Доставали султанскую субсидию, - поделился Эдвардс, сияя от радости. - Вы же слышали новости, сэр?

- Вы были так добры, что сами их доставили, - кивнул Стивен на письмо.

- Точно, - счастливо рассмеялся Эдвардс. - Становлюсь забывчивым, будто старый крот или летучая мышь.

С пятью склянками Джек встал из-за стола.
- Пойдемте, мистер Эдвардс. Вы, я и доктор должны почиститься от киля до клотика и одеться празднично. Киллик, Киллик, сюда! Ты с Ахмедом поможешь доктору подготовиться к визиту во дворец, он наденет алую мантию.

Так что доктор Мэтьюрин стоял на квартердеке в алой мантии, столь готовый, насколько позволили усердное бритье, свежезавитый и свеженапудренный парик и ряд других решительных мер. Но даже несмотря на них, и даже на дикарскую манеру нянчиться со Стивеном (никакая гувернантка не сравнится с Береженым Килликом), дух его рос вместе с духом всей команды. Его окружали веселье и смех по мере того, как тяжелые маленькие сундуки с сокровищем спускались по очереди в шлюпку, сложенные под грот-русленями левого борта. Будто бы "Диана" захватила трофей, да еще и богатый. Гребцы капитанской шлюпки уже обедали под тентом на полубаке, держа еду подальше от парадной одежды.

Непосредственно перед восемью склянками утренней вахты последний сундук спустили в шлюпку. Отборная охрана из числа морской пехоты и их офицер заняли свое место вместе с Ричардсоном, Эллиотом, Мэтьюрином и юным Сеймуром. Джек вышел на палубу в полном мундире с позолоченным парадным клинком, окинул взглядом корабль и спустился в шлюпку, но без церемоний.

Без особых церемоний он встретил свиту Фокса, прибывшую на место высадки с парой потрепанных, запряженных быками повозок для субсидии. Не больше внимания он обратил и на появление посланника, приехавшего верхом на славной маленькой яванской лошади, присланной визирем. Фокс воскликнул: "Доброе утро, джентльмены", спешился, отдал поводья ждавшему этого груму.
- Простите меня, Обри, я на несколько минут опоздал. Как я вижу, вы уже построились. Но если все пройдет так, как я надеюсь, не будет ли у вас возражений к немедленному отплытию? Новости должны достигнуть кабинета министров как можно скорее, ну, и Индии, конечно. Могу попросить визиря перевезти наше имущество на том самом двухкорпусном проа.

Пока одна часть разума Джека отмечала впечатление от интенсивного, едва сдерживаемого счастья, не слишком отличающегося от опьянения, другая оценивала состояние запасов воды, дров и провизии "Дианы".
- Это возможно. Может, нам чуть-чуть не хватает топлива для камбуза, но вечерним отливом воспользуемся.

- Надеялся, что это вы и скажете, Обри, - пожал ему руку Фокс. - Я вам премного обязан. Счастлив буду питаться сырым морским пирогом, лишь бы выиграть лишний день, - добавил он с пронзительным смехом, забираясь на лошадь и возглавляя процессию.

Церемония во дворце тоже оказалась относительно молчаливой. Когда миссия вошла в зал приемов, султан уже сидел на троне. Пусть он и встретил их улыбками и должными любезностями, лицо его казалось измученным. Во время чтения длинного договора на нем проступило выражение очень глубокого, прочно обосновавшегося несчастья.

После двух речей, подписания и заверения печатью обоих экземпляров, он покинул собравшихся. Атмосфера сразу стала куда менее мрачной. Визирь пребывал в прекрасном настроении: он добился ценного, потенциального очень ценного союза, наполнил казну, избавился от невероятно проблемного фаворита, добился благорасположения султанши. Неудивительно, что сделанные от имени султана подарки отражали удовлетворение его верховного министра.

Фокс получил крис с коралловой рукоятью, очень древний, и нефритового Будду раза в два древнее. Джек - звездчатый рубин в лакированном футляре, плод некоей пиратской экспедиции. Стивен - подарок, который на секунду выбил его из колеи - сундук лучшего бенгальского опиума Британской Ост-Индской компании. Что до багажа и слуг, пожилой джентльмен был рад оказаться полезным: Ван Да немедленно этим займется. И после радостного прощания посланнику и свите оказали честь в виде барабанного боя и труб в каждом дворе, через который они проходили сквозь добродушную радостную толпу на обед в дом Фокса.

Обед целиком состоял из рыбы, множества сортов рыбы, свежей и примечательно хорошей, сопровождаемой рисом и теплым элем в бутылках. Но с тем же успехом это могла быть вареная говядина или хлебный пудинг - Фокс и его компаньоны уделяли еде столько же внимания. Как и их шефа, Старых содомитов охватила волна радости и душевного подъема, но в отличие от шефа они невероятно много шумели и болтали. Во дворце благодаря выучке они помалкивали, но теперь дали себе волю. Такую победу они прекрасно понимали и праздновали ее на свой лад - потоком слов, становившихся все громче и громче по ходу трапезы. Почти всегда говорили они одновременно. Странная неформальная трапеза даже в вещественных аспектах - слуги забирали вещи, чтобы упаковать их, ходили в рабочей одежде, исчезали, оставляя комнату странно пустой, будто бы люди судебного пристава.

- Давайте без церемоний, джентльмены, - предложил Фокс, зайдя в столовую.
Они расселись как вздумается: официальные лица сгрудились вокруг Фокса во главе стола, моряки - внизу, Джек и Стивен на дальнем конце. Четверо по сторонам, Фокс во главе, Уэлби, довольно потерянный, внизу. Никаких церемоний: штатские сняли сюртуки, развязали галстуки и бриджи. Они открыто обсуждали события последних нескольких дней. Лодер особенно многословно рассуждал о тонкости их кампании, способе, каким проинформировали Хафсу, успехе после нескольких поражений. Разговор стал еще свободней, они принялись соревноваться в остроумии по поводу содомии. По мере того как шум усиливался, и Джек, и Стивен бросали взгляды на Фокса, но тот на своих коллег по обе стороны стола взирал лишь с удивленным снисхождением. Только когда Джонстон воскликнул: "И всех французов заодно опустили", он вмешался:
- Довольно, судья.
Произнес он это таким властным тоном, которого от него раньше не слышали.

Поскольку осмотрительность вылетела в окно, Стивен подумал, что и ему стоит откланяться. Очень больно слышать, как пренебрегают всеми фундаментальными правилами разведывательной работы, даже здравого смысла, а еще больнее - как разглашают детали этой исключительной операции. В любом случае он решил должным образом попрощаться с ван Бюренами и со своими китайским друзьями, отплывает корабль в этот день или нет. Нет никакой срочности насчет договора - ситуация уже полностью разрешена. Пока он ждал взрыва смеха, способного прикрыть его отступление, Стивен слушал разговоры чиновников. Их лесть стала столь неприкрытой, что было удивительно, как Фокс, человек столь несомненных достоинств, может подобное проглотить. Но посланник улыбался, только время от времени мягко качал головой.

Ожидаемый взрыв наступил ("перец за измену в Англии приведет к ажиотажному спросу на такой товар, можно сделать состояние, монополизировав рынок"), Стивен кивнул Джеку и выскользнул вон. Он прошел мимо мочившегося на веранде Лодера, отдал алую мантию одному из карауливших морских пехотинцев и вышел прочь. "Но я все же рад, очень даже рад, - пробормотал он, что Джек теперь знает, как и кто предал бедных ублюдков". Он быстро миновал стадо буйволов, а потом продолжил: "Какая посредственность на таком уровне - судья, члены законодательного совета. Во Франции такими делами распоряжаются лучше". Но честность заставила его сделать паузу и он заметил: "А в независимой Ирландии, тем не менее, делами будут распоряжаться еще лучше".

Джек вынужден был остаться,
- Скажите мне, Обри, когда именно начинается отлив сегодня вечером? Я не желаю терять времени с доставкой этого документа. Никакой потери времени или безделья.
Фраза была оскорбительной, ее тон - еще хуже. Ричардсон и Эллиот заметно нервничали. Капитан Обри не славился долготерпением.

Но все же пир наконец-то подошел к концу в сопровождении насмешек над обнищавшими французами.
- Хотя, если подумать, - высказался Крэбб, - раз Дюплесси не придется платить субсидию, то, может, ему хватит денег оплатить дорогу домой.

- Если у вас не нашлось замечания умней, Крэбб, лучше бы держали рот на замке, - отрезал Фокс. - Вернуться домой с позором гораздо хуже, чем голодать здесь.

- Его превосходительство прав, - поддакнул Джонстон. - Гораздо хуже.
- Прошу прощения, сэр, - извинился Крэбб, уткнувшись носом в пиво.

Неловкую ситуацию разрядил воистину великолепный десерт из фруктов на трех потрепанных жестяных подносах, а за ним наконец-то последовали графины - эти указательные столбы на пути к свободе. Они выпили за короля с определенной долей серьезности, а потом Фокс, взяв обвязанный шелком договор из рук благоговеющего Ахмеда, произнес:
- Я пью за плоды наших совместных усилий. За то, что я подписал от имени его величества

- Ура! Правильно, правильно - заголосила свита. Моряки тоже присоединились с умеренным рвением.

- За что я пью, - прокричал Лодер, встав и искоса взглянув на Фокса, - за орден Бани. Почётнейший орден Бани.

- Ура, ура! Правильно! Пей до дна! - кричали другие, и пока Фокс потупил глаза и скромно улыбался, они выпили за пожелание.

Они продолжали кричать достойное девятикратное ура. А после этого тоста выпили за титул баронета, должность губернатора и за пятитысячное годовое жалование.

Джек посмотрел на бледного Эллиота, поймал взгляд Ричардсона, встал и сказал:
- Прошу нас простить, ваше сиятельство. Нам необходимо идти и готовиться в путь. Мистер Ричардсон сопроводит вас на барк через сорок пять минут. Мистер Уэлби, новая шлюпка прибудет за вами и вашими людьми через полчаса.

Он взял смущенного Эллиота под руку и вывел его. Находящийся на пристани Сеймур доложил об уходе большого проа и нескольких меньших лодок, полных прислуги. Джек оповестил его о предстоящем, посоветовал, чтобы Бонден расстелил парусину над кормою у борта и, минував Эллиота, окликнул корабль в своей манере.

- Мистер Филдинг, - спросил он, глядя на переполненный шкафут, - все ли слуги миссии на борту?

- Так точно, сэр, и последняя шлюпка с багажом отчалит с минуты на минуту.

- Я рад это слышать. Вышлите новый баркас для морских пехотинцев, будьте добры. Потом, я надеюсь, мы можем отдать швартовы и встать на одном якоре, даже малым ходом идти, не поднимая малого якоря, при такой спокойной воде и легком ветре. Посланник и его люди должны подняться на борт через полчаса. Салют, естественно, и все подобное, как полагается военному кораблю. Прошу, дайте мне знать, когда они отчалят. Я надеюсь отплыть с первым приливом. Полагаюсь на Господа, что доктор не блуждает, разглядывая сороконожек, - добавил он себе под нос, спускаясь вниз.

Обри снял мундир и положил его на койку. Киллик, подсматривая сквозь щель в двери, дружелюбно покивал головой. "Диана" снималась с якоря, и капитан прислушивался к привычной последовательности звуков: щелканью палов якорного шпиля, крикам "Ослабить кабаляринг", "Поднят и на виду", но разум его блуждал вдали. Большинство его знакомых, пожалуй даже всех, победа делала благодушными, откровенными, обходительными, щедрыми. Фокс же стал высокомерным и враждебным.

Вдобавок он открыто продемонстрировал скаредность, должно быть, всегда внутренне ему присущую. Проявление скупости никого не удивило - не было и не будет пира ни для юных джентльменов, ни для уоррентов, ни для матросов. Ни выписки, ни выступления с добрыми новостями и признанием их роли в успешном плавании. По правде говоря, победа не слишком-то красивая. Вряд ли стоит в ее честь звонить в колокола и жечь праздничные костры. Джек сожалел о выпитом эле, а еще больше - о портвейне. Но все же на несколько минут он задремал, и когда явился Рид ("Вахта мистера Филдинга, его наилучшие пожелания, и шлюпка отчалила. Он говорит, что ветер и уровень воды - лучше и желать нельзя"), почувствовал себя неожиданно свежим.

- Благодарю, мистер Рид. Буду на палубе минут через десять.

Некоторое время он лежал в приятном состоянии полной расслабленности, затем поднялся, умылся, поправил шейный платок и волосы, натянул мундир. Мгновенно появился Киллик, отряхнул его, поправил свернутую косу и ее зажим, прицепил лучшие эполеты широко и ровно.

На палубе Джек заметил, что ветер действительно как нельзя более благоприятный. Он дул строго вдоль стоянки. Оставалось всего лишь обстенить крюйсель, сдать назад, имея при этом достаточно места для маневра, выдернуть малый якорь (Филдинг уже почти оторвал его от грунта) и позволить ветру и набирающему силу отливу вывести набирающий скорость корабль.

Все именно так, как должно быть: реи выровнены перпендикулярно плоскости киля, фалрепные надели белые перчатки, фалрепы натянуты, морские пехотинцы все на месте, ремни начищены глиной и всё по форме, офицеры и юные джентльмены в полном порядке, мистер Краун и его помощники наготове с серебряными дудками, мистер Уайт стоит с пальником - видно, как он светится в длинной вечерней тени правого фальшборта.

Он оценил расстояние от приближающейся баржи - шумной, как лодка с лондонскими кокни, идущая в Гринвич: ближе, ближе.
- Очень хорошо, мистер Уайт, - подметил Джек, и первое орудие загрохотало, а за ним еще двенадцать.
Баржа зацепилась, посланник поднялся на борт в сопровождении свиты, которая выглядела жалкой, затхлой, пьяной, старой и грязной. Сюртуки застегнуты не на ту сторону, волосы растрепаны, и по крайней мере один манжет или гульфик развивался на ветру. Их приняли сурово, строго формально, и резко протрезвев, они поправили одежду. Фокс выглядел крайне недовольным, свита неловко переглянулась и в спешке бросилась вниз.

- Где доктор? - поинтересовался Джек.

- Поднялся на борт вместе с морскими пехотинцами, - доложил Филдинг, - с какой-то волосатой штукой в руках. Боюсь, он в кают-компании.

- Господи, какое облегчение, - пробормотал Джек и уже сильным официальным голосом скомандовал: - Выходим в море.

С его словами крепость Прабанга начала громыхать прощальным салютом, "Диана" ответила. Они все еще обменивались выстрелом на выстрел, дым сносило под ветер, когда фрегат вышел в открытое море.

- Мистер Уоррен, - распорядился Джек, - курс северо-восток-тень-восток и полрумба к востоку. Надеюсь, он приведет нас к месту встречи с "Сюрпризом".

Глава девятая

"Диана" не прошла и двух градусов долготы, а традиционный распорядок морской жизни утвердился так прочно, будто бы никогда и не прерывался. Правда, и прошла она их медленно, редко когда набирая больше пяти узлов хода и ни разу не покрыв больше сотни миль от полудня до полудня. Дело в не в том, что "Диана" не старалась, и не в том, что она могла прибыть на рандеву слишком рано, вовсе нет. Сейчас, идя в крутой бакштаг под мягким ветерком, она подняла восхитительный набор парусов - лисели сверху донизу, бом-брамсели и даже трюмсели, а также массу редко видимых на леерах штук. Но мягкий ветерок дул столь слабо, что корабль едва слушался руля.

Джек Обри, сделав все возможное, привычно гулял перед обедом взад-вперед по наветренной стороне квартердека. Насчет этого (хотя бы насчет этого) он не волновался. Проведя большую часть жизни на плаву, Джек убедился, что браниться на погоду - только аппетит портить. Это всегда обидно, а сегодня - тем более: они со Стивеном в кои-то веки собирались пообедать вдвоем исключительно хорошей рыбой, купленной утром с проа.

- Зачем ты хотел меня видеть? - поинтересовался Стивен, с обычной осторожностью поднимаясь по сходному трапу, пусть даже корабль под его ногами едва качался.

- Отсюда из-за тента не видно, - объяснил Джек. - Но давай-ка пройдем по наветренному шкафуту, и я тебе покажу кое-что, чтего ты раньше наверняка еще не видел.
Они прошли вперед, некоторые матросы на миделе понимающе кивали и улыбались. Доктор будет потрясен, удивлен, ошеломлен.
- Вот, - указал Джек наверх. - за марса-реем, прямо напротив бруса лонг-салинга. Ты это когда-нибудь раньше видел?

- Штука, похожая на подвешенную за один угол скатерть? - уточнил Стивен, при случае способный жестоко разочаровать окружающих.

- Ну, это крюйс-брам-стаксель, - объяснил Джек, ожидавший немного больше восторга. - Можешь внукам своим рассказывать, что его видел.
Они вернулись на квартердек и продолжили прогулку. Джеку пришлось подстраивать свои длинные шаги, чтобы идти в ритм.

- Как я понимаю, мы должны встретиться с Томом Пуллингсом у Ложных Натуна, а потом высадить Фокса на Яве, откуда он доберется домой с попутным "индийцем". Но разве не странно, что мы даем такой круг, будто едем из Дублина в Корк через Атлон?

- Да. Его превосходительство вчера был так добр, что обратил на это мое внимание. Может, тебе он показывал ту же карту. Тебе я отвечу как и ему. С учетом господствующих в это время года ветров быстрее вернуться в Батавию через Ложные Натуна, чем через пролив Банка. К тому же, - тут Джек понизил голос, - что больше соответствует моим целям, а не его, там наше место встречи.

- Что ж, я убежден. Как я подозреваю, на Ложных Натуна есть подходящая гавань? И, кстати, почему они ложные? Их обитатели так склонны к предательству?

- О нет. Там вовсе нет гавани. Это всего лишь морское выражение, гипербола, как бы ты, наверное, выразился. Это всего лишь кучка необитаемых скал, наподобие архипелага Селваженш. Предполагается, что мы будем неделю крейсировать на их широте, то есть чуточку южнее. Долготу их еще никто не определил хоть с какой-то точностью, но, как ты знаешь, насчет широты мы можем быть вполне уверены. Так что мы будем крейсировать с подзорными трубами на каждом марсе, а ночью - дрейфовать с огнями на мачтах. Что же до ложных...

Склянки перебили его посреди шага и предложения. Джек и Стивен помчались вниз, уже чувствуя слюну во рту.

- ... Так что же до ложных, - объяснил Джек после длительной и насыщенной паузы, - то прицепилось это слово, когда голландцы только начинали захватывать эти края. Штурман какого-то корабля, следовавшего к настоящим Натуна, здорово ошибся в счислении, вышел к ним однажды туманным утром и завопил: "Я вышел точно куда хотел! Буду как сыр в масле кататься благодаря своему мастерству!" Как голландский сыр, оцени! Но, тем не менее, дымка рассеялась и оказалось, что это всего лишь Богом проклятые голые скалы, кажущиеся больше в пасмурную погоду. Так что он нанес их на карту как Ложные Натуна. В Южно-Китайском море полно таких мест - неточные координаты, места перепутаны друг с другом. Обширные пространства вне маршрутов "индийцев" вообще на карты не нанесены. Сплошные слухи об островах, рифах и мелях, услышанные с проа или джонок. А они могут указать лишь очень приблизительные координаты.

- Уверен, что ты прав. Но сухопутному человеку это кажется странным. Воды оживленные. Вот прямо сейчас можно увидеть, - Стивен выглянул в кормовой иллюминатор, прищурив глаза от сияния дня, - шесть, не семь судов. Две джонки, большое проа, четыре мелких штуковины с противовесами быстро гребут. То ли рыбаки, то ли не привлекающие внимания пираты - не уверен.

- Думаю, зависит от случая. В Южно-Китайском море, по всем свидетельствам, правило такое: захватывай все, что можешь одолеть, а с остальными торгуй или избегай их.

- Боюсь до совсем недавних времен то же самое касалось и нас. Читал я странные истории о Мэлсэклине, сыне Эрика, добрейшем человеке на суше. Но, как я уже говорил, эти воды оживленные. Китайцы, которые по ним плавают, принадлежат к высоко цивилизованному, образованному обществу, да и малайцы, как мы прекрасно знаем, вполне грамотны. Почему же мы плывем в тумане неопределенности?

- Потому что у джонок осадка всего несколько футов, они плоскодонные, а у проа и того меньше. А у семидесятичетырехпушечного линейного корабля осадка двадцать два - двадцать три фута. Даже мы с легкой нагрузкой уходим в воду по корме почти на чытернадцать футов, а со всеми припасами - гораздо глубже. Мне нет покоя, когда у нас под килем нет как минимум четырех саженей даже в спокойную погоду. Мель, которую на джонке вряд ли заметят, и уж тем более не нанесут на карту, с легкостью пропорет нам дно. Именно этими словами я воспользуюсь, когда буду объяснять плавание в не нанесенных на карту водах после обеда.
Последнее Джек произнес, обменявшись со Стивеном выразительным взглядом, к которым столь часто приходилось прибегать в резонаторном ящике разделенной кормовой каюты.

Стивен кивнул, сдвинул на середину тарелки совершенно чистый скелет, положил себе еще одного яванского морского окуня, посмотрел на неприглядную кучку костей на тарелке Джека и заметил:
- Как я выяснил, нужно быть католиком, чтобы есть рыбу. Расскажи мне о том, как можно организовать встречу двух кораблей в море на расстоянии в полмира.

- Очень точными они быть не могут, на таком-то расстоянии, но стоит отметить, встречи часто удаются. Обычно определяются три-четыре района крейсирования, если возможно - рядом с островом, на котором после окончания оговоренного времени можно оставить послание. А потом, если позволят обстоятельства, мы направимся к последнему месту встречи, где тот или другой может стоять на якоре до назначенного времени. У нас это Сиднейская бухта.

- Так что если мы в этот раз не встретимся, у нас будет еще шанс?

- Не буду обманывать тебя, Стивен. У нас действительно есть еще шанс. На самом деле даже три. Неделя до и после двух следующих полнолуний, а потом, конечно, Новый Южный Уэльс.

- Как хорошо! Жажду снова увидеть "Сюрприз" и всех наших друзей. Очень хочу рассказать Мартину о дражайшей обезьяне, о долгопяте, этом редчайшем из приматов, о невероятных жуках, о совершенно неизвестном роде орхидей. Что не так, дружище? Предстоит порка?

- Нет. Всего лишь надо разобраться с неприятным мелким делом.

Вошли Киллик и Ахмед. Один нес пудинг с вареньем, другой - соусницу с заварным кремом.
- Киллик, сбегай-ка, пожалуйста, на другую сторону. Передай мои наилучшие пожелания и узнай, найдется ли у его превосходительства через полчаса несколько свободных минут.

Фокса на "Диане" никогда не любили, но до Батавии он мало кого смог оскорбить. Его секретаря же Эдвардса на определенный тихий лад уважали и офицеры, и матросы. Но из-за того, как посланник повел себя в Прабанге - игнорировал команду корабля, доставившего его на место, их радость от подписания соглашения - и как он относился к караулу морской пехоты ("устраиваем представление и берем на караул каждый раз, когда этот педик нос из дверей кажет, а даже полбутылки выпить за здоровье короля не дождались, когда он сам и его дружки ужрались в стельку") и возившим его туда-сюда на шлюпке матросам, отсутствие любви переросло в сильное осуждение.

Его свита и их слуги, конечно, были непопулярными с самого начала. Но это всего лишь пассажиры. А от пассажиров, сухопутных крыс, многого и не ждут. Нынешняя неприязнь к Фоксу имела другой характер: персональная, не классовая. Проявлялась она столь явно, что должен был бы заметить и человек гораздо менее чувствительный, чем посланник.

- Говорить можно что угодно, - сменил тему Джек, - но я ел пудинг с вареньем за Северным полярным кругом, чертовски близко к Южному, а теперь - у экватора. И думаю, с ним ничего не сравнится.

- Ну, может быть, кроме "пятнистой собаки".

- Эх, тут ты прав, Стивен.

Они выпили кофе и Джек извинился:
- Надеюсь вернуться через пять минут.

Он не вернулся. Стивен сидел рядом с кофейником (как же хорошо кофе сохраняет тепло в этом климате!) и размышлял. Он был в курсе, что прошлой ночью кто-то из миссии пробрался на темный квартердек и подошел к стоявшему вахту Уоррену, когда корабль поворачивал на левый галс. Его перехватил Рид, но тот оттолкнул мальчишку и заявил Уоррену, что нужно поднять больше парусов, что капитан наверняка хотел бы этого ради короля, что такая жалкая скорость крадет драгоценное время. Но Мэтьюрин надеялся, что Джек не возьмется за это дело, прежде чем Фокс хотя бы немного избавится от нынешнего состояния сверхвосторженности. Глупая надежда, наверное. С подобными ситуациями нужно разбираться сразу и навсегда, чтобы избежать рецидивов (а с флотской точки зрения оскорбление очень серьезное), а признаков угасания бесконечного энтузиазма Фокса вовсе не наблюдалось.

Прислушиваясь к неразборчивым, но однозначно озлобленным голосам за тонкой переборкой, он размышлял о разных вещах. Разум Стивена впал в расслабленное послеобеденное состояние, колеблясь между сном и явью. В какой-то момент ему вспомнился ресторан у Четырех судов в Дублине, невероятно отчетливый и детальный образ этого места. Он сидел в дальнем конце зала и увидел, как мужчина открыл дверь, взглянул на длинное, полное народу помещение (было время судебной сессии) и после секундного раздумья зашел внутрь с наигранной небрежностью, держа руки в карманах и не сняв шляпу, а потом занял одно из немногих свободных мест неподалеку от Стивена. Ничего примечательного в нем не было, разве что он чувствовал себя не в своей тарелке, ощущал, что он здесь подозрителен, сожалел об этом и вел себя еще более подозрительно, развалившись на стуле с вытянутыми ногами.

Вскоре стало ясно, что он еще и недружелюбный тип. Когда ему принесли меню, он начал расспрашивать о каждой позиции: "А баранина хорошо выдержанная? Пастернак внутри не жесткий? Молодая говядина от бычка или телки?" В конце концов он заказал толченый картофель с капустой и маслом, кусок говяжьей вырезки и полпинты шерри. К этому времени он отчетливо осознавал, что раздражает окружающих, и ел нарочито неделикатно, положив локти на стол, источая враждебность и вызов.

- Если мое внутреннее "я" предлагает мне аналогию, - озвучил мысли Стивен, возвращаясь разумом к настоящему, - то я не могу поздравить его с удачей. Упущен важный фактор триумфа и интенсивной радости. Единственный важный аспект - подозрение, что он непопулярен, и его огромные усилия для того, чтобы его проклинали.

Стивен никогда не любил Фокса и полностью не доверял ему, но до подписания договора они вполне ладили. Во время переговоров, когда Стивен дал посланнику возможность раз за разом наносить Дюплесси удары с фланга и (о чем Фокс прекрасно знал) добился поддержки большинства в совете, без чего казнь Абдула не принесла бы дипломатических плодов, они неплохо работали вместе. Фокс трогательно благодарил за помощь в решении проблемы с Ледвардом и Рэем. Но он впал во что-то вроде затяжного опьянения или экзальтации еще на церемонии подписания соглашения, конечной цели их плавания, и с тех пор относился к Стивену откровенно некрасиво.

Дело не только в пренебрежении гостем на том злополучном обеде. Имелось множество мелких знаков и настойчивое утверждение его персонального, без чьей-то помощи, успеха. Пусть даже в несдержанной болтовне во время той беспросветной трапезы Фокс не выдал настоящей роли Стивена, но предположение о том, что он хотел присвоить все заслуги себе, в данных обстоятельствах не выглядело неблагородным. Что о нем подумает Раффлз? Какие выводы он сделает, глядя на нынешнего Фокса? Что скажет Блейн?

Очень странное состояние. Вот человек реальных талантов, презиравший Старых содомитов, извинявшийся за них, но теперь он же бражничает в их компании и слушает их вовсе не деликатную лесть. Общеизвестно, что скоро освободится должность губернатора Бенкулена. Они все заверяли, что Фокс должен стать очевидной кандидатурой. Его это радовало, но по-настоящему он жаждал рыцарства. Он был уверен, или почти уверен, что договор принесет ему титул. Ничто не могло умерить его желание вернуться в Англию как можно быстрее. Он даже рассматривал возможность чрезвычайно трудного сухопутного путешествия.

- Есть тут какой-то изъян, серьезное нарушение, - озвучил мысль Стивен. - Всегда ли оно присутствовало? Мог ли я его заметить? Каков прогноз? - Он покачал головой и громко посетовал: - Как бы мне хотелось проконсультироваться с доктором Уиллисом.

- Кто такой этот доктор Уиллис? - спросил Джек, открывая дверь.

- Великий специалист в умственных расстройствах. Он наблюдал короля во время первой его болезни. В годы моей юности он был добр ко мне, и будь бы он жив, я бы докучал ему вопросами. Могу ли я вместо этого расспросить тебя, или это будет не вовремя, невежливо и неуместно?
На лице Джека читалось, что встреча оказалась неприятной, но Стивен не думал, что Фокс, даже купаясь в лучах славы и пребывая в восторженном состоянии ума, имеет столько авторитета, чтобы доставить Джеку Обри серьезное беспокойство. Так что ответ его не удивил:
- Ох, неприятная короткая беседа, как я и думал. Но по крайней мере, я считаю, что проблема решена. Повторений не будет.

Позже, отстранено и разочаровано, он пояснил:
- Почему - я не скажу, но все к этому шло еще с отбытия из Пуло Прабанга. Но я все же надеялся еще несколько дней обойтись без стычек. Очень неприятно, когда на борту такая вражда. Буду очень рад выкинуть их прочь. "Мускат утешения" - возможно, "роза восторга" - наверное, но "цветок вежливости"... сорняк. Помимо всего прочего, не могу я с легкостью играть, когда рядом такая злоба. Мы не приступали к музыке с момента отплытия. Но даже с таким ветром мы где-то к завтрашнему полудню достигнем нашей зоны крейсирования. Потом всего лишь неделя плавания туда-сюда, если Тома там еще нет или он не оставил послание, а затем - пара дней ходу до Батавии. Может, там нас будут ждать новости из дома. Господи, как же я жажду узнать, как там идут дела.

- И я тоже, - воскликнул Стивен. - Хотя все еще нет возможности получить весточку о Диане и нашей дочери. Иногда, думая об этой маленькой душе, я становлюсь довольно плаксивым.

- Несколько месяцев плача, криков и пеленок тебя излечат. Нужно быть женщиной, чтобы выносить ребенка.

- Я так всегда и считал.

- Великолепно, доктор Паяц. Но все равно остаются чертовски неприятные слухи о банкротстве банков. Хотел бы услышать опровержение.

Еще позже, лежа на поверхности теплого Южно-Китайского моря рядом с яликом Стивена (с распущенными, будто ковер из желтых водорослей, волосами), он поделился:
- Приглашу их на обед послезавтра, чтобы ответить на тот примечательный пир. Не желаю выглядеть жалко и знаю, что полагается ему по должности.

- Тем не менее, Джек, прошу следить за собой. Фокс - человек необычайно мстительный, и он юрист. Если он вернется домой, затаив хоть сколь-нибудь значительную обиду, тебе это может повредить, невзирая на твое положение. Какое-то время к нему будут прислушиваться власть имущие.

- О нет, я не подставлюсь. Видел немало пост-капитанов, хороших моряков, которым отказывали в назначениях после того, как они повелись на провокации.
Ветер совершенно стих, как обычно за час до заката, и корабль неподвижно замер. Но солнце было уже недалеко от горизонта, ветер вернется с его заходом. Так что Джек крикнул Стивену накренить шлюпку и подтянулся в крохотный ялик, перевалив свои семнадцать стоунов через планширь так, что ялик едва не ушел под воду.

- Кажется, ты когда-то рассказывал, что в детстве учил греческий, - вспомнил Стивен, мягко гребя к фрегату.

- Точнее, меня учили, - рассмеялся Джек. - Ну, или пытались учить, вколачивая эту мудрость. Но не скажу, что я что-то выучил. В любом случае, не дальше зеты.

- Ну, я тоже не знаток греческого, но дошел до ипсилона. И тогда узнал слово "гибрис". Некоторые авторы используют его для описания высокомерной гордости по поводу собственной силы или достижений, открытого, неосмотрительного ликования и торжества.

- Ничто не может принести большей неудачи.

- Ничто не может быть менее благочестиво, а это, наверное, близко. Ирод был наверное повинен в гибрисе, прежде чем его съели черви.

- Моя старая нянька... Табань же! Другим веслом, живее!
Старая нянька Джека знала отличное средство для червей, точнее против червей, но оно пропало во время прискорбного столкновения, вытаскивания Мэтьюрина со дна шлюпки и вылавливания парных весел. Джека, когда он все-таки поднялся на борт, встретил на шкафуте Киллик, а Ричардсон, Эллиот, один из юных джентльменов и два рулевых поспешили прикрыть, после чего капитана обернули большим полотенцем. Вся команда знала, какие ветры дуют, и хотя их самих ситуация совершенно не беспокоила, но они не желали, чтобы Фокс и Старые содомиты видели капитана в чем мать родила.

Вечером, после боевой тревоги, когда впервые после визита султана орудия "Дианы" заговорили в полную силу, сделав три залпа за вполне достойные четыре минуты двадцать три секунды, и когда переборки уже установили на место, Джек позвал своего стюарда:
- Киллик, я приглашаю его превосходительство со свитой на обед. Не завтра, потому что хочу широко развернуться, а через день. Пять джентльменов, мистер Филдинг, доктор и я. Тебе стоит опустить шерри и кларет глубоко за борт спозаранку, и пусть серебро по-настоящему сияет. Хочу еще перекинуться словечком с моим коком и Джемми-Птичником.

По совершенно ясной любому моряку логике, черепахи попадали в разряд домашней птицы, по крайней мере в вопросах ухода за ними. Джемми-Птичник в жизни не видел столь оживленного и симпатичного существа, чем большая из двух черепах в его хозяйстве. Вторая, кажется, "угрюмая и какая-то робкая". Что же до маленьких яванских гусей, так у него есть четыре первоклассных птицы, прямо-таки рвущихся на вертел. Четырех птиц для восьми господ вполне хватит, даже с запасом на хорошие манеры. Капитанский кок, одноногий негр с Ямайки, сверкая улыбкой, заверил, что если какое-то блюдо он и может послать к столу самого короля Георга, так это гуся. А уж что с черепахами делать, он точно знает - его от материнской груди отучали черепашьим филе.

- Весьма удовлетворительно, - признал Джек. - Мне жаль было бы держать это дело в подвешенном состоянии.
Написав приглашение и отослав его, он предложил:
- Раз музицировать мы не можем, почему бы не сыграть партию в пикет? Годы прошли с тех пор, как мы последний раз садились за карты.

- Буду очень рад.

Стивен был рад лишь в определенном смысле. Он всегда, без вариантов, с поразительной регулярностью обдирал Джека Обри как липку, как и большинство других соперников в этой игре. Хотя деньги сейчас не имели значения, все равно приятно видеть, как его квинта выигрывает у Джека на одно очко, как его старшая терция торжествует над младшей и как с гордостью объявленная Джеком септима побивается почти невиданным октетом. Но с другой стороны, он был несчастлив, его беспокоило, как удача утекает на пустяки. Хотя игра, конечно, требовала умения, успех такого рода целиком зависел от удачи. Если человеку на его долю отпущено лишь ограниченное количество удачи, стыдно спускать ее на щепоти.

- Что такое щепоть? - попросил объяснить Джек, когда Стивен озвучил это наблюдение.

- Врачебный термин. Честный и прямой ответ всяким там полуютам и килевым обшивкам. Он обозначает, сколько ты можешь взять между большим, указательным и средним пальцем сушеных трав и тому подобного. Коры иезуитов, например.

- Всегда слышал, что иезуиты громче лают, чем кусают [34], - ответил Джек, его синие глаза искрились весельем на добродушном покрасневшем лице. - Войдите.

Оказалось, что это Эдвардс, крайне несчастный.
- Добрый вечер, джентльмены, - поздоровался он, а потом обратился к Джеку: - Наилучшие пожелания от его превосходительства, сэр, не найдется ли возможность уменьшить шум на полубаке? Он считает, что это мешает его работе.

- Он правда так думает? - уточнил Джек, навострив уши. - Жаль слышать.
Шла вторая "собачья" вахта, матросов вызвали наверх петь и плясать. Не то чтобы их надо было на такое воодушевлять или что они бы не развлекались без сигнала дудки, но она делала происходящее законным. Такое не прервешь по обычной причине.
- Должно быть, это трумшайт Симмонса, - заметил капитан, услышав характерную ноту. Ее едва ли можно было пропустить - невероятно громкий, глубокий металлический звук, отмечающий конец такта. За ним последовали смущенные возгласы восторга и еще две ноты. - Вы когда-нибудь видели трумшайт, мистер Эдвардс? - поинтересовался Джек, дабы смягчить сложное положение молодого человека

- Никогда, сэр.

- Очень простой инструмент, что-то вроде призмы из трех тонких досок длиной где-то в сажень, со струной, натянутой на странной формы кобылку. Играют на нем смычком, хотя по звуку и не подумаешь. Если хотите посмотреть, идите на нос с мичманом. Помощник плотника несколько дней назад его сколотил.
Джек позвонил в колокольчик и сообщил Сеймуру:
- Наилучшие пожелания мистеру Филдингу, и убавьте веселье на полубаке вдвое.

- Готов поклясться, что это - ответ на мою записку, - проворчал Джек, возвращаясь к провальной игре.

На самом деле ответ пришел лишь во время следующей утренней вахты, когда Джек спустился с марса длинным управляемым скольжением по грот-брам-бакштагу. "Диана" уже несколько часов находилась в зоне крейсирования, на каждом марсе сидел наблюдатель. При такой ясной погоде они могли охватить взглядом семь сотен квадратных миль моря, но пока что вообще ничего не видели - ни проа, ни даже дрейфующего ствола пальмы. Только бледно-кобальтовый купол неба, незаметно темнеющий по мере спуска к резко очерченному горизонту, и лазурь великого диска океана - две чистых идеальных формы, а между ними корабль - преходящий, настоящий и неуместный.

- Сэр, вас в каюте ждет записка, если угодно, - доложил Флеминг.

- Благодарю, мистер Флеминг. Принесите ее, пожалуйста, вместе с секстантом.

В ожидании он посмотрел на доску для записей показаний лага: между четырьмя и пятью узлами при таком относительно сильном ветре, почти полный бакштаг.
- Очень слабый снос, мистер Уоррен.

- Почти никакого, сэр - отозвался штурман. - Я обращал особое внимание на это каждый раз, когда опускали лаг.

Принесли записку и секстант. Джек опустил бумагу в карман, встал на правобортную перемычку и привел солнце к горизонту. Корректировки на время до полудня он помнил отчетливо. Применив их к показаниям секстанта, он кивнул. "Диана", безусловно, находилась на заданной широте.

Стивена он обнаружил в каюте - тот работал над нотами в ярком свете кормового иллюминатора.
- Мы на заданной широте, - сообщил Джек и развернул записку. - Да чтоб мне сгнить заживо! - удивленно выругался он и передал сложенный лист доктору.

Мистер Фокс передает наилучшие пожелания капитану Обри, чье приглашение отобедать в среду он получил, но груз дел вынуждает его и свиту отказаться.

- Что ж, - ответил Стивен. - Не думал я, что человек столь образованный может быть таким грубым. Скажи мне, дружище, ты с ним был очень резок?

- Вовсе нет. Один лишь раз высказался несколько резко, когда он меня спросил: понимаю ли я, что обращаюсь к непосредственному представителю его величества. Я ответил, что он может представлять короля на суше, но я представляю его на море. Волей Господа я единственный капитан на борту.

Последовала пауза.
- Киллик, - позвал Джек, - Киллик, давай сюда.

- Ну что еще? - отозвался Киллик с неподдельным негодованием. С его рабочей блузы и рукавиц при каждом движении сыпался толченый уголь. Требуемое "сэр" он добавил лишь после долгой паузы.

- Киллик серебро полирует, - заметил Стивен.

- И лишь половина готова, а за помощниками всегда нужен присмотр. У них же копыта вместо рук, оцарапают почем зря.
Киллик страстно любил серебряную посуду, и для этого обеда достал редко используемый лучший сервиз, здорово потускневший, невзирая на чехлы из зеленой байки.

- Позови мистера Филдинга, - приказал Джек. Потом, уже обращаясь к первому лейтенанту, сказал: - Мистер Филдинг, прошу садитесь. У меня к вам и кают-компании чертовски неуклюжее предложение. Ситуация такова: я пригласил посланника и его коллег завтра на обед. Сваляв дурака, я принял как должное, что они согласятся, и вот бедный Киллик по уши в толченом угле, а кок трудится как проклятый над двумя или даже тремя блюдами с Бог знает сколькими переменами. Но утром я обнаружил, что считал цыплят, не отложив яиц... что убил цыплят... Короче, тяготы дел не дают мистеру Фоксу и его людям отобедать со мной завтра. Так что, с вашего позволения, я бы хотел пригласить кают-компанию и устроить пир для друзей. Чертовски неуклюжее приглашение, но все же...

Приглашение могло быть неуклюжим, но обед оказался необычайно удачным. Стол в кают-компании сиял от громадной позолоченной супницы внизу до позолоты бизань-мачты в середине, а потом еще до одной супницы в начале стола. И все это великолепие - посреди сизигийного прилива серебра, выстроенного ровно и так плотно, что между ним едва можно было хлеб положить. Лучи солнца напрямую не достигали стола, но в рассеянном свете эффект оказался потрясающим. Матросы, бегавшие по разным предлогам на корму, чувствовали, что их корабль такой стол рекомендует лучшим образом.

Роскошь оказала любопытный эффект - нейтрализовала принужденность и серьезность, которые обычно (и видимо неизбежно) сопровождают обычные визиты капитана в кают-компанию. С самого начала стало ясно - это не тот обычный сорт обеда ("Да, сэр. Нет, сэр"), сквозь которые Джек Обри прошел, начиная с первого своего назначения. Приходилось прилагать усилия, и иногда успешно, чтобы эти официальные торжества становились чуть менее неприветливыми. Сейчас же не понадобилось даже бутылки вина, дабы за столом установился приятный гул общения (хотя льющийся поток ему, конечно, помогал). Никто не сказал ничего особенно выдающегося, но офицеры за столом были довольны компанией, пищей и своей славой.

Еще одна особенность - прислуга. У каждого за стулом стоял или морской пехотинец, или юнга. Хотя они и были чистыми, с иголочки одетыми и внимательными, но не особо вышколенными. Даже относительно строгие морские пехотинцы принимали определенное участие в пиршестве, гораздо больше, чем обычно в таких ситуациях. Это радовало их еще больше, нежели гостей. Так что улыбки, кивки, ухмылки прислуживавших (никто и не делал вид, что не слушает застольные разговоры) и радостные лица вносили вклад в общее веселье. Пожалуй, даже слишком большой.

Офицер морской пехоты Уэлби соперничал с капитаном Обри в неумении рассказывать шутки и байки. Но имелась у него в запасе одна история, которая едва ли могла не сработать. Она была правдивой, пристойной, рассказывал он ее великое множество раз и в ней не таилось ловушек. Теперь, пребывая в прекрасной форме после второй порции гуся и шестого бокала вина, он приступил к рассказу.

Он поймал взгляд Джека во время секундной паузы в беседе, улыбнулся и произнес:
- Любопытный случай произошел со мной, сэр, когда я занимался в восьмом году вербовкой. Пришел к нам юноша, довольно-таки хорошо сложенный, но в лохмотьях. Я сидел за столом вместе с клерком, а за мной - сержант. Спрашиваю: "Кажется, ты нам подходишь. Ты откуда?". Отвечает: "Аттуда". Переспрашиваю, а сержант еще громче добавляет: "Капитан тебя спрашивает, ты откуда, из какого прихода". Он снова: "Аттуда". "Нет, - еще громче переспрашиваю я, - ты где родился?". "Аттуда, - он уже кричит, и вид испуганный, а сержант его собирался научить, как себя вести, но клерк прошептал: "Думаю, сэр, он из Аутвуда, это деревня в Йоркшире".

В этот момент слуга Макмиллана (юнга, более привычный к мичманской берлоге, чем к кают-компании), разразился полупридушенным взрывом смеха, отвратительного подросткового кукареканья, которое подхватили двое других юнг. Они не могли взглянуть друг на друга без того, чтобы не начать снова, и их пришлось вывести вон. Остаток истории Уэлби они пропустили - выдуманное дополнение, только пришедшее ему в голову, о том, что рекрута звали Чиво.

- Давайте выпьем, мистер Уэлби, - предложил Джек, когда хохот наконец-то стих. - Да, мистер Харпер, что такое?

- Вахта мистера Ричардсона, его наилучшие пожелания, и на норд-норд-осте земля, примерно в пяти лигах.

Новость разлетелась по всему кораблю. После обеда миссия поднялась на палубу поглядеть на горизонт на левом крамболе, где уже видимые с марса Ложные Натуна могли предстать перед теми, кто не захотел забираться на верх. Стивен на сходном трапе встретил Лодера, наименее неприятного из Старых содомитов.

- Кажется, вы очень весело провели время в кают-компании, - заметил Лодер.

- Крайне приятно, - согласился Стивен. - Хорошая компания, много веселья и лучший обед из тех, что я ел в море - какая черепаха, а какие яванские гуси!

- Эх, - вздохнул Лодер, имея в виду, что он сожалеет о черепахе и гусях, считает отказ Фокса от имени коллег злоупотреблением властью и сам он непричастен к этой варварской невежливости.
Значительная ноша для одного "эх", но слово выдержало ее без труда. Стивен на самом деле уже заметил угасание восторга в рядах свиты, что-то вроде возвращения к повседневной трезвости, хотя восторг Фокса все еще пребывал на том же высоком и без сомнений очень изматывающем уровне.
- Могу ли я проконсультироваться у вас, доктор, когда у вас будет свободная минута? - тихо поинтересовался Лодер. - Не хотел бы обращаться к молодому человеку с корабля.

- Разумеется. Приходите в лазарет завтра в полдень, - согласился Стивен и сам отправился к Макмиллану.
Они вместе осмотрели больных (начали проявляться обычные портовые болезни). Потом, когда они за неимением надежного толкового санитара сами скрутили пилюли, приготовили микстуры и приготовили смесь ртути и свиного сала для ртутной мази, Стивен спросил у Макмиллана:
- Не найдется ли среди ваших книг работы Уиллиса "Об умственных расстройствах" или какого-нибудь другого авторитетного издания?

- Нет, сэр, с сожалением вынужден сообщить, что нет. По этой линии у меня есть только выдержки из Каллена, принести их?

- Будьте так добры.

Стивен вернулся в свою каюту с книгой через квартердек. Там он увидел Фокса, внимательно вглядывающегося с подветренного борта в Натуна, Ложные Натуна.

Все разновидности и степени безумия, передающиеся по наследству или проявляющиеся в людях с ранней юности, находятся вне пределов власти врача. То же касается, по большей части, и всех маниакальных состояний, длящихся больше года, вне зависимости от их источника. Прочтя это, Стивен кивнул и перевернул страницу. Еще одно примечательно обстоятельство - неумеренная радость так же эффективно приводит к расстройству разума, как тревога и горе.

Во время печально известного Года Южных морей [35], когда столько огромных состояний было внезапно получено и столь же внезапно потеряно, было подмечено, что больше людей теряло рассудок от стремительного потока неожиданного богатства, чем от полного разорения.
- Это ближе к делу, - заметил Стивен, - но мне бы пример внезапного приступа folie de grandeur [36]. Он пробежался взглядом по рекомендуемым мерам: диета, умеренная, но не до голодания, конечно же, кровопускание, медицинские банки, солевые слабительные, рвотные, уксус с камфорой, смирительная рубашка, вытяжные пластыри на голову, железистые воды, холодное купание - и закрыл книгу.

Вместе с этим, отягощенный черепашьим супом, гусем и закусками, он закрыл и глаза.

"Диана" то отходила, то подходила с юга к Ложным Натуна всю ночь, и довольно рано утром капитан Обри приблизился, высокий и мрачный, к койке Стивена.
- Ты проснулся? - мягко поинтересовался он.

- Нет.

- Мы собираемся на берег в новой пинасе. Я подумал, ты захочешь отправиться с нами. Там может быть целая колония неописанных глупышей.

- Вполне возможно... как ты добр... буду через минуту.

Так и вышло. Неумытый, небритый, заправляя на ходу ночную рубашку в бриджи, он на цыпочках прошел по тускло освещенной палубе, которую как раз вытирали насухо после тщательного мытья. Ему помогли спуститься в шлюпку.
- О, так у нее есть мачты! - воскликнул он, усевшись на кормовое сидение. - А я раньше не замечал.
С лиц команды шлюпки исчезло всяческое выражение, они уставились в пустоту.

- Мы их убираем, когда шлюпка поднята, знаешь ли, - объяснил Джек. - Так их гораздо проще устанавливать одна в другую. Обернувшись к старшине шлюпки, он спросил: - Как она управляется, Бонден?

- Хорошая, остойчивая, руля слушается очень быстро. Пока что могу сказать - на редкость хорошая работа для деревенской лодки.

Прелестная штука - из узкослойного тика, обшивка вгладь, будто кожа дельфина, но внимание Стивена приковал остров впереди. Черная и выщербленная масса скал, каких поискать, разумеется необитаемая, но вовсе не столь пустынная, как он думал. То тут, то там под странными углами росли кокосовые пальмы, а между голых булыжников виднелась любопытная серая растительность. В полдень остров выглядел бы омерзительно, как террикон, но теперь, в идеально чистом воздухе наступающего рассвета, он обладал своей особой красотой - умеренный прибой белел на черном фоне, и все купалось в неописуемо мягком и нежном свете. Более того, такая исключительная масса скал, почти без почвы, пропеченная тропическим солнцем и заливаемая тропическими дождями, наверняка должна была отличаться исключительной флорой и фауной.

- Выбирайте лот, - скомандовал Джек.
Делая промеры по мере того, как они шли вдоль берега к маленькой бухточке, они забросили малый якорь и подошли к обнаженному отливом берегу. Одна сторона бухты белела намывным коралловым песком, другая - тускло чернела материнской породой. Двое матросов выскочили за борт и установили сходни, Джек и Стивен сошли на берег, а вслед за ним - Сеймур, Рид, Бонден и молодой марсовый Фазакерли. С собой они несли компас, инструменты, бутылку и горшок краски. Пока они шли по сырому песку к линии прилива, за спинами у них восходило солнце. Они обернулись посмотреть: чистое море, ясное небо. Сначала появилась оранжевая дуга в легкой дымке, потом половина диска, на которую все еще можно смотреть прищурившись, а затем - ослепляющая сфера, полностью поднимающаяся над горизонтом и создающая длинные темные тени.

Джек взял пеленги, поглядел некоторое время вглубь острова и потом, кивнув в сторону утеса, заметил:
- Боюсь, краски на нем нет, но это, наверное, самая заметная из всех скал. Не так ли, доктор?

- Конечно, она выделяется среди товарищей. Но почему на ней вообще должна быть краска?

- Есть договоренность, что первый прибывший оставит послание в двадцати двух ярдах к северу от заметной скалы, отмеченной белым.

- Двадцать два ярда, ради всего святого?

- Длина питча в крикете.

Они оставили послание в бутылке, оставили отметину на скале и под парусом вернулись на корабль вместе с коллекцией растений и насекомых. Последняя оказалась бы гораздо больше, если бы капитан в конце концов не закричал: "Пошли, мы упустим отлив. Нельзя терять ни мгновения".

Коллекцию подняли на борт. Кое-что в коробках для таблеток сопровождало Стивена к завтраку.
- Стоило вставать до рассвета хотя бы ради вызванного этим отличного аппетита. Но когда к аппетиту добавляются необычные кольчатые черви и некоторые растения... Покончу с кеджери - покажу тебе морского таракана, которого я нашел под упавшей веткой. Они почти наверняка близкие родственники наших мокриц, но с некоторыми крайне необычными адаптациями к местному климату. С каким бы удовольствием их увидел бы Мартин!

- Я надеюсь, что вскоре увидит. Мы на заданной широте, и если будем ходить туда-сюда, то встретим их в любое время. Сегодня направимся на ост, может, ляжем в дрейф на ночь, а завтра на вест, и так всю неделю.

- Вы выходили в море на новой пинасе, как я слышал, - сказал Лодер. Он явился в лазарет в назначенное время, но не хотел описывать свои симптомы. - Как она управляется?

- Как мне кажется, очень хорошо. Вы моряк, сэр?

- Всегда обожал море. В Англии у нас была яхта, а здесь держу небольшой йол, типа вашего, но с обшивкой внахлестку. В прошлом году обошел на нем с парой матросов Яву. Он с неполной палубой.

- Прошу, снимайте одежду и ложитесь на кушетку, точнее на накрытый рундук. - Некоторое время спустя, моя руки, Стивен сообщил: - Боюсь, вы были правы в своем предположении, мистер Лодер, но болезнь на ранней стадии. Эта мазь и эти пилюли могут остановить ее за короткое время. Тем не менее, втирать первое и пить второе нужно регулярно - прабангская инфекция особенно заразная. Приходите завтра в это же время, посмотрю, как у вас обстоят дела. Конечно, вам необходимо придерживаться строгой диеты: никакого вина или крепкого спиртного, минимум мяса.

- Разумеется. Искренне благодарю вас, доктор. Я вам очень обязан. - Лодер оделся, положил лекарства в карман и продолжил: - Очень обязан, и за лекарства, и за вашу заботу, и за то, что вы не читаете нравоучения. Седина в бороду - бес в ребро, я это прекрасно знаю. Но напоминания об этом неприятны. - Он помолчал и довольно неуклюже продолжил: - Кстати, не могли бы вы сообщить, когда мы вернемся в Батавию? Мне бы хотелось посмотреть, как там растет мой привезенный из Англии латук, и конечно, Фокс безумно спешит.

- Как я понимаю, мы будем ходить туда-сюда некоторое время в надежде встретить другой корабль, а потом отправимся на Яву. Или, возможно, в Новый Южный Уэльс, но я могу ошибаться. Если бы мистер Фокс спросил бы у капитана Обри, как у источника всех приказов, распоряжений и должной информации, рискну предположить, ему бы сообщили более точные сведения.

Но Фокс не спросил у Обри. Они снимали друг перед другом шляпы и иногда обменивались пожеланиями доброго утра, когда прогуливались по квартердеку (капитан на священной наветренной стороне, посланник и свита - на другой), но дальше этого не заходило. Все общение велось косвенно, почти исподтишка - во время разговоров Лодера с Мэтьюрином и Эдвардса в кают-компании. Дружба последнего с офицерами не пострадала.

Корабль шел на ост под устойчивым ветром в галфвинд, все еще под ясным чистым небом и в жизнерадостной, счастливой атмосфере надежды. Сегодня она не оправдалась, но разочарования не наступило. Корабль вскоре после заката лег на правый галс и медленно отправился на вест под зарифленными марселями, сияя фонарями.

На вест до ночи вторника, потом обратно. Впередсмотрящие тщательно осматривали весь горизонт с марсов. Они могли видеть на пятнадцать миль в каждом направлении, прежде чем изгиб земного шара скроет от них поверхность океана. Но даже если корабль идет за горизонтом дальше чем в пятнадцати милях, он все равно выдаст себя внимательному глазу далекой белой вспышкой брамселей.

В полдень офицеры на палубе вновь замерили высоту солнца. Курс совершенно точный. Глубоко внизу Стивен закончил осмотр пациента и готовил лекарства, пока тот болтал (нервозность сделала Лодера разговорчивым).
- В ответ на первый ваш вопрос, - высказался Стивен, - да, ваш источник совершенно прав. Капитан Обри - член парламента от Милпорта, семейного округа. Он богат, у него владения в Хэмпшире и Сомерсете, и он на крайне хорошем счету у Кабинета министров. А на второй вопрос, точнее в ожидании второго вопроса - нет, я не буду посредником.

Произнес он это довольно громко, чтобы его услышали сквозь гул обедающих матросов. Удивительно, как всего две сотни человек могут наполнить шумом весь корабль. Но как только каждый стол получил положенную в четверг соленую свинину, звуки затихли. Когда Стивен поднялся на палубу, дабы попросить установить еще один виндзейль в лазарете, стало достаточно тихо, чтобы разобрать шум воды вдоль борта, привычный треск снастей, скрип блоков и непрерывный бас ветра, дующего сквозь тысячу тросов, шнуров и концов разной степени натяжения.

Джек и Филдинг рассматривали новую пинасу - степс ее фок-мачты переносили на четыре дюйма к носу, но после нескольких минут оживленного обсуждения Джек обернулся и позвал:
- А вот и доктор. Как насчет того, чтобы подняться на марс и снова осмотреть Ложные Натуна?

- Мало что доставило бы мне большее удовольствие, - солгал Стивен. Он так и не преодолел боязнь высоты, недоверие к небезопасным шатающимся веревочным лестницам, столь неподходящим для своей цели, более пригодным для обезьяны, чем для разумного существа. Но по мере подъема ему пришло в голову, что различие неудачное. Муонг - обезьяна, но, пусть временами тугодумная и упрямая, все же разумное существо.

- Вот, - Джек дал Стивену подзорную трубу. - Видно белую полосу, когда этот юнец опрокинул горшок с краской. Но боюсь, ответного флага нет. Они еще здесь не проходили.

То же самое он повторял и в пятницу. Такой же день, такой же курс, то же ожидание на борту. Надежда не исчезла, лишь отложена на будущее. И снова Стивен перед началом своего чудовищно неуклюжего спуска заметил полное отсутствие кораблей, судов, лодок. Океан странно пустынный, покинутый даже морскими птицами: "Наверное, неразумно надеяться увидеть филиппинского пеликана. Но подразумевается, что это все-таки архипелаг".

В эти дни Стивен, обычно занимавший после обеда пост у кормовых поручней, смотря то вперед, то на кильватерный след, заметил признаки не то чтобы недовольства среди свиты посланника, но скорее возрастающее убывание былого энтузиазма и почтительности, даже раболепия. Фокс, кажется, этого не замечал и его восторг не уменьшился. Голос оставался громким и уверенным, громким и высоким, глаза необычно сверкали, ступал он мягко. В субботу он встретился Стивена на галфдеке и воскликнул:
- Что ж, Мэтьюрин, как поживаете? Мы уже давно только лишь обмениваемся приветствиями. Не откажете ли мне в партии в бэкгэммон?

Играл Фокс абсолютно невнимательно. Проиграв вторую партию - явный бэкгэммон, с одной своей шашкой на борту и одной у Стивена в доме, он заявил:
- Как вы можете представить, я крайне жажду того, чтобы о нашем триумфе стало известно в Англии как можно скорее, потому что... - На "нашем" он сделал акцент, но под холодным, понимающим взглядом Стивена не смог выдать ни одного довода из мира политики и стратегии, которые приводил Лодеру, и, откашлявшись и высморкавшись, продолжил: - Так что, естественно, я очень хотел бы знать, что на уме у капитана Обри. Планирует ли он следовать тому плану, о котором мы говорили ранее, или же этот более-менее воображаемый корабль, о котором я слышал, вдруг стал столь важным.

- Я уверен, что он вам сообщит, если его спросите.

- Может быть. Но не хочу рисковать унижением. Недавно он заговорил со мной очень резко, напирая на власть капитана боевого корабля, его подотчетность исключительно своим командирам и полную автономность в море, этакий абсолютный монарх. Говорил с такой деспотической доминирующей властностью, которая невероятно меня потрясла. И это не первый пример недоброй воли, вовсе нет. Такую недобрую волю я нахожу неприемлемой, напрасной и неприемлемой.

- Я в ее существование не верю. Имело место краткое, сильное раздражение по поводу инцидента за несколько дней до того. С точки зрения морского офицера случилось гнусное оскорбление, но что же до злой воли - нет. Вовсе нет.

- Тогда почему он не приказал расцветить корабль, с флагами повсюду и с приветственно кричащими матросами на реях, когда я поднимался на борт с договором? Я пропускаю многие мелочи, но такое преднамеренное оскорбление может быть результатом только явной злой воли.

- Нет, нет, дорогой сэр, - улыбнулся Стивен. - Позвольте устранить недопонимание. Команда выстраивается по борту, только если на корабль поднимается член королевской семьи. Изредка - если встречаются или расстаются два консорта. Но чаще всего - в честь офицера, одержавшего славную победу. При мне так чествовали капитана Брока с "Шеннона". Но победу нужно одержать в бою, дорогой сэр, не за столом переговоров. Победа должна быть военной, а не дипломатической.

Фокса это на секунду ошеломило, но потом на лицо его вернулось выражение полной, компетентной самоуверенности.
- Вы должны поддерживать своего друга, разумеется. И ваши мотивы вполне ясны. Тут больше не о чем говорить.
Он встал и откланялся.

Сильное раздражение не покидало Стивена все время, пока он карабкался на грот-марс. Оно пересилило его страх и привычную осторожность, так что Джек удивился:
- Ну что ты за тип, Стивен. Когда хочешь, можешь взбираться наверх... - он собирался сказать "как человек", но прежде чем слова вырвались из горла, успел сменить их на "способный моряк".

В лиге к норду, за морем, столь же лишенным злого умысла, как и корабли, птицы, ракообразные, рептилии или даже плавник, моря второго дня Творения, виднелись окаймленные белым Ложные Натуна. Щедрый мазок краски так же отчетливо был различим в подзорную трубу, как и отсутствие любого флага.

- Чем-то похоже на болтание возле мыса Сицилия на тулонской блокаде, - заметил Джек, складывая подзорную трубу. - День за днем виднеется один и тот же Богом проклятый мыс, все время одинаковый. Мы привыкли... но ты же сам прекрасно помнишь. Ты там был. Да, мистер Филдинг?

- Прошу прощения, сэр - обратился первый лейтенант, - но я почти забыл спросить у вас, устанавливаем ли завтра церковь. Хор хотел бы знать, какие псалмы готовить.

- Что же до этого, - капитан Обри бросил раздосадованный взгляд на Ложные Натуна, - думаю, перед салютом лучше подойдет Дисциплинарный устав. Вы же не забыли, что завтра день коронации?

- О нет, сэр. Я как раз с мистером Уайтом на этот счет переговорил. Желаете ли вы, сэр, чтобы установили кафедру?

- Я устав неплохо помню наизусть, но даже так лучше иметь его на кафедре. Две предосторожности лучше одной.

Именно перед этим складным объектом с двумя крыльями, похожим на доску для записей показаний лага, но с приклееным и залакированным крупным текстом Дисциплинарного устава, капитан Обри занял место вскоре после шести склянок утренней вахты в воскресенье. Он уже провел инспекцию корабля, так что хорошо умытые, чисто выбритые, в свежей одежде моряки выстроились перед ним, скорее внимательно слушающими группами, нежели ровными линиями. Но миссия, офицеры и юные джентльмены все же придавали собранию несколько более формальный вид, а морская пехота как обычно демонстрировала красномундирное геометрическое совершенство.

Дисциплинарному уставу недоставало чудовищной силы отдельных частей Ветхого завета, но капитан Обри обладал низким голосом с огромными запасами мощи. Когда он пробегал по каталогу флотских преступлений, в нем слышался славный изобличающий звон, радующий матросов не менее Книги пророка Иеремии или Послания к корифянам.

Стивену (на этой церемонии он, в отличие от англиканского богослужения, присутствовал) показалось, что Джек сделал легкий акцент на статье XXIII: "Ежели кто на флоте затеет ссору или драку с кем-либо на флоте, или будет вести постыдные и дразнящие речи или показывать такие же жесты, дабы затеять ссору или недовольство, то он, будучи в этом уличен, будет приговорен к такому наказанию, какого заслуживает его проступок и будет судим военным трибуналом", а также на статье XXVI "Должно заботиться о надлежащем управлении каждым кораблем Его Величества, так чтобы по своенравию, небрежности или другой вине ни один корабль не сел бы на мель, или на скалу или банку, не раскололся и не повредился бы, а тот, кого признают виновным в подобном деянии, будет приговорен к смерти..."

Он не сделал акцента на печально известной XXIX статье, устанавливающей смертную казнь любому, повинному в мужеложестве или содомии, но многие матросы, особенно возившие туда-сюда Фокса по пеклу стоянки, не услышав ни одного доброго слова, сами это сделали кашлем, взглядами и даже, далеко на носу, тихим хихиканьем.

Джек сложил кафедру и все тем же официальным голосом скомандовал:
- Равнение по правому борту. Приступайте, мистер Уайт.

Фокс со свитой сидели с неуверенным видом, но когда во всем своем великолепии загремел королевский салют, а верноподданные облака дыма начало сносить под ветер, лицо посланника прояснилось и после последнего выстрела он встал, раскланялся направо и налево и обратился к Филдингу:
- Благодарю за очень достойную любезность, сэр.

- О нет, сэр, - объяснил Филдинг. - Должен попросить у вас прощения, но благодарностей не нужно. Все это никоим образом не персональное. Все корабли королевского флота дают салют из двадцати одного орудия в день коронации.

Кто-то рассмеялся. Фокс в бешенстве заспешил к сходному трапу.

Смеялись на миделе или на шкафуте. На квартердеке этот мелкий болезненный инцидент никто вообще не заметил. Пока "Диана" возвращался к обыденному состоянию, Джек несколько раз прошелся взад-вперед, обмахиваясь своей парадной шляпой с золотыми галунами. Стивену он сказал:
- Где-то в этих водах Том сделал то же самое. Как же я надеюсь, что они нас услышали! Это их заставит мчатся сюда, как дым по фитилю.
Они дошли до бизани. Джек, бросив взгляд вперед, заметил юнгу. Тот сидел на битсе фок-гарделей, грациозно раскланиваясь.
- Мистер Филдинг. Этот юнга, Лоури, дурачится на носу. Пусть он поднимется на марс как можно быстрее и до ужина поучится там хорошим манерам.

Все понюхавшие пороха моряки разделяли точку зрения капитана по поводу орудийной стрельбы: ничто не приведет другой военный корабль из-за горизонта так быстро, как грохот далекой канонады, пусть из-за расстояния он больше похож на щебетание ласточек в печной трубе. На марсах вглядывались в горизонт еще усерднее, если это вообще возможно - столь усердно, что незадолго до того, как к Джеку собрались на обед гости, ему доставили сообщение: с грот-марса Джевонс (заслуживающий доверия человек) почти точно заметил пусть и не парус, но что-то очень похожее - далеко с подветренной стороны, два румба по правому крамболу, то ныряет за горизонт, то снова появляется. С фок- или бизань-мачты этого не подтверждали, но так они обе значительно ниже.

- Кажется, самое время взглянуть, - ответил Джек. - Стивен, будь так добр, займи Блая и Дика Ричардсона на минутку, если они придут раньше меня.
Он бросил мундир на стул, схватил подзорную трубу и направился к двери. Открыв ее, Джек оказался лицом к лицу с гостями.
- Извините меня, джентльмены, я вас покину на две-три минуты. Хочу подняться наверх и попробовать разглядеть этот парус.

- Можно мне с вами, сэр? - поинтересовался Ричардсон.

- Разумеется.
На палубе Джек окликнул впередсмотрящего, чтобы тот спустился и освободил дорогу. Пока Ричардсон сбрасывал мундир и жилет, капитан уже взлетал по вантам все выше и выше на марс, где как раз показался впередсмотрящий.
- Господи, сэр, как я надеюсь, что я прав.
- Я тоже надеюсь на это, Джевонс.
Джек уцепился за наветренные стень-ванты, пока Ричардсон карабкался по подветренным. Очень скоро они оказались на топе мачты, на посту впередсмотрящего, стоя на салинге и дыша чуть быстрее обычного. Обхватив одной рукой брам-стеньгу, Джек пробежал взглядом по вестовой дуге горизонта.
- Где именно, Джевонс? - крикнул он.

- Между одним и двумя румбами по крамболу, ваша честь, - последовал тревожный ответ. - Мелькнуло и исчезло, вот и все.
Джек снова осмотрелся, тщательно и аккуратно: море, море и ничего больше.
- Что ты видишь, Дик? - спросил капитан, передавая ему подзорную трубу.

- Ничего, сэр. Ничего. Боюсь, что вообще ничего, - наконец-то скрепя сердцем ответил Ричардсон.

"Диана", как и некоторые другие корабли, несла бом-брам-стеньги. Они позволяли поднимать настоящие бом-брамсели, а при случае - еще и трюмсели. Бом-брам-стеньги возвышались над брам-стеньгами, удерживаемые высоко-высоко брам-салингами, парой вант и, конечно, оттяжками. Но даже грот-бом-брам-стеньга "Дианы" в самом толстом месте не дотягивала до шести дюймов в диаметре, да и грот-брам-стеньга ненамного толще. Ванты и оттяжки соответственно непрочные, а капитан Обри весил как минимум семнадцать стоунов.

- Ох, сэр - воскликнул Ричардсон, видя как капитан хватается могучей рукой за брам-ванты. - Я поднимусь наверх, и глазом не моргнете. Пожалуйста, дайте мне подзорную трубу.

- Чушь.

- Сэр, со всем уважением, но во мне только девять стоунов.

- Тьфу, - только и ответил Джек, успев уже подняться с салинга. - Замри. Ты мачту раскачаешь, если будешь тут скакать как чертов бабуин.

Ричардсон только и выдавил "Ох, сэр", а потом искренне сжал руки в молитве при виде того, как громоздкая фигура Джека карабкается по этой тонкой паутине. Эффект рычага, создаваемый этой почтенной тушей, взгромоздившейся на самом конце тонкой мачты при бортовой качке пятнадцать градусов и килевой - около пяти, навевал едва выносимые мысли. Лейтенант схватился за брам-эзельгофт, чтобы вовремя заметить его деформацию, и тут Джек, прочно обосновавшись наверху и держась одной рукой за бом-брам-ванты, крикнул:
- Господом клянусь, я их вижу. Вижу! Но это всего лишь проа. Три штуки, идут курсом на зюйд.

Они спустились на палубу по вантам, сила тяжести дала им если и не крылья, то близкий эквивалент:
- Мне очень жаль, что я заставил вас ждать, мистер Блай, - извинился Джек перед казначеем, - и очень жаль, что нет хороших новостей. Это всего лишь проа.

- Всего лишь проа. Испортил свои выходные нанковые бриджи, чтоб на них поглядеть, а долбаные яйца-пашот в красном вине тем временем стали долбаной картечью в конской моче, - жаловался Киллик своему помощнику. Его грубый, ворчливый голос отчетливо раздавался в кормовой каюте.

- Насколько я разглядел, - продолжал Джек, - они шли круто к ветру, так что, может, наши курсы пересекутся.

Они и пересеклись, причем неожиданно быстро. Когда подали пудинг, корпуса проа можно было разглядеть даже с палубы, а когда обедающие поднялись выпить кофе под навесом на свежем воздухе, три проа оказались в пределах досягаемости орудий. Необычно крупные суда, крайне остойчивые благодаря балансирам, быстро шли по ветру. К тому же переполненные командами.

- В их занятиях сомневаться не приходится. - заметил мистер Блай. - Им только "Веселого Роджера" не хватает.

- Может быть, их присутствие и объясняет пустоту этих вод, - ответил Стивен. - Может, они зачистили весь океан.

- Как щука в заводи, - добавил Ричардсон.

В подзорную трубу Джек разглядел главаря - низенького жилистого мужчину в зеленом тюрбане. Он залез высоко на снасти и разглядывал "Диану", прикрыв глаза от солнца рукой. Главарь покачал головой, и минуту спустя проа привелись круто к ветру и унеслись прочь на тринадцати или даже четырнадцати узлах, несмотря на умеренный ветер.

Общий сбор, Дисциплинарный устав, сливовый пудинг, проа отметили это воскресенье, но еще одно событие сделало день примечательным. Когда огромный красно-золотой шар солнца опустился в море, на востоке взошла луна - огромный желто-золотой шар, необычайно полный. Не такое уж и редкое явление, скорее весьма обычное. Но в этот раз ясное небо, уровень влажности и, без сомнения, сочетание ряда других, не столь очевидных факторов, довели полнолуние до невероятного совершенства. Все матросы, даже юнги и болтливые, толстокожие Старые содомиты, наблюдали восход луны в тишине.

Вся команда, включая капитана "Дианы" и большую часть матросов, сочли это предзнаменованием. Но чего - до следующего дня не решили. Днем они шли на вест, проходя в четверти мили от Ложных Натуна. Флага не было, никакого флага, но на подозрительной скале, на верхушке белой полосы, сидела большая черная птица - баклан. Он раскрыл черные крылья и помахивал ими.

Тщетно Стивен объяснял, что присутствие баклана совершенно естественно, что они обычные обитатели южной Азии, что китайцы их веками приручают. С этой минуты каждый был уверен, что шансов на встречу в этом месте нет. И пусть впередсмотрящие добросовестно вглядывались в море всю ночь и следующий день, никто особенно не удивился, когда последний проход на ост оказался столь же безрезультатным, как и первый.

Джек ходил по назначенной широте до конца назначенного времени добросовестности ради, а потом, с грустью в сердце, приказал поворачивать на зюйд-вест, следуя тем курсом, который они со штурманом, работая весь день над всеми доступными картами, всеми записками и наблюдениями алримпля и Маффита, высчитали как лучший для достижения Явы. С грустью в сердце и со злостью, а скорее глубоко раздосадованный. Перед рассветом они с секретарем делали привычные замеры температуры, солености и всего такого для Гумбольдта. Джек оставил все колбы, банки и инструменты рядом с открытым журналом в каюте. Но прежде чем записать показания, ему пришлось отлучиться в гальюн на кормовую галерею.

Сидя там, он услышал грохот и приглушенное падение. Выйдя, он обнаружил, что Стивен свалился со стула. Доктор пытался поймать паука под световым люком, и не только разлил морскую воду на записи, но и переломал невероятное количество инструментов: гигрометры, семь разных термометров, кромптоновский прибор для измерения силы тяжести - почти все стеклянное. Он также умудрился разбить висячий барометр и сорвать стойку для сабли. И все это при весьма умеренном волнении.

Когда каюту привели в порядок, уже близилась ночь. После боевой тревоги Джек взобрался на грот-марс, осмотреть на восход луны. Но в этот раз небо на осте оказалось неясным, предвещая ночной дождь. Капитан сидел на сложенных лиселях, чувствуя усталость и разочарование. Подъем наверх потребовал заметных усилий, и он хорошо чувствовал свой вес. В воскресенье, поднимаясь гораздо выше, он его не замечал. "Это старость?" - спросил себя Джек. - Боже упаси, какая неприятная перспектива".

Некоторое время он сидел, прислонившись к парусине, и разглядывал звезды над головой. Между ними качался клотик грот-мачты. Не обращая на это внимания, он слышал и тихие уверенные звуки корабельной жизни, редкие приказы, смену вахты: Ричардсон ее принял, у Уоррена ночная, а у Эллиота - утренняя. Похоже, Джек задремал - его разбудили две склянки. "Так не пойдет", - пробормотал он, потягиваясь и взглянув на небо. Луна уже взошла, слегка потеряв форму; ее прикрывало низкое облако. Ветер пока что не меняется, но он, похоже, принесет ливни и плохую видимость.

В каюте он обнаружил, что Стивен ретировался на нижнюю палубу, так что Джек приказал подать жареного сыра и большой, щедро разбавленный лимонным соком, бокал грога. Он написал записку, в которой капитан Обри передает наилучшие пожелания мистеру Фоксу и имеет честь проинформировать последнего, что корабль направляется к Яве: если позволят ветер и погода, возможно достичь Батавии к пятнице; пожалуй, будет разумным для слуг миссии завтра же начать собирать багаж, поскольку "Диана" не планирует длительной стоянки. Отослав записку с вахтенным мичманом, Джек рано лег спать.

Койка двигалась вместе с легкой кормовой и килевой качкой фрегата; немногочисленные подвесные предметы тоже - их ритмичные колебания едва можно было разглядеть в свете маленького потайного фонаря сбоку от койки. Джек чувствовал, как на него спускается сон. Повернувшись на бок, он заметил сияние эполета на парадном мундире. Как же он жаждал видеть его все то время, пока был вычеркнут из флотского списка! Однажды ему приснилось, что он видит этот блеск - пробуждение оказалось неописуемо болезненным. Теперь же это факт - реальный, ощутимый. Глубокое счастье наполнило сердце Джека, и он уснул с улыбкой.

Проснулся он от отдаленного крика "Новости слышали?" - традиционной шутки в четыре утра, возвещающей, что подвахтенным пора сменить вахту на палубе. Потом, уже ближе, голос Уоррена: "Принимайте корабль" вместе с курсом и приказами, официальное их повторение Эллиотом. Слышен был и голос корабля, он сообщил, что ветер сильный. Ничто не может быть более обычным. непонятно откуда возникла мысль, что у Стивена есть ученые знакомые в Батавии. Можно найти новые инструменты или заказать их у умелых ремесленников. Цепь тщательных наблюдений, тянущаяся через полмира, прервется лишь на день-другой, в худшем случае на три.

Незадолго до двух склянок подняли "бездельников", а ровно в две склянки под бледным лунным светом началось ритуальное мытье палуб, хотя их тщательно отмыло ливнем во время ночной вахты. Скрежет песчаника не разбудил Джека Обри, а вот дребезжащий скрежет киля о камни выбросил его из койки без следа сна. Как только он встал, "Диана" ударилась о скалы с чудовищной силой и швырнула его навзничь. И все же на палубе он оказался раньше, чем посыльный добежал до сходного трапа.

- Брасопить реи, - скомандовал он таким голосом, что было слышно сквозь всепроникающий звук удара корабля о риф. - Паруса на стеньгу. Поживее, поживее. Шевелитесь на носу.
"Диана" потеряла ход, и теперь последняя волна закрепила ее высоко на невидимой скале без движения.

Подвахтенные высыпали наверх в полутьме, почти все офицеры уже были на палубе. Джек отправил помощника плотника проверить уровень воды в льяле.
- Мистер Филдинг, спускайте ялик доктора за борт.

- Два фута, сэр, и прибывает умеренно, - лично доложил плотник. - Я сразу же спустился вниз.

- Спасибо, мистер Хэдли, - поблагодарил Джек.
Новость разлетелась по палубе - всего-то два фута, и прибывает умеренно.

Еще несколько спешных замеров, и вот уже Ричардсон кричит из ялика:
- Три сажени под кормой, сэр, две с половиной по миделю, два по носу. Нет дна в кабельтове по носу.

- Все паруса на гитовы, - приказал Джек, - приготовьтесь отдавать правый становой якорь.
Сумерки уходили. В солнечных лучах заиграли низкие облака на осте, а потом солнце само показалось над горизонтом. Пробили четыре склянки. Джек прошел на нос посмотреть, как отдают становой якорь - предосторожность на случай очень сильного шквала, больше для успокоения (не все здесь герои). Пока он возвращался назад, наступил день - довольно сильное, но слабеющее волнение, небо обещает хорошую погоду, а в миле к норду - остров, покрытый зеленью отлогий остров невеликих размеров, может быть, мили две в диаметре.

- Что в льяле, мистер Филдинг?

- Два фута семь дюймов, сэр, возможно прибывает. Мистер Эдвардс желает с вами поговорить, если позволите.

Джек размышлял, смотря за борт. Корабль застыл замертво, будто в сухом доке. Не шевелится, почти не бьется о скалы после того страшного удара. И в воде сидит неестественно высоко. Он походя разрешил рулевому старшине и двум рулевым оставить штурвал, а потом вернулся к размышлениям, пока помпы бормотали и выбрасывали струи. Вода по борту фрегата подтвердила инстинктивную догадку: корабль налетел на скалу в последний момент сизигийного прилива. Отлив уже стремительно понижал уровень воды. Обернувшись, Джек увидел Киллика, молчаливо протягивающего шинель, а позади - Стивена и Эдвардса.
- Спасиб, Киллик, - пробормотал Джек, надевая ее, - Доброе утро, доктор. И вам, мистер Эдвардс, доброго утра.

- Доброе утро, сэр, - ответил Эдвардс. - Его превосходительство передает наилучшие пожелания и спрашивает, может ли он или кто-то из миссии быть полезным?

- Он очень добр. Сейчас - нет, только лишь бы все эти люди не мешали, - Джек кивнул в сторону кучки слуг, столпившихся на миделе. - Но без сомнения, он пожелает услышать о ситуации. Присоединяйтесь к нам, доктор, это всех касается. Мы при высокой воде наткнулись на неизвестный, не нанесенный на карту риф. Теперь мы на мели. Какой урон нанесен кораблю, я пока не могу сказать, но непосредственной опасности нет. Имеется высокая вероятность того, что облегчив фрегат, мы сумеем снять его с мели в следующий сизигийный прилив. Возможно, после этого удастся привести его в приличное состояние для перехода до Батавии и постановки в док. В любом случае мы собираемся спускать шлюпки. Было бы очень хорошо, если бы мистер Фокс со всей свитой и максимально возможным количеством багажа отправился бы на берег под должной охраной и оставил нам нашу работу.

Глава десятая

Их работа оказалась трудоемкой и сложной. Очень тяжелый высококвалифицированный труд днем и ночью, с такими пиками напряжения во время приливов, каких Джек не встречал за всю свою долгую карьеру.

Целый день они облегчали корабль: постоянно поднимали припасы и перевозили их шлюпками на сушу, спускали стеньги и реи за борт, связывая их там в плоты, выкачивали запасы пресной воды, хотя на острове ее пока что не нашли (да и населяли тот остров одни лишь кольцехвостые обезьяны), и сливали ее за борт тоннами вместе с морской, все еще поступающей сквозь пробоины почти так же быстро, как ее откачивали. Во время работы они увидели, как неожиданно быстрый отлив обнажил риф с обеих сторон, так что кругом белели буруны - умеренные, поскольку особого волнения не наблюдалось, да и ветер был ни то ни се. Но по мере убывания воды набор корабля начал принимать на себя все больше ничем не поддерживаемого веса, и шпангоуты снова затрещали.

Теперь со шлюпок можно было отчетливо разглядеть корабль - он стоял неестественно высоко, обнажив медную обшивку, на трех темных, поросших водорослями скалах - две под скулами, а одна - за килем, практически под кронштейном рынды. Именно так последний рывок и закрепил фрегат, почти горизонтально, прежде чем "Диана" проползла бы через остаток рифа на глубоководье.

Корабль так прямо и надежно сидел при низкой воде, что Джек, на всякий случай свезя часть припасов на берег, распорядился, чтобы команда повахтенно обедала на борту, причем усиленными рационами, дабы восстановить силы для предстоящей тяжелой работы. Помпы, конечно, работали все время, и под их размеренное бормотание плотник и его команда с фонарями и под всеми открытыми люками (в надежде, что хоть сколько-то отраженного света проникнет внутрь), ползали по загроможденному трюму и орлопу, исправляя повреждения, с которыми могли справиться, и отмечая характер остальных. Капитан большую часть времени проводил с ними.

Тем временем боцман с помощниками, вместе с самыми опытными матросами - укладчиками якорного каната - доставали лучший из имевшихся на "Диане", практически новый и неизношенный. Семнадцатидюймовый канат они осмотрели от одного конца до другого - непростое дело в столь замкнутом пространстве, весил он три с половиной тонны. После этого они его прикрепили к правому становому якорю совершенно неизношенным концом, всегда держащимся за битсом, так называемым "горьким". Считалось, что он приносит удачу и позволяет тянуть с большей силой.

Правый становой якорь, дополнительно усиленный верп-анкером, аккуратно спустили в катер, и шлюпка, идя по долгожданной приливной волне, наконец-то отдала их в месте, которое Филдинг и штурман после длительных промеров с ялика сочли лучшим и самым чистым на этой совершенно неудачной каменистой якорной стоянке.

Одновременно с этим остальные шлюпки носились туда-сюда, перемещая огромное количество припасов и облегчая корабль с максимальной скоростью. Большую часть времени Стивен и Макмиллан провели не на обычном боевом посту глубоко внизу (там бы они создавали огромные помехи), а в кормовой каюте. Настало время великой спешки и еще больших усилий, поэтому они уже оказали помощь после многочисленных падений, растяжений, вывихов и даже невероятно неудачной грыжи (хороший человек навредил себе, работая столь усердно). Теперь в числе пациентов оказался мистер Блай. Выкинутая с миделя куриная клетка ударила его в малом катере, так что теперь у него обильно кровоточил порванный скальп. Доктора зашили его, остановили кровотечение и поинтересовались, как дела у корабля.

- Надеюсь, ох как же я надеюсь, что "Диана" снова будет на плаву через полчаса, - ответил Блай, - Практически пик высокой воды, течь не усиливается, хотя фрегат сидит прямо на камнях. Капитан верит, что сумеет снять его с мели. Если течь на глубоководье окажется слишком сильной, он отведет корабль к берегу и займется кренгованием - до острова мы точно дотянем, а там есть подходящее место. Ветер в сторону суши, так что мы поднимем нижние паруса, и шлюпки тоже будут тянуть. Но думаю, до этого не дойдет - капитан считает, что корабль сохранит плавучесть. Флортимберсы, конечно, пострадали, но капитан думает, что запаса плавучести хватит, с учетом работающих помп и, может быть, заведенного под днище пластыря, до Батавии. Но в первую очередь нужно снять "Диану" с камней. Послушайте!

- Всем шлюпкам, - раздался могучий голос, - Всем шлюпкам доложиться на борту.
Экипажи шлюпок помчались вверх по борту - они тоже с бесконечным вниманием следили за тем, как прилив поднимается к высшей точке. Пусть и не так высоко, как можно было надеяться, но по крайней мере, обшивка посудины скрылась из глаз. Она сидела в воде как подобает христианскому кораблю, и если под ней окажется хоть немного воды, почти наверняка поднимется и подпрыгнет. Все моряки понимали: это их лучший шанс, поскольку прилив лишь немногим ниже предыдущего, а корабль легче Бог знает на сколько тонн, большую часть которых на руках спустили за борт.

- Установить вымбовки, - скомандовал Джек, - Мистер Краун, пожалуйста, обвяжите их.
После паузы, во время которой внешние концы вымбовок обвязывали тросом, делая петли для дополнительных рабочих рук, он приказал:
- Приступайте, мистер Филдинг.

Еще больше приказов, но никакого топота ног - люди уже заняли свои места. Дудка заверещала громко и отчетливо, заглушая высокой нотой топот. Быстрый топот - первые несколько оборотов они бежали, а потом все медленнее, медленнее, гораздо медленнее...

- Думаю, нам можно подняться на палубу, - заявил Стивен. - Мы можем найти место на вымбовках. Идти лучше по шкафуту, или нас собьют и раздавят.

Они проскочили мимо нижнего якорного шпиля, вокруг которого почти неподвижные люди боролись с вымбовками: пол-шага и один щелчок пала ценой огромного усилия и кряхтения. Они взбежали на квартердек, к верхней части того же шпиля, так же окруженного людьми и почти столь же бездвижного. Дудка вопила, барабан шпиля сверкал на солнце. Матросы налегали, бледные от чудовищных усилий, тяжело дыша, с замкнутым и сосредоточенным выражением лица.
- Налегай и подтянись, налегай и он пойдет, - донесся почти неузнаваемый голос Джека из глубины толпы. Сквозь правобортный клюз виднелся разбивающий воду канат - растянутый до половины или даже меньше натуральной толщины, твердый, почти что прямой от скулы до поверхности воды.

- Соберитесь, соберитесь, - снова скомандовал Джек.
Стивен и Макмиллан нашли место на одном из обвязанных концов (у самих вымбовок его не было) и налегали со всей силы. Давили сильней и сильней, но без толку.

- Сэр, - воскликнул плотник, прибежав на корму, - клюзы не выдержат.

- Отставить, - велел Джек через секунду и выпрямился.
Остальные последовали его примеру не сразу - так они были напряжены.

- Вытравить кабаляринг, - приказал капитан, и нагрузка снизилась.
Он сковано прошелся до поручней, потом по шкафуту на бак, оценивая прилив, корабль, рифы - все с предельной степенью сосредоточенности.

- Остается единственный выход, Пошлите за мистером Уайтом. Мистер Уайт, мне очень жаль, но орудия должны отправиться за борт. Все, кроме карронад.

Канонир, бледный от усилий, побледнел еще больше. Он все же ответил "Так точно, сэр", созвал помощников и артиллерийских старшин. Жесточайший удар из всех возможных, целенаправленная самокастрация. Именно это чувствовала вся команда, когда лелеемые орудия вылетали из портов, один глубоко шокирующий всплеск за другим, извращение естественного хода вещей.

- Погонные орудия, сэр?

Речь зашла о личных бронзовых длинноствольных девятифунтовках Джека - невероятно точных, очень старых друзьях.
- Погонные орудия тоже, мистер Уайт, оставим лишь легкие карронады.

После этого двойного всплеска (Джек устыдился вызванной им боли), он скомандовал мистеру Филдингу "смочить грота-брас".

Приказ встретили приглушенным весельем. Джемми Бангс помчался вниз в винную кладовую. Оттуда он вернулся не с ромом (он давно кончился), а с еще более крепким араком, четверть пинты на каждую душу на борту. Его смешали на палубе ровно с тремя долями воды из бочки, установленными порциями лимонного сока и сахара и в таком виде раздали. Джек взял себе первую полную пинту.

Чтобы ни говорили против этой традиции, но временами она необходима. Сейчас был как раз такой случай. Свою долю он выпил медленно, чувствуя почти моментальный эффект, пока вода за бортом замерла на одном уровне.
- Ну что ж, соплаватели, - наконец произнес он, - посмотрим, сможем ли сдвинуть с места посудину в этот раз.

Казалось, будто под ногами после потери орудий ощущается некое движение, будто бы корабль балансирует на грани освобождения. Было бы хоть какое-то волнение моря, фрегат точно сошел бы с рифов, так что место у вымбовки он занимал с надеждой. Джек кивнул трубачу, и все матросы уверенно пошли кругом под "Эх овсяночка-овсянка" и неизбежные выкрики "Сезени!", "Вытравить кабаляринг", "Загибайте вбок". Уверенно кругом, а потом вернулась нагрузка, все более и более сильная. Канат поднялся, рванувшись из бухт, начал вытягиваться тоньше и тоньше.
- Налегай и подтянись, - крикнул Джек, надавив на вымбовку всем своим весом и огромной силой, вдавливая ноги в палубу.
- Налегай и подтянись, - раздалось с нижней палубы, где еще пятьдесят с лишним человек впряглись со всей силы.

- Налегай, налегай, налегай же!
Корабль под ногами качнулся, и они с еще большей силой взялись за вымбовки. Тут все резко подалось, и на обеих палубах люди свалились в кучу.

- Заводите обратно, - скомандовал Джек, - по матросу на вымбовке хватит.
Он прохромал вперед (кто-то наступил ему на раненую ногу) и стал смотреть, как канат возвращается обратно без якоря. "Горький" конец или нет, но он порвался.
- Действительно, горький конец для нас, - поделился Джек с боцманом, который ответил лишь тусклой улыбкой.

Всю ночью команда разгружала корабль. В отлив, спокойный низкий отлив, они увидели орудия вокруг фрегата, отражающие лунный свет на мелководье. После раннего завтрака они завели левый становой якорь, утяжеленный двумя карронадами, выбрав чуть более прямую линию, продолжающую киль корабля, и так ждали прилива, вскоре после рассвета.

Солнце взошло в шесть и осветило чистые, аккуратные палубы. Песчаником их не полировали, но тщательно вымыли и вытерли насухо, особенно под вымбовками. Так что теперь все матросы наблюдали подъем прилива. Вода взбиралась по обшивке, волны то прибывали, то убывали, но все же каждый раз хоть немного прибавляли воды, пока солнце не поднялось на ширину ладони над горизонтом и подъем воды прекратился, оставив широкую полосу обшивки над уровнем моря.

Моряки интересовались, все ли это и может ли это быть высшей точкой прилива. Согласно корабельным хронометрам - да, причем уже некоторое время. Конечно же, и это все моряки знают, каждый следующий прилив после сизигийного становится все ниже вплоть до квадратурного. Но такая огромная разница как сейчас казалась неестественной.

Тем не менее, с таким уровнем моря предстояло снять корабль со скал, так что они взялись за вымбовки и налегали, пока пот не начал заливать палубу. Явно безнадежные усилия. Джек скомандовал "Отставить!", а потом хрипло, надтреснутым голосом крикнул вниз:
- Мистер Ричардсон, отставить. - Отойдя от якорного шпиля, он невольно прошептал Стивену: - Нет пользы в том, чтобы налегать на вымбовки, пока корабельные и наши собственные кишки наружу не вылезут. Нужно подождать следующего сизигийного прилива. Позавтракаем? Судя по запаху, добрый человек варит нам кофе. Душу продам за чашку. - Уже стоя одной ногой на трапе, он обернулся и скомандовал: - Мистер Филдинг, когда кают-компания позавтракает и вы соберете достаточно способных тянуть матросов, думаю, нужно поднять левый становой якорь с шлюпки. Мне не нравится, что канат будет тереться о каменистый грунт до следующего сизигия. А потом, может, после перерыва, свезем на берег еще немного багажа посланника.

Первая же отправившаяся на остров шлюпка вернулась с секретарем Эдвардсом. Он передал наилучшие пожелания от посланника, и если у капитана Обри будет возможность сойти на берег, мистер Фокс был бы рад обсудить с ним некоторые срочные дела.

- Пожалуйста, облеките мой ответ в правильную форму, - улыбнулся бедному юноше Джек. - Я сегодня слишком туго соображаю для этого. Что-нибудь вроде счастлив... рад... при первой возможности, ну, и наилучшие пожелания, конечно.
Когда Эдвардс отбыл, Джек поделился со Стивеном:
- Отправлюсь на остров, только вот вздремну немного, но Боже, какое он время выбирает для всех этих церемоний. Вполне мог бы прибыть сюда сам этой шлюпкой.

Кажется, Фокс в определенной степени это понимал, приветствуя Обри на месте высадки - изможденного, плохо выглядящего, смертельно усталого, несмотря на короткий сон:
- Очень хорошо, что вы прибыли, сэр, после, как я уверен, очень утомительных дня и ночи. Я бы вас не побеспокоил, если бы не было срочной необходимости проконсультироваться по связанному с королевской службой вопросу. Не прогуляться ли нам по берегу?
Они отвернулись от беспорядочных куч подшитых документов, перевязанных лентами бумаг, багажа, тюков и припасов, между которыми сидели мрачные люди, и медленно отправились к дальнему концу маленькой бухты, где песок заворачивал к далеко выступающим в море скалам.

- Могу ошибаться, сэр - начал Фокс несколько шагов спустя, - но, как я понимаю, несмотря на ваши героические усилия, корабль остался на рифах и остается там до следующего сизигийного прилива.

- Именно так.

- И даже потом нет полной уверенности, что его удастся снять со скал или что потом он дойдет до Батавии без более-менее длительного ремонта.

- В море почти ни в чем не может быть полной уверенности.

- Но все же один веский, неоспоримый факт у нас есть. Корабль не будет на плаву до следующего сизигийного прилива. Сейчас я ни в коей мере не критикую и тем более не обвиняю, но обращаю ваше внимание, капитан Обри, что эта задержка окажется крайне пагубной для интересов его величества, и мой долг, таким образом, запросить у вас о возможности отправить меня в Батавию на одной из крупных шлюпок. Еще большие потери времени могут оказать не поддающийся подсчету эффект на общий стратегический план дома. Как вы знаете, баланс сил столь тонкий, что даже один корабль может сыграть огромную роль. К тому же это может оказать немедленный и очевидный эффект на действия Ост-Индской компании. Совет директоров должен как можно скорее узнать, рисковать или нет в этом сезоне "индийцам" на китайском маршруте. А все это оказывает очень сильное влияние на процветание страны и возможность вести войну.

После паузы, во время которой Джек прокручивал все это в усталом разуме, Фокс продолжил:
- Да будет, здесь едва ли два дня плавания при устойчивых ветрах этого времени года. А губернатор немедленно вышлет корабли и мастеров на случай, если "Диане" нужен серьезный ремонт.

- До Батавии почти две сотни миль. А местные воды опасные. Я незнаком с Южно-Китайским морем и тем, какую погоду предвещает здесь небо, а инструменты мои не в порядке. Погода, а еще и малайцы, даяки и китайцы.

- Я эти воды знаю уже тридцать пять лет, а Лодер, который Яву обошел на лодке вроде вашей пинасы - почти столько же. Он предсказывает хорошую погоду, малайцы предсказывают хорошую погоду. Хорошо вооружившись, мы можем не беспокоимся. Еще раз обращаю внимание: это дело долга.

Они шли в тишине. Дойдя до конца бухты, Джек сел на скалу, размышляя.
- Очень хорошо. Я дам вам пинасу с карронадой на носу и пару матросов, чтобы управляться с ней. Всем вашим людям выдам ружья. Дам офицера, чтобы рассчитывал курс, и шлюпочного старшину.

- Благодарю вас, Обри, благодарю, - воскликнул Фокс, пожимая ему руку. - Глубоко признателен... но меньшего от вас и не ожидал, сэр.

- Пинаса будет готова к одиннадцати часам, оснащенная и с экипажем. Провиант, вода и оружие уже на берегу. Желаю вам быстрого и удачного плавания. Передавайте, пожалуйста, наилучшие пожелания мистеру Раффлзу.

Вернувшись на корабль, Джек сообщил Филдингу:
- Посланник отправляется в Батавию на пинасе, вооруженной двадцатичетырехфунтовой карронадой, дюжиной ружей и надлежащими боеприпасами. В плане провианта все необходимое у них есть. Нужны три волонтера, из них один пригодный быть старшиной, и офицер, чтобы их туда доставить.

Стивену же он рассказал:
- Фокс не может ждать луну. Он отправляется в Батавию со своим договором. Я согласился выделить ему пинасу.

- Джек, это поступок разумного человека? - тихим обеспокоенным голосом спросил Стивен. - Не безумное, несоответствующее предприятие?

- Безумное? Господи, нет. Батавия всего в паре сотен миль. Блай прошел почти четыре тысячи в шлюпке меньше этой и гораздо хуже оснащенной, чем наша пинаса.

- Твоя пинаса, - заметил доктор. На самом деле, она была частной собственностью Джека.

- Ну да. Но, знаешь ли, я ее рассчитываю снова увидеть.

- Его будут сопровождать компетентные люди? Он не будет отдавать диких неуместных приказов? - продолжил Стивен, стараясь заглушить тревожащееся подсознание.

- Он может отдавать дикие неуместные приказы, - устало улыбнулся Джек, - но никто внимания не обратит. Командовать будет один из наших офицеров.

Имелся в виду Эллиот, несший вахту, когда "Диана" налетела на камни. Он прекрасно знал, что если бы он точно запомнил приказы и взял рифы на марселях при усилившемся ветре, корабль в момент столкновения делал бы три-четыре узла, а не все восемь. В любом случае, жестокий удар, но, возможно, не катастрофический. Джек об этом знал - он видел, как пришлось обстенивать паруса. Эллиот знал, что капитан в курсе. Никто ни слова не сказал, но Джек сразу же согласился на его просьбу принять командование над пинасой, прошелся с ними по картам и наблюдениям и проверил его инструменты, одолжив азимутальный компас получше.

Незадолго до одиннадцати Эллиот покинул корабль на пинасе, ставшей фактически его первым независимым назначением. На место высадки он прибыл в назначенное время, после чего последовала обычная невыносимая задержка, столь обычная для сухопутных: забытый, перепутанный багаж; споры, вопли, противоречащие приказы, изменения в рассадке. Джек, собиравшийся оставаться на палубе до тех пор, пока пинаса не выйдет в открытое море, спустился вниз и поспал двадцать минут - он всю ночь глаз не сомкнул.

Вернувшись в реальный мир, он стоял на неподвижном квартердеке, сняв шляпу в сторону далекого Фокса, столь же прямого, с непокрытой головой, а пинаса, в четверти мили вдали, отправилась на зюйд-зюйд-вест.

- Что ж, мистер Филдинг, - нарушил молчание Джек, посмотрев на палубы и отдаленный берег, - они нас оставили в таком виде, будто мы на барахолке. На палубах бардак, а берег похож на цыганский табор после того, как всех забрали констебли. Там не мистер Эдвардс ли виднеется в черных бриджах?

- Да, сэр. Он мне объяснил, что его на всякий случай оставили с нами с копией договора.

- И правда? Тогда после обеда пусть команда приведет дела в подобающий кораблю вид. Столяр с помощниками пусть вернут кормовую каюту к прежнему виду. А потом на берег и привести всю эту кучу вещей в хоть какой-то порядок, прежде чем мы еще больше облегчим корабль. Нельзя же вечно жить будто в заброшенном ломбарде. Более того, надо заняться поисками воды.

Полноценный сон перед обедом, но превыше всего - сам обед, сотворили чудо с капитаном Обри.
- Однажды ел я баранину в трактире под названием "Корабль на мели", - рассказал он гостям. - Но в жизни не думал, что придется делать так на полном серьезе. Клянусь, очень причудливая мысль. Мистер Эдвардс, давайте выпьем. Капитан Уэлби, знаю, что нельзя говорить о служебных делах за столом, но прошу - напомните мне слово, которое у меня уже полчаса на языке вертится. То, о чем я должен с вами посоветоваться на берегу, ученое слово для установки палаток и всего такого.

- Планирование лагеря, сэр, - Уэлби светился от умеренного триумфа. Редко когда солдаты оказывались триумфаторами на борту боевых кораблей. - И в этом больше тонкостей, чем можно предположить.

Разумеется, гораздо больше чем предполагал Джек.
- Для начала, сэр, - объяснял Уэлби, - всегда разумно одновременно разместиться на возвышенности и иметь хороший источник пресной воды в пределах лагеря, если это возможно. Удивительно, если эта наклонная лужайка не позволит убить двух зайцев одним выстрелом. Имею в виду, сэр, что с одной стороны можно всех разместить на верхней правой части склона, а с другой стороны - выкопать неглубокий колодец, потому что когда-то посредине точно был источник. Против артиллерии такой позиции не устоять, но против обычной внезапной атаки лучше не придумаешь. Квадрат с умеренными брустверами и частоколом оставит достаточно открытого пространства между собой и лесом с трех сторон, и будет господствовать над местом высадки с четвертой. С карронадой в каждом углу получится очень милый маленький лагерь, даже без углов входа, равелинов и прочих амбициозных вещей.

Широкий луг, зеленый треугольник, вдававшийся вверх по склону в густой лес, Джеку удобнее всего было бы осмотреть с холмика в центре. Но теперь его заполнил домашний скот с "Дианы" - овцы, козы, свиньи, гуси, птица - все они плечом к плечу паслись на особенно вкусной траве.
- Бейкер, отгони их на дальнюю сторону.

- Не могу, сэр. Они ни за кем кроме Джемми-Птичника и юного Полларда не пойдут. А хряки, если толкнешь, кусаются.

Обычное дело. Даже самые новые животные под влиянием старых обитателей стали слишком ручными, чтобы их прогнать. Их мог вести лишь тот, кого они любят. Следующий шаг - превращение их в священных коров, которых нельзя зарезать, разделать и подать на стол.
- Тогда позови Джемми-Птичника и Полларда, - скомандовал Джек, сделав в уме заметку: сказать Филдингу, чтобы тот перевел Полларда на другую работу. С птицей особых проблем не возникало, а вот четвероногий скот требовал частой смены смотрителей.

- Да, должно получиться очень хорошо, - признал Джек, рассмотрев всю местность. - Я больше думал не об обороне, а об аккуратности. Как мне кажется, нам вряд ли нужны брустверы или частокол, не говоря уж об укрытых путях или передовых укреплениях. Но колодец необходим, и хорошо бы организовать аккуратный квадрат для палаток и припасов, где у казначея, боцмана, плотника и канонира все будет под рукой. Так что как только вы будете так добры, что выкопаете колодец и наметите линии по правилам военного искусства, я поговорю с парусным мастером и пришлю палатки.

- Может быть, хотя бы небольшую канаву для стока воды, на случай дождя, с выброшенной на борт землей?

- Как вам угодно, капитан Уэлби, - согласился Джек, уходя, - но ничего особо сложного.

- Мы с сержантом замерим все шагами и разметим участок, как только пришлют лопаты с корабля, сэр, - крикнул ему вдогонку Уэлби.

На месте высадки Джек узнал, что Стивена последний раз видели прорубающимся сквозь невероятно запутанные заросли с абордажной саблей, заточенной для него оружейником, и огромными кусачками. Так что он вместе с Бонденом и Сеймуром на ялике отправился исследовать ту часть острова, какую мог успеть до заката. Ричардсон тралил потерянные якоря, а то Джек и его бы взял с собой - отличный помощник для гидрографа.

Очень хорошо, что ялик такой легкий - все время пришлось грести. Ветер стих вскоре после того, как Фокс сотоварищи скрылись за горизонтом. И хотя необычно сильное течение пронесло их вдоль южного берега, с западной точки прямо напротив смотрящей на север вершины острова им пришлось очень усердно грести. Как заметил Бонден, если бы течение и прилив сложились, они вообще бы не продвинулись. Остров оказался более-менее прямоугольным, будто потрепанная книга, установленная на морской поверхности под углом. Южную омывало море, северная часть - практически вертикальный склон, местами несколько сотен футов, с пещерами, иногда очень глубокими, и маленькими пляжами рядом с ними.

Пока гребли, они услышали пронзительный окрик с одного из холмов. Посмотрев наверх, увидели как доктор Мэтьюрин машет им носовым платком. Убедившись, что его видят, он окликнул шлюпку, но несмотря на неподвижный воздух и гладкое море, они разобрали они лишь слово "суп".

Между взятием пеленгов и замерами глубин Джек проворачивал это слово в голове, но ничего не понял до заката. Они добрались до корабля, огромный кормовой иллюминатор светился по всей ширине, и Стивен сидел в восстановленной каюте с виолончелью между коленей. Он улыбнулся и кивнул, довел до конца фразу (часть его собственного "Дня святой Цецилии") и поинтересовался:
- Ты видел наш распланированный лагерь?

- Только белое пятно с моря. Но он, конечно, еще не готов?

- До удовлетворения Уэлби - нет. Но многое уже стоит, еще больше размечено до дюйма и градуса. Редко когда я видел больше радости от того, что предстоит сделать человеку. Хотя могу признаться, что после полудня испытал еще большую радость, чем Уэлби. Я обнаружил ласточек, строящих съедобные гнезда! Hirundo esculenta, белобрюхая салангана! Они живут колониями по несколько тысяч на тех холмах, с которых я вас увидел. В глубине пещер их гнезда лежат рядами. Это маленькие серые птицы, меньше трех дюймов в длину, но это настоящие ласточки, и еще быстрее наших. А гнезда их почти белые. Надеюсь, пойдешь посмотреть их со мной завтра.

- Разумеется, если дела позволят. Через лес пробираться очень сложно?

- Терпимо - лианы мешают, но здесь полно кабанов. Скорчившись, можно довольно легко следовать их тропами. Есть здесь и другие тропинки, хотя и сильно заросшие. Сюда время от время наверняка наведываются люди - животные никоим образом не ручные.

Джек достал скрипку, и пока Стивен вкратце рассказывал о флоре и фауне острова, с любовью ее настраивал.
- Хватит о кольцехвостых обезьянах, - наконец-то закончил Стивен, и одним аккордом они приступили к "Святой Цецилии". После этого, а также после рапорта Филдинга, они съели традиционный жареный сыр и продолжали играть снова и снова. Музыка эхом разносилась по почти пустому кораблю в необычном резонансе.

Джек лег спать поздно и спал крепко, хотя его койка двигалась не больше, чем если бы ее повесили в лондонском Тауэре. Но проснулся он с тяжелым сердцем. Разумеется, любой, командуя сидящим на рифах кораблем его величества, если до возможности снять его с мели остается несколько дней, проснется с тяжестью на душе. Пусть даже знающие люди сказали ему, что сохранится хорошая погода, и что он точно знает: в четверг высшая точка прилива будет такой же, как в день посадки на мель, а полный сизигиный прилив в воскресенье гораздо выше, и неизбежно снимет фрегат со скал. Но это тяжесть иной природы, скорее суеверие или инстинктивный страх.

Умывание, бритье и обильный завтрак немного ее развеяли. Еще больше помог воодушевляющий обход трюма с плотником. После сделанного мистером Хэдли ремонта помпам надо было работать не больше половины склянок каждую вахту. А после визита в лагерь мистера Уэлби Джек стал почти самим собой. На лагерь с его аккуратными земляными укреплениями (слово "канава" Уэлби интерпретировал очень вольно), ровными линиями, палаткой для припасов в середине и с колодцем, в котором уже набралось три с половиной фута воды, радостно было смотреть, как и на удовольствие морских пехотинцев, в кои-то веки оказавшихся экспертами и изумивших матросов.

В отлив он во главе небольшого отряда отправился отмечать буйками орудия. Отряд состоял из немногих пловцов корабля, включая трех-четырех толковых ныряльщиков. Джек тоже нырял с ними, и вода оказалась неопределенно-неправильной. Не только слишком теплая, чтобы освежать, но и грязноватая. Они аккуратно отметили орудия буйками, но тяжесть на душе вернулась. Хотя в обед Джек и внушал Стивену, что совершенно разумно ожидать схода корабля с мели в четверг без жестокого волочения по скалам, а в воскресенье это произойдет почти наверняка, когда солнце и полная луна объединенными усилиями поднимут сизигийный прилив еще как минимум на полсажени, но аппетит у него пропал. Не прикоснувшись ни к вину, ни к пудингу, он поднялся на палубу взглянуть на море и небо.

Ни то, ни другое не радовало. Вода низкая, пик отлива, а на поверхности - странная рябь и дрожь, какое-то подергивание. Небо перед обедом было слегка пасмурным, а теперь стало подернутым дымкой и низким. Полный штиль, обнажившиеся скалы неприятно пахли на гнетущей жаре. Крупная бледная рыба, какая-то неизвестная Джеку акула, медленно проплыла мимо.

Он наблюдал за морем. Еще до конца отлива он заметил неестественную волну: неестественно внезапную, неестественно сильную. Тяжесть на душе усилилась, через полчаса Джек позвал штурмана:

- Мистер Уоррен, сигнал сбора всем офицерам и матросам, будьте добры. Там временем подготовьтесь к отдаче левого станового якоря, как в прошлый раз, но на двух канатах.

Он увидел, как на зеленой ровной лужайке за пределами лагеря сломался упорядоченный узор игры в крикет, и игроки помчались к месту высадки. Прибой уже начал посылать длинные полосы белой воды вдоль берега.

- Мистер Уоррен, я еще не спрашивал, есть ли у вас барометр?

- Да, сэр, спрашивали. Приходится сообщить, что я отдал его в Плимуте доктору Грэхэму для калибровки. Там он, разумеется, и остался.

Джек кивнул и прошелся туда-сюда, каждый раз бросая взгляд на ост. С этого направления не только шли волны, но и горизонт, и небо градусов на десять от него окрасились редким темно-бронзовым цветом.

- Мистер Филдинг, - уточнил он у первого лейтенанта, как только тот поднялся на борт, - доктор на берегу?

- Да, сэр. У него сложилось впечатление, что вы готовы прогуляться с ним в лес и, может, взобраться на дальний холм. У него есть бухта прочного гибкого троса и Сорли - скалолаз с одного из шотландских островов.

- Боюсь, не сегодня. Пусть матросы начнут разгружать корабль: карронады, ручное оружие, боеприпасы. Все, что казначей, плотник, канонир, оружейник, парусный мастер и боцман сочтут наиболее важным по своей части. Потом - мешки и сундуки матросов, личное имущество офицеров. И попросите доктора подняться на борт за его вещами и медицинским ларем.

Доктор Мэтьюрин явился с первой же возвращавшейся шлюпкой. И пусть прилив начался меньше получаса назад, прибой высоко бился о скалы, пересекавшие бухточку на весте. Волны шли неожиданно редко и одиноко. Джека он нашел в кормовой каюте с секретарем - они собирали корабельные документы: журналы, сигнальные книги, всю чудовищную и иногда совершенно секретную канцелярию боевого корабля.
- Мистер Бутчер, - напомнил Джек, - ради всего святого не забудьте замеры для Гумбольдта. Они вон в том ларе. Их надо упаковать вместе с моими гидрографическими заметками.

- Я их сразу же заберу, сэр, - отозвался Бутчер. Он настрадался от сотен часов тщательных измерений и знал их настоящую цену.

- Дружище, - поинтересовался Стивен, когда секретарь выбрался из каюты с папками, прижатыми к груди, - что творится?

- Не уверен, но это вполне может быть твоя святая Цецилия:

Когда, на атомы разъят,

Бессильно чахнул мир,

Вдруг был из облаков

Глас вещий, сильный и певучий:

"Восстань из мертвецов!"
И Музыку приняли тучи [37]

- Взгляни-ка на ост.
Они выглянули в кормовой иллюминатор - темный пурпур собирался под бронзовым сиянием.
- Я такое небо помню лишь однажды, - поделился Джек после долго раздумья. - Было это в Южном море, и мы шли к Маркизам. Ты этого практически не видел, поскольку резкий крен на подветренный борт сбросил тебя со шкафута и ты ударился головой об орудие. Но за этим последовал колоссальный ураган, который тогда потопил "Норфолк". Не нравится мне и внезапное волнение. Так что я облегчаю корабль как только могу. Прошу, свези все ценное для тебя на берег, и все лекарства, ножовки и пилюли. Если я не прав, большой беды не будет - просто назовут меня мнительной старухой.

Совершенно очевидно, что сейчас никто из команды не собирался считать капитана мнительной старухой. Его мнение разделяли все. Всеобщее убеждение заразило ютовых, сухопутных и вышедших в первое плавание морских пехотинцев, Поначалу их разозлил прерванный матч в крикет, но теперь они затихли и бросали тревожные взгляды на восточное небо.

Шлюпки носились туда-сюда будто на гонках, но по мере подъема прилива прибой усилился, и с каждым разом все дальше заливал пляж, как бы усердно ни гребли. Вскоре стало очень сложно пробиваться сквозь него к кораблю. Что еще хуже - корабль стоял кормой к волнам, не давая укрытия. Подход к борту становился все более и более рискованным, так что сундуки, припасы и тюки приходилось спускать, а чаще просто сбрасывать с носовых лееров.

Джек позвал своего первого лейтенанта вниз и распорядился:
- Мистер Филдинг, если ситуация будет развиваться как я опасаюсь, пусть все офицеры будут готовы по моему слову отправить свои подразделения на берег. Никакого сигнала "Оставить корабль", никаких криков или воодушевления. Просто обычный сход на берег в должном порядке.

Где-то еще час волны росли без дуновения ветра. Долгие одинокие удары начали эхом отдаваться от скал. К концу этого часа корабль впервые начал смещаться с места. Джек уже отдал приказ, так что понемногу фрегат опустел. Так что на борту оставались лишь четыре человека, которых ждала последняя шлюпка - капитан, его стюард, часовой у винной кладовой и один не совсем адекватный матрос. Пурпур залил полнеба, а бронзовый свет - еще почти столько же, тут и там достигнув другого края горизонта. Из темноты за кормой доносился низкий постоянный гром, а в остовом небе отражались вспышки молний.

Затем с воем по морю пронесся тропический шквал. Секунду назад воздух был тих, и вот уже ветер вовсю задувал, разбрызгивая морскую воду, перехватывая дыхание и затрудняя зрение. Катер с последним грузом едва держался у фока-вант-путенсов, и Филдинг проревел во всю глотку: "Спускайтесь, сэр. Богом прошу, спускайтесь".

Джек стоял с остальными на краю квартердека. "На нос", - скомандовал он и стрелой помчался в каюту: никого. Последний взгляд, и он помчался на нос, запрыгнув в шлюпку, когда она поднялась на уровень лееров. Как только Бонден и баковый гребец отшвартовали катер, он выстрелил вперед, подгоняемый чудовищным ветром, взлетая и падая на безумных волнах. Далеко по курсу Джек разглядел опрокинутый волной большой катер, вертящийся и качающийся в убийственном прибое. Но прежде чем их шлюпка прошла половину пути до берега, ветер принес дождь - огромную черную массу грохочущего теплого дождя. Они оказались в середине грозы: оглушающий, рвущий уши гром над головой, молнии вокруг.

- Всем табанить, - перекрыл рев Бондена грохот грозы, пока он поворачивал катер на гребень волны, - Давайте ход, Христа ради, давайте ход!

Тяжелая шлюпка поднималась все выше и выше на волне и помчалась к берегу, причалив в облаке пены. Команда выскочила из шлюпки и все, кто смогли ухватиться, потащили ее по осыпающемуся песку, а потом волоком за высшую точку прилива, поближе к выжившему катеру. Ялика нигде не было видно.

Джек часто замечал раньше и убедился в этом снова, что во время чрезвычайной опасности люди обычно заходят за пределы страха, боли и усталости. Что же до шума, опасности и искажения естественного хода вещей, такая погода была сравнима разве что с генеральным сражением рей к рею. Пока они пробирались по скользкому склону сквозь невероятный дождь, таща свою ношу, ряды деревьев на краю леса сверкали сине-зеленым. Позади них с шипением ударила молния. Джек склонился, чтобы крикнуть прямо в ухо рулевому старшине:
- Присмотри-ка за Чарли.
Полоумный плакал, прижав костяшки пальцев к глазам, и кажется вот-вот потеряет остатки ума:
- Так точно, сэр, - ответил рулевой старшина, будто все идет как положено, - я сменю его, как только мы доберемся до укрытия.

Они осилили подъем, и чудовищный ветер утих - они зашли в тень деревьев, ревущего леса. В еще остающемся свете (день пока не закончился) они увидели, что палатки держатся. Канавы Уэлби выбрасывали плотный грязный поток воды, разрывающий дерн позади, но лагерь не залило. Дойдя до него, Джек обнаружил довольно твердую почву под ногами.

Некоторое время он не особо обращал на это внимание, как и на то, что наконец-то укрыт от дождя. Филдинг доложил о семнадцати пропавших вместе с катером матросах. Еще шесть тяжело ранены. Четверо пропали вместе с яликом. Одного ударила молния. И еще надо сообщить Эдвардсу, что у пинасы нет шансов. Лишь посидев неопределенный промежуток времени со Стивеном, когда титанический грохот дождя стал привычным и внимание привлекали лишь самые необычные раскаты грома или близкие удары молнии, он заметил, что под ногами сухая земля, а его сундук и прочие вещи лежат на козлах, в то время как хронометры в футлярах сложены в водонепроницаемый мешок.

Раз стимулы к действию исчезли и на самом деле ничего нельзя было предпринять, они почувствовали тяжесть всей массы событий. Их собственное напряжение и непрерывный чудовищный шум выводили даже обычный разговор за пределы возможного. Но все же они сидели по-дружески, кивая друг другу иногда при особенно выдающемся раскате грома или треску ломающегося дерева неподалеку. Но за всем этим Джека напряг слух, чтобы уловить ужасный грохот бьющегося о рифы корабля.

От этого его природа пощадила. Сквозь такой шум даже бортовой залп с определенной дистанции не пробился бы. Время от времени Джек закрывал глаза, опускал голову и спал. Проснувшись около трех утра, он заметил новый тон во всеобщем и всепроникающем шуме: звук разрыва, волочения, будто внезапный ливень. Капитан прислушался. Молнии сверкали над головой, создавая в палатке почти непрерывное освещение, иногда столь яркое и длительное, что можно было разглядеть , как Стивен перебирает четки. Последовал другой звук - не продолжительный, но низкий длинный рев, длившийся четыре или пять минут.

- Что это? - воскликнул он.

- Оползень, друг мой.

Снова ступор, чудовищная усталость. Но за всю эту вечно ревущую и сверкающую ночь Стивен так и не заснул по-настоящему. Хотя временами его разум впадал во что-то вроде сна наяву, но всегда возвращался к подробностям прабангского договора. Экземпляр Эдвардса теперь хранился в личном обшитом металлом медицинском ларе доктора Мэтьюрина. как в самом безопасном и сухом месте лагеря. Сопроводительное письмо оказалось примерно таким, какое Стивен и ожидал увидеть, за исключением того, что оно оказалось длиннее, много резче и гораздо менее толковым. Удивила его и злоба в адрес юного Эдвардса. Но поскольку оно не выдавало его собственной роли даже из контекста (посланник нигде не упоминал никаких источников разведывательной информации), его придется сохранить как есть.

Временами, когда его разум затуманивала усталость, появлялся соблазн ради Эдвардса сделать письмо совсем нелепым, добавив еще пару имен к числу тех, кто строил заговоры с целю снижения эффективности посланника, кто затруднял его работу и пытался лишить его заслуженных лавров. Но с учетом контекста - нет, не пойдет. А даже если бы и имелась возможность, подобная проделка была бы бессмысленной. Размышления показали Стивену, что список уже настолько длинный, что делает сам себя ничтожным - плод лишившегося опоры разума.

Тайфун закончился вскоре после рассвета, ливень ушел на вест, оставив ясное небо. Так что Джек, проснувшись, на секунду принял свет вокруг за невероятно длинную вспышку молнии. Ветер значительно ослаб, но шум только усилился. Частично из-за того, что чудовищный прибой больше не смягчали потоки воды с неба, но еще больше из-за того, что льющийся из леса по когда-то зеленому треугольнику бушующий поток повстречал на своем пути оползень, о котором говорил Стивен, так что получилась цепь водопадов. Масса дерна, деревьев и земли частично отвела поток от лагеря, потерявшего лишь юго-восточный угол, но перенаправила его на травянистую лужайку над местом высадки. Лужайки больше не было, место высадки полностью смыло. Большой катер разбило вдребезги и унесло в море, но малый катер и некоторые рангоутные деревья уцелели, запутавшись в вырванных с корнем деревьях и кустах по обе стороны устья потока.

Джек тихо вышел из палатки (Стивен наконец-то заснул), посмотрел на чисто вымытое небо, а потом, через белую воду, на риф. Разумеется, никакого корабля, но его взгляд последовал по линии к западной оконечности острова, куда его могло привести на якоре, если бы волны без особого ущерба сняли фрегат со скал. Тщетная надежда, почти бесполезная.

Несколько человек двигались по лагерю. Говорили они тихо или вовсе молчали. У Джека сложилось впечатление, что они потрясены, но рады остаться в живых. Среди них оказались Филдинг и Уоррен, осматривающие западную часть острова в карманную подзорную трубу.

- Доброе утро, джентльмены. Что вы видите?

- Доброе утро сэр, - ответил Филдинг, приглаживая одной рукой волосы. - Кажется, это внушительный обломок.
Он передал подзорную трубу, Джек некоторое время вглядывался, а потом скомандовал:
- Пойдем посмотрим.

Вниз по разрушенному склону, парящему на солнце, через поток по перепутанным поваленным деревьям, удерживающим драгоценную шлюпку и рангоут, и прямо на твердый, матовый отливной берег, усеянный кокосами (наверное, с Борнео) и захлебнувшимися кольцехвостыми обезьянами (это точно местные). К ним присоединилось приличное число людей: Ричардсон, боцман, плотник, все мичманы и многие матросы. Капитан и первый лейтенант шли впереди. Ричардсон тихо доложил:
- Мне очень жаль сообщать, сэр, но палатка, которую унесло в юго-восточном углу, была пороховым складом.

- Господи, правда? Ничего не осталось?

- Я еще не проверял, сэр. Несколько бочонков могли остаться в стороне как сырые или поврежденные, но много их не будет.

- Будем надеяться, что хоть сколько-то осталось.
Некоторое время они шли молча. День был солнечным, по левую руку грохотали длинные прибойные волны и разбивались большими клочьями пены по берегу, но даже близко не как ночью. Отметка прилива дошла до леса, а на крайних деревьях висели водоросли.
- Кажется, вы правы насчет обломка, - наконец-то прервал молчание Джек.
Они пошли быстрее, перед ними по песку стелились длинные тени.

- Да, да - подтвердил он, взирая на знакомые линии: правая скула и борт фрегата где-то до миделя, что-то около четверти корабля на гладком песке. Топтимберсы ушли в землю, но все остальное свободное, примечательно целое, даже краска не пострадала. - Должно быть, он переломился там, где днищевая обшивка пересекает киль, - решил Джек после долгого раздумья.

Остальные, догнав капитана, стояли и смотрели на обломок корабля молча, со странным почтением. Наконец, плотник заметил:
- Топтимберсы всегда были так себе, сэр, да и футоксы тоже, да и все остальное.

- Боюсь, вы правы, мистер Хэдли, - признал Джек. - Но здесь, как вы видите, полно прочной древесины. Не сомневаюсь, что хватит на приличных размеров шхуну.

- О да, сэр. Хватит с запасом.

- Тогда, сослуживцы, - улыбнулся Джек своим подчиненным, - давайте ее построим как можно быстрее.

Негр, холерик и женат?

Патрик О'Брайан

С определенным нежеланием я пишу о себе, в первую очередь потому, что очень редко подобные упражнения оказываются успешными. Даже в противном случае человек не всегда сочетается со своими книгами, которые (если принять платоновское "не кто, но что") являются единственным законным объектом любопытства. Во вторую, потому что частная жизнь - это драгоценность, не только личная собственность, но и твоих друзей, родственников, знакомых. Опять-таки, мне кажется, что не совсем правильно смешивать человека, пишущего за столом о том, что он собирается сделать публичным достоянием, и одноименную персону, занятую исключительно личными делами. Свет на истинную природу вещей это все равно не поливает. Кто, например, может предположить, что Босуэлл, оторвавшись от бесконечной переделки собственных бумаг, способен был написать отличную книгу?

Когда я был моложе, эти ощущения были сильнее. Когда Руперт Харт-Дэвис [1] попросил меня написать аннотацию для сборника моих рассказов, завершил я ее так:

"Что же до личной стороны, то "Спектейтор" от 1 марта 1710 года начинался так: "Я заметил, что читатель редко когда с удовольствием вчитывается в книгу, пока ему неизвестно, черный ли автор или настоящий человек, мягкого или холерического темперамента, женат он или холостяк и другие особенности подобного рода, так сильно влияющие на правильное понимание автора". Чтобы удовлетворить любопытство, столь естественное для читателя, можем сообщить, что мистер О'Брайан - чернокожий, холерик и женат".

В те времена меня это устроило, но сейчас уже подобные высказывания кажутся утрированными. Без сомнения, имеется нечетко определенная зона между общественным и частным, о которой можно говорить без эгоизма. И поскольку Британская библиотека оказала мне огромную честь, подготовив данную библиографию, я расскажу, если позволите, кое-что о фоне, на котором писались те книги, так педантично и аккуратно перечисленные в этой библиографии.

Тем не менее, в подробности о детстве и юности вдаваться не буду. Хотя это время имело определенные преимущества, но все же я на него взираю без особого удовольствия. Частично потому, что дом мой рассыпался на кусочки после смерти матери вскоре после завершения войны 1914-1918 годов, так что меня отправили жить к более-менее желавшим того родственникам в Коннемару и графство Клэр, а также кое к каким друзьям семьи в Англии. Частично, потому что большую часть этого времени я проболел. Это неприятно само по себе, но к тому же я лишился большей части регулярного образования и обычного общения.

К счастью, мне помогали гувернантка, дорогая мисс О'Мара, и некоторые преподаватели, которых я всегда буду вспоминать с благодарностью. К еще большему счастью, периоды длительного пребывания в постели я проводил в пределах досягаемости книг и читал бесконечно. Не то что я был хронически прикованным к постели инвалидом, вовсе нет - временами я ходил в школу, но в целом детство мое было очень одиноким (в скобках могу заметить, что хотя я долгие периоды времени проводил в Англии и мне очень нравились англичане, особенно мачеха, именно Ирландия и Франция сформировали меня и дали образование в той мере, в какой я был сформирован и получил образование).

Одним из преимуществ, которые я упомянул, было море. Болезнь, мучившая мою грудь тогда и сейчас, не сильно влияла на мои силы. Когда она оставляла меня в покое (наступали долгие периоды ремиссии), мне рекомендовали морской воздух и морские путешествия. У дяди был двухтонный шлюп, а у некоторых друзей - лодки, это славно. Но что еще лучше, у моего хорошего друга Эдуарда, с которым у нас был общий наставник, имелся брат, а у брата - мореходная яхта, перестроенный торговый корабль с прямым парусным вооружением. Он набирал на нее экипаж из старшекурсников, более-менее подросших мальчишек и нескольких настоящих моряков, и выходил далеко в Атлантику. Юность обладает огромным запасом жизненных сил, так что хотя я никогда не стал настоящим марсовым матросом, но вскоре я научился прилично убирать паруса, брать рифы и держать курс, что в будущем позволило отправляться в еще более дальние плавания.

Но к тому времени уже случился крах Уолл-стрит, мы вошли в Великую депрессию тридцатых. Люди учились, иногда успешно, как жить и даже развлекаться без прислуги, ждущей у стола, готовить, мыть посуду, застилать постели. Эта ранее неизвестная нам цивилизация наводила определенное уныние.

Что же до меня, я продолжал писать, мне никогда и не приходило в голову заниматься чем-то другим. До войны я произвел на свет скучный, подражательный роман и множество коротких рассказов. В конце тридцатых меня целиком захватила книга о св. Исидоре Севильском и западном бестиарии. Для работы над ней я много читал в Британском музее, в Бодлианской библиотеке, Национальной библиотеке Франции, в Падуе и в Ватикане. Но между Мюнхеном и началом войны моя болезнь вернулась с еще большей силой. В этот раз она меня привела в печальное состояние: силы быстро не вернулись, и меня не приняли на действительную службу. Пока в Европе шел блицкриг, я, тем не менее, водил "скорую помощь" в Челси. Во время одного авианалета, когда меня не было дома, в него попала бомба. Никого не убило, но мои рукописи и заметки погибли полностью.

Вскоре после того, как блицкриг выдохся, я вступил в ряды одной из разведывательных организаций, которые процветали в годы войны, постоянно меняя аббревиатуры и соперничая друг с другом. Наша работа касалась Франции, и более я ничего не скажу - раскрытие методов и стратагем, которые однажды обманули врага и могут обмануть его в будущем, представляется мне глупым. После войны мы уехали в Уэльс (говорю "мы", потому что мы с женой вместе водили "скорые" и служили в разведке), где некоторое время прожили в высокогорной долине, чьи обитатели говорили по-валлийски. Славные люди, великолепные горы, но отвратительный климат. Мелкий снег залетал под шифер и образовывал дюны на кровати, яйца замерзали. Солнце и вино стали казаться предметами первой необходимости. Во время краткого визита в Русийон мне повезло найти подходящий второй этаж в доме в маленькой рыбацкой деревне.

В нем жила старая дама, чей осел поднимался по узким ступеням и спал в задней комнате. В те годы деревня оставалась по большей части средневековой и никогда не испытывала потребности в водопроводе или сливе. В Уэльсе я собрал воедино том рассказов (радостный всплеск настоящей писательской работы после стольких лет официальных отчетов) и антологию путешествий. Они позволили нам провести и то, и другое, и даже электричество. Мы занимались плаванием (Средиземное море виднелось прямо за воротами городка напротив дома), исследованиями окрестностей и помощью соседям в сборе винограда - холмы за деревней были покрыты виноградниками.

В то время пересылка денег из Англии за границу строго регулировалась: нам было позволено получать лишь £200 в год. Не богатство, конечно, но при разумном распоряжении хватало бы, особенно с учетом того, что многое (например, рис и оливковое масло) стоили вдвое дешевле в Испании, всего в нескольких милях к югу. Мы неплохо жили до конца года, ожидая первого января, когда прибудут следующие £200. Шли месяцы, деньги не приходили. В конце концов власти сообщили, что раз мы покинули Англию осенью, то следующий перевод должны ждать до следующей осени.

Тревожное, голодное время. Хотя наши соседи оказались невероятно добрыми и деликатными (сколько блюд свежих сардин от рыбаков и бочонков вина снизу), временами мы не знали, протянем ли так. В доме вообще не было денег, когда праведный издатель прислал оплату за перевод одной из моих старых книг, прислал в франках из французского офиса.

Но, как я помню, в целом мы были экстраординарно счастливы. Я много писал, работая над романом "Доказательства". Место действия я поместил в Уэльсе, хотя описанная ситуация могла произойти хоть на побережье Богемии. Когда я его закончил, была поздняя ночь, я пребывал в состоянии близком к прострации. Как бы мне хотелось строкой-другой передать силу общих эмоций и удовлетворения от того, когда ты пишешь хорошо. Я, конечно, говорю лишь о себе.

Книгу вежливо встретили в Англии, и с куда большим энтузиазмом - в Штатах. "Толстые" журналы возносили ей хвалу. Продавался роман не слишком хорошо, но нью-йоркские журналы просили рассказы. Когда из Америки начали поступать авторские гонорары, материальные трудности испарились. Мы даже купили автомобиль, крохотную консервную банку "Citroen 2CV", и объездили на нем весь Иберийский полуостров в тщетных поисках деревни еще лучше нашей.

По возвращении я написал еще несколько рассказов, приличное количество стихов и еще один роман. Одна из главных идей его была неплохой - сухость сердца, неспособность любить или даже чувствовать обычную привязанность и беспокойство, вызванное восприятием этого состояния (как мне кажется, не слишком редкое состояние), а вот исполнение оказалось слабым. Не так давно прочел итальянский перевод и покраснел со стыда. Английские рецензенты оказались довольно добрыми, а вот американцы разнесли его в пух и прах. Источник долларов практически пересох.

Прежде чем эту книгу опубликовали, я написал еще одну забавы ради. Называлась она "Золотой океан". В ней изобретательный ирландский мичман отправился вокруг мыса Горн с экспедицией Ансона в Тихий океан в 1740 году. Тогда единственный выживший корабль захватил галеон из Акапулько с 1313843 пиастрами на борту и множество другой добычи. У меня имелись превосходные материалы из тех лет, я годами читал книги по флотской истории и неплохо знал море. Историю я написал меньше чем за месяц, большую часть времени хохоча. Особого впечатления книга не произвела, да я и не ожидал, но последствия ее оказались приятными.

Примерно в это время мы купили участок ступенчатого склона за пределами деревни и построили там вначале маленький каменный писательский домик в глубине скалы прохлады ради (место расчищали динамитом), а потом - крохотное прибежище на плоском месте повыше. С ростом туризма деревня стала очень шумной, а для писательской работы нужна определенная степень тишины. Наверное, сейчас стоит рассказать немного о моем рабочем дне. После раннего завтрака я сажусь за стол и пишу до полудня. После ланча развлекаюсь - гуляю, плаваю, занимаюсь садом или виноградником, а в пять часов или около того, утопив могучий разум в чае, снова сажусь за стол. Вечером, когда мы не отправляемся куда-то пообедать или не принимаем гостей, мы слушаем музыку или читаем.

Все, что нарушает этот распорядок (требующие ответа письма, телефонные звонки, нежданные гости), чрезвычайно нежелательно. Я пишу пером и чернилами, как полагается доброму христианину, правлю рукопись в конце недели, печатаю ее, правлю машинописный вариант. Когда глава готова, показываю ее жене, чьи комментарии ценю превыше всего. Процесс медленный, но усидчивость позволяет исписывать огромную гору бумаги (ценою, признаюсь, разрыва непосредственных контактов с окружающими).

В этом убежище (к сожалению, не столь надежном, поскольку приливная волна бетона достигла нас и даже пошла дальше) у нас имелось не только спокойствие, но и колодец, сад и виноградник, обеспечивающий вином на год умеренного питья. Хотя я довольно часто возвращался ради коротких визитов в Ирландию или мы оба ездили на недельку в Лондон, это место я неохотно оставлял надолго. Но все же с ходом времени приходили семейные кризисы, болезни и тому подобное. Они требовали дольше оставаться в Англии. Жить там было, и это очевидно, намного дороже, а творческая работа оказалась очень трудной, почти невозможной. В 1960 году, большую часть которого мы провели в Лондоне, я попросил моего литературного агента найти мне переводческую работу. Очень любезно с его стороны было почти сразу предоставить ее мне - Жака Сустеля об ацтеках [2]. После этого я перевел много книг (всю позднюю Симону де Бовуар, например), сочетая их с собственным творчеством или даже работая над книгами утром, а над переводами вечером без особого труда.

Обычные прозаические переводы, мне кажется, требуют всего лишь определенного чувства обоих языков, чего-то вроде более высокого уровня изобретательности в поиске эквивалентов слов, чем при разгадывании кроссвордов, и беспрерывного труда. Они лучше всего демонстрируют тяготы по-настоящему творческой работы, для которой приходится напрягать все имеющиеся силы. Перевод - равномерный трудоемкий путь по четко размеченной дороге заданной длины, в противоположность головокружительной пробежке по канату, чей конец может быть и не виден, а внизу точно нет страховочной сети. В переводе тебе могут помочь другие, в писательском деле ты одинок.

В конце шестидесятых американский издатель прислал письмо с предложением написать книгу для взрослых о море. Эта идея возникла и из "Доказательств" и веселого маленького "Золотого океана". Предложение пришло в удачный момент. Я согласился и быстро написал "Коммандера", сделав местом действия Средиземное море в годы Наполеоновских войн - славное время для королевского флота. К сожалению, американцам в первый раз она не особо понравилась (они сменили свое отношение позже, благослови их Господь), да и "Макмиллану", моему английскому издателю, тоже. А вот в "Коллинзе" книга пришлась ко двору. Они продали удивительно большой тираж в твердом переплете и, конечно, еще больше в мягком. И к моему великому изумлению ее перевели на японский.

Это меня воодушевило, и я продолжал работать над серией до 1973 года, когда еще один американский издатель спросил, не хочу ли я написать биографию Пикассо, предложив королевский аванс. Разумеется: я им давно восхищался, неплохо его знал, и довольно близко - некоторых его друзей. Очевидно, эта книга требовала огромных трудов, но мне не нужно было думать о здоровье и ресурсах. Мы объездили всю Испанию этого великого человека, в первую очередь - Каталонию, побывали в Филадельфии, Нью-Йорке, Москве и Санкт-Петербурге, в бесконечных галереях и библиотеках. Работа заняла больше трех лет, и я считаю книгу довольно удачной. В любом случае, Кеннет Кларк [3] назвал ее лучшей из всех написанных. Приняли ее по-разному: плохо в Соединенных Штатах (я высмеял Гертруду Стайн), умеренно в Англии, хорошо во Франции (что меня очень порадовало), Италии и Швеции, очень хорошо в Германии, еще лучше в Испании.

Но все же в целом я рад был вернуться к флотским историям - здесь я мог говорить все, что вздумается, и контролировать ритм и ход событий, если уж не ход истории. Они следовали одна за другой размеренным шагом, прерванные лишь биографией сэра Джозефа Бэнкса - дружелюбного натуралиста и путешественника. Теперь их уже шестнадцать, и последние десять-двенадцать создают ощущение, что для писателя вроде меня это наиболее подходящий жанр.

Очевидно, что я жил практически в отрыве от мира. Я очень мало знаю о современном Дублине, Лондоне или Париже. Еще меньше о постмодерне, постструктурализме, хард-роке или рэпе. Я не могу уверенно писать о современных реалиях. Но у меня все же есть комментарии и наблюдения о человеческой природе, которые могут произвести впечатление или хотя бы вызвать интерес. И мне кажется, что их лучше всего делать в контексте мира, который я знаю так же хорошо, как и читатель. Мира, существующего до тех пор, пока его населяют люди, а не манекены в историческом платье.

Исторический роман, как я с некоторой озабоченностью выяснил, написав два-три, относится к презираемому жанру. Но история или повествование, чьи события происходят в прошлом, может иметь особую, не зависящую от времени ценность. Чистосердечный читатель поймет меня правильно, не будет искать абсурдных сравнений, если я замечу, что Гомер дальше отстоял во времени от Трои, чем я от Наполеоновских войн, и все же он говорит за греков больше двух тысяч лет.

[1] Руперт Харт-Дэвис (1907-1999) - крупный независимый книгоиздатель, редактор и директор Лондонской библиотеки.

[2] Жак Сустель (1912-1990) - французский антрополог, специалист по доколумбовой Америке и видный политик 1940-60х годов.

[3] Кеннет Кларк (1903-1983) - британский искусствовед и популярный телеведущий, один из самых влиятельных историков искусства в Великобритании XX века.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/70997/386423

Переводчики: acefalcon, Welington, gojungle