Готовый перевод An Enchantment of Ravens / Маргарет Роджерсон "Вороньи чары": Глава четвертая

Сентябрь пролетел незаметно и теперь казался всего лишь сном. Я закончила портрет Овода и нашла еще одну заказчицу - Вербену из летнего дома. Но мне казалось, что я проводила дни с Враном и только с Враном.

Полмесяца я откладывала разговор об оплате. Обычно заказчики сами поднимали эту тему - им не терпелось соблазнить меня предложениями и заманить в ловушку, - но принц, как видно, давно не общался со смертными и разучился иметь с ними дело. Я вынуждена была поднять этот вопрос сама и отчего-то нервничала. "Потому что привычный порядок дел нарушен", - сказала я себе. Но на самом деле я просто не хотела услышать, как Вран предложит мне розы, от аромата которых я потеряю свои детские воспоминания; или бриллианты, после которых я буду думать только об украшениях и ни о чем больше; или гусиный пух, что украдет мои сны. Я знаю, что у Врана есть и такая сторона, но не хочу ее видеть - и это чувство опаснее, чем все его чары вместе взятые.

Я трижды откладывала кисточку и открывала рот, но только с четвертой попытки набралась смелости заговорить. Вран оторвался от изучения чашки с чаем, казавшейся ему подозрительной, и выслушал меня.

- Да, конечно, - ответил он, когда я умолкла. И поразил меня вопросом: - Какие чары ты бы хотела?

Я была неправа. Похоже, что Вран не заманивает смертных в ловушки, а смотрит, как они сами себя туда загоняют. В таком случае нужно быть еще осторожнее. Я обдумывала каждое свое слово.
- Что-то, что предупредит меня, если я или члены моей семьи будут в опасности. - Я рассмотрела свою просьбу на предмет слабых мест и продолжила: - Членами моей семьи считаются тетя Эмма и приемные близняшки, Марта и Майя. Также знак должен быть незаметным, чтобы не привлекать лишнего внимания, но ясным, чтобы я его не пропустила.

Вран поставил чашку на столик, сложил руки и растянул один уголок рта в улыбке. Я напряглась.
- Вороны, - предложил он, снова ошарашив меня.

Вороны? Я не могла решить, откуда у этой идеи ноги растут: из тщеславия, недостатка воображения или же того и другого.

- Прошу извинить за прямоту, но вороны довольно шумные. Если бы я убегала от... - поколебавшись, я изменила следующие слова: - от разбойника, например, то стая птиц, реющая над головой, только выдала бы меня.

- А, ясно. В таком случае, послушные вороны. Они будут вести себя прилично.

- Вы очень настойчивы, господин. Не пожалею ли я, что согласилась на этих воронов?
Я смутилась, и оттого мой голос звучал строже. Я не могла раскусить Врана. Должен же быть какой-то подвох в его предложении! Я хотела найти такой подвох - просто чтобы напомнить себе, кто Вран на самом деле.
- Они не станут мучить меня предсказаниями смерти или будить по ночам? Не сочтут, что ушиб пальца - тоже опасность, о которой надо предупреждать?

- Вовсе нет! - воскликнул Вран, наклонившись вперед.
Он осекся, поправил меч на боку и снова откинулся на диванчике. Я не отводила взгляда.
- Я не собираюсь устраивать пакости, - кажется, он смутился так же, как и я. - Но если бы я попытался, ты бы, кажется, и не позволила.

Слова застряли у меня в горле. Фейри никогда не врут. Я отвела глаза от него, от того взгляда, который я не могла понять - и изобразить.

- Если вы так уверены, пусть будут вороны. - Я укорила себя за то, что мой голос звучал так сухо, и стиснула кулаки. Ногти впились в ладони. - Мы можем обсудить остальное завтра.

Он просветлел при слове "завтра" и согласно кивнул.
- Буду ждать с нетерпением, - довольно ответил он, и все было забыто и прощено.
Я заставила себя улыбнуться и по ошибке схватилась за мастерок вместо кисти.

Когда Вран ушел, я не могла перестать думать о том, как настойчиво он предлагал воронов. Я уже заканчивала прибираться, когда объяснение пришло мне в голову. Щеки вспыхнули, и в душе что-то кольнуло, словно музыкант щипнул струну, и раздался тоскливый звук. Все просто: Вран хотел, чтобы я его не забывала, после того как мы закончим с портретом.

Оставшиеся недели слились в одну. Время года не менялось, и пшеница за окном томилась под летним солнцем, однако со мной происходили большие перемены. Когда Врана не было рядом, я думала о нем. Во время наших встреч мое сердце билось так сильно, словно я только что пробежала целую милю. Я полночи ворочалась без сна, меня мучила загадка тех глаз, что я не могла изобразить. Лунный свет, льющийся в окно, мешал спать и сводил с ума; клянусь, он был ярче, чем когда-либо. Должно быть, так выглядит приход весны. Я чувствовала себя живой, как никогда раньше, а мир больше не казался застывшим и нашептывал обещания.

О, я знала, что мои чувства к Врану опасны, но от этого они становились только сильнее. Быть может, я потеряла контроль оттого, что долгими одинокими годами вынуждена была вежливо улыбаться. И теперь это сумасшествие проявилось, когда я почувствовала нечто новое. Я ходила по лезвию ножа каждый раз, когда мы обменивались приветствиями; один неверный шаг - и я окажусь в смертельной опасности. Это подстегивало меня. Я наслаждалась собственной ловкостью. Из всех Ремесленников Причуды я лучше всех знала фейри. Дни утекали, как вода сквозь пальцы, и я не могла их удержать, как бы ни старалась. Неизбежно приближался конец того момента, который я хотела продлить до вечности, и вместе с этим росла моя уверенность, что я могу сладить с Враном.

И я бы продолжала так думать, если бы на последнем сеансе не выяснила, что не так с глазами Врана.

- Овод сказал, что, когда ты рисовала его впервые, ты не доставала ногами до пола, - сказал Вран, и так все началось. - Это как будто было... Изобель, а сколько тебе лет? Я и не подумал спросить раньше.

- Семнадцать, - ответила я и отвела глаза от картины, чтобы посмотреть на его реакцию.

Во время нашего первого сеанса Вран сидел, не шелохнувшись. Очевидно, решил, что если сдвинется хоть на сантиметр, то помешает моей работе. Но я заверила его, что на данной стадии положение тела уже не имеет значения, и он растянулся на диванчике так, чтобы смотреть в окно, как будто не мог пропустить ни одного облака или пролетающей птицы. И все же большую часть времени Вран смотрел на меня. Наши отношения становились опасно дружелюбными.

Я никак не ожидала последующей реакции. Долгое время он просто смотрел на меня, шокированно и даже отчужденно.
- Семнадцать? - повторил Вран. - Ты слишком молода для Ремесленника. А ты уже взрослая?

Я кивнула. Увидев его выражение лица, сдержала улыбку.
- Да, пожалуй, слишком молода. Большинство моих ровесников не обладают таким уровнем. Просто я начала рисовать, как только смогла держать кисть в руках.

Он покачал головой, перевел взгляд на пол. В задумчивости коснулся кармана.

- Сколько лет вам? - поинтересовалась я, озадаченная нашедшей на него меланхолией.

- Я не знаю. Не могу... - Он посмотрел в окно. Желваки заходили на его скулах. - Годы пролетают так быстро, что мы не замечаем. Я не смогу объяснить это так, чтобы ты поняла.

Каково это - встретить кого-то солнечным днем, почувствовать связь - и обнаружить, что для той каждая минута была годом, каждая секунда - часом? Ее не станет еще до рассвета. Острая боль пронзила мое сердце.

И тогда я увидела в его глазах потайные уголки души. Невозможно - но это была скорбь. Не мимолетная печаль фейри, но человеческая скорбь, пронизывающая, вечная. Бездна, разверзнувшаяся в душе. Неудивительно, что я не могла понять, в чем особенность Врана. Она не принадлежала фейри. Не могла принадлежать.

Время остановилось. Казалось, что даже пыль в воздухе замерла.

Нужно было убедиться, что глаза меня не подводят. Словно в трансе, я подошла к Врану и протянула руку, едва касаясь пальцами его щеки. Сначала он не обратил внимания, а потом едва заметно пошевелился и посмотрел на меня. Да, в его глазах виднелась скорбь. А вместе с ней - боль и растерянность. Осознавал ли он эти чувства? Или они также чужды ему, как людям чужда жизнь фейри?

- Я обидел тебя? Извини. Я не хотел...

- Нет, не обидели. - Мне удалось совладать с голосом. - Я просто заметила кое-что, над чем хочу поработать, прежде чем закончить портрет. Вы не могли бы пару минут держать голову вот так?

Я взяла его за подбородок и осторожно развернула в сторону мольберта, чтобы свет отражался в зрачках. Это огромная вольность с моей стороны. Но Вран молча позволил мне это сделать, не отрывая от меня взгляда. Я чувствовала его теплое дыхание на своем запястье.

Сегодня - завершающий сеанс. Первый и последний раз, когда я дотронусь до Врана. И осознание этой неизбежности пульсировало между нами, как биение сердца. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала связь между нами, такую осязаемую, словно Вран пожал мне руку или положил на плечо ладонь. И он тоже это почувствовал, я знаю.

Голова закружилась, я отшатнулась, не давая связи между нами обрести форму. Перед глазами поплыли темные пятна, холодные щупальца паники сдавили ребра, не давая дышать. Что бы я сейчас ни почувствовала, это нужно прекратить. Немедленно.

Ходить по лезвию ножа - потеха только до тех пор, пока лезвие не перестает быть метафорой.

Законы волшебного народа не касались смертных, но одно постановление все же было к нам применимо: фейри и людям не разрешалось влюбляться друг в друга. Даже смешно. О таком только в песнях поют да вышивают сценки на гобеленах. Но на самом деле такого не случалось и не могло случиться - несмотря на все кокетство фейри и их любовь к вниманию, они не могли любить. Это чувство слишком настоящее для них. Или так мне казалось. Теперь я сомневалась во всем, что мне говорили о народе Врана; во всем, что я наблюдала сама; и во всех правилах, которые принимала за чистую монету. Законы не появлялись без причины - или без прецедента.

Как заканчиваются подобные истории, известно всем - смерть, с одним небольшим исключением. Чтобы спасти свою жизнь и своего возлюбленного, смертная должна отпить из Зеленого Колодца. Если только фейри не схватят их раньше.

- Пожалуйста, не двигайтесь.
Мой голос был холоден, а скрип табурета, казалось, раздался за мили отсюда. Взяв кисть, я не осмелилась взглянуть на Врана и увидеть его реакцию на мое изменившееся поведение.

В плохие дни я всегда могла с головой уйти в работу. Она - мое убежище, где все заботы меркнут из-за настойчивого влечения к Ремеслу. Я сосредоточилась на глазах Врана; густом, пьянящем запахе масляной краски; на блестящем следе, который оставляла кисть на холсте; и ни на чем больше. Это мое Ремесло, моя цель. Мы здесь только ради Ремесла. Таинственное выражение лица Врана мог передать только мастер, и я постараюсь этого добиться. Весь секрет - в тенях на радужке, глубоких, загадочных и туманных, как тень, отбрасываемая лодкой на дно чистейшего озера. Не вещь, но призрак позади нее.

И за работой меня охватила лихорадка; трепет от моих способностей; осознание, что я смогу написать портрет, какого еще не создавала прежде. Я забыла обо всем на свете, поддавшись этой силе, пронизавшей меня внутри и снаружи.

Садилось солнце, и свет угасал, но я не замечала этого, пока не стало слишком тускло, чтобы различать оттенки на холсте. Эмма уже пришла домой; она провела близняшек наверх, стараясь не привлекать внимания, и тихонько работала на кухне. Мое запястье отдавало болью. Выбившиеся прядки прилипли к намокшим от пота вискам. Я резко отложила кисть - и поняла, что работа завершена. На меня смотрел Вран; мне удалось поймать его душу.

Вдалеке протрубил рог.

Вран тут же бросился к своему мечу, напрягшись каждой клеточкой тела. Сначала я решила, что снова появилось чудище, но звук был другим: высоким, сдавленным и чистым. Я убедилась в этом, когда рог затрубил во второй раз и, осекшись, замолчал.

По спине пробежали мурашки. В Причуде редко слышат зов Дикой Охоты, но забыть его нельзя.

- Изобель, я должен идти. - Рук опоясался мечом. - Охота теперь и на осенних землях.

Я так резко поднялась, что уронила табурет. Раздался грохот, похожий на выстрел, но я даже не вздрогнула.
- Подождите. Ваш портрет закончен.

Он замер в дверях. Даже не посмотрел на меня. Не мог посмотреть. У меня не осталось сомнений - Вран снова исчезнет из мира людей, и смертным с их недолгой жизнью будет казаться, что навечно. Нам нельзя искушать судьбу. Когда Вран уйдет, мы больше не увидимся.

- Подготовь его для отправки к осеннему двору, - глухо сказал он. - Фейри по имени Хвощ заберет его через две недели. - Он помедлил, но рог затрубил еще раз, и Вран сказал только: - Один ворон - возможная опасность. Шесть - беда точно случится. Дюжина грозит смертью, если не постараться избежать ее. Чары наложены.

Вран наклонился под притолокой и скрылся за дверью. Как будто его и не было.

Вран исчез, и с его уходом возникла серость и пустота. Я такая глупая... Раньше я потешалась над историями про девиц, которые знают своих ухажеров едва ли неделю и оттого не могут крепко полюбить, но все же тоскуют по ним. Как же девицы не понимают, что жизнь - это намного большее, чем сомнительная привязанность какого-нибудь дурачка? И что мир продолжает существовать, даже если их сердца разбиты?

А потом это происходит с тобой, и ты понимаешь, что ничем не отличаешься от таких девиц. Они все еще кажутся глупышками - только теперь ты одна из них, со всеми недостатками. Но разве глупость - не часть человеческой жизни? Мы не бессмертные существа, для которых столетия пролетают как секунды. Наш мир мал, наша жизнь коротка, и она может оборваться в любой момент.

Два дня спустя я решила перебрать в уме все отрицательные черты Врана и не собиралась жалеть его. Он высокомерен, эгоистичен и глуп - нисколечко меня не достоин. И все же, с гневом вспоминая нашу первую встречу, я не могла не припомнить, как охотно он извинился передо мной, хотя понятия не имел, за что. Я в мельчайших деталях помнила выражение его лица.
В итоге мне стало только хуже.

Три дня спустя я сложила полдюжины угольных набросков Врана и зажала между листами вощеной бумаги, связала их и спрятала в чулан. Даже смотреть на них не буду, пока не исчезнет навязчивое желание увидеть Врана. Прошла золотая пора. К тому времени как Вран обо мне вспомнит - если это вообще произойдет, - я уже состарюсь и умру.

Я ела. Спала. Вставала с кровати по утрам. Рисовала, мыла посуду, присматривала за близняшками. Каждый день светило яркое солнце. Днем было жарко, стрекот кузнечиков сливался в один монотонный гул. Все к лучшему, напоминала я себе, и слова застревали комом в горле.

Все к лучшему.

Две недели спустя, как и ожидалось, прибыл Хвощ и забрал портрет, для надежности накрытый тканью и упакованный в ящик вместе с соломой. Еще через неделю я стала приходить в себя, но моя жизнь была неполноценной. Мне уже не стать прежней. Должно быть, я просто взрослею.

Однажды я вошла в кухню уже после наступления темноты и обнаружила, что Эмма уснула за столом. Ее рука обвилась вокруг бутылки с настойкой, и та опасно наклонилась. Рядом стояла ступка с пестиком и наполовину истолченными травами внутри. Не в первый раз такое случается.

- Эмма, - шепнула я, дотронувшись до ее плеча.

Она пробормотала что-то в ответ.

- Уже поздно. Ложись спать.

- Иду, - сонно отозвалась она, но не сдвинулась с места.
Я взяла настойку из ее рук, закупорила пробкой и отставила в сторону. И без лишних слов ясно, отчего Эмму так клонит в сон.

- Пойдем.
Я положила ее руку на свое плечо и потянула вверх. Эмма не смогла твердо поставить ноги на пол и чуть не упала. Подняться наверх будет ой как непросто.

Эмму часто принимали за мою мать. В основном, дети и чужаки - то есть, те, кто не знал о случившемся с моими родителями. Не знали они и того, что именно Эмма пыталась спасти моему отцу жизнь, но не смогла. Он, в отличие от мамы, умер не сразу. Лучше бы он так не мучился.

Поэтому я не могла сердиться на слабости Эммы, даже если мне приходилось присматривать за ней, хотя должно быть наоборот. Наверное, сегодня погиб пациент. Я давно уже о таком не спрашиваю - незачем. И еще я никогда не забуду, почему Эмма до сих пор живет в Причуде. Если бы ей не пришлось воспитывать дочь своей сестры и мужчины, погибшего у нее на руках, - если бы не я, она давно бы оставила Причуду и ушла в Запределье. Туда, где властвуют чары, и их мастерам не нужна человеческая медицина... Эмма мечтала совсем о другой жизни.

Ее жизнь тоже была неполноценной, и мне следовало об этом помнить.

- Снимешь обувь сама? - спросила я, опустив Эмму на кровать.

- Угу.
Она уже закрыла глаза, поэтому обувь все-таки пришлось снимать мне. Я засунула туфли под кровать, чтобы Эмма не споткнулась о них, если встанет ночью. После этого я поцеловала тетю в лоб.

Она открыла глаза - темно-карие, почти черные, как и у меня; большие и внимательные. Такие же, как у меня, веснушки на светлой коже и густые волосы цвета пшеницы. Раньше мама и Эмма шутили, что в нашей семье правят женщины: передают внешность из поколения в поколение безо всякого влияния со стороны мужчин.

- Мне жаль, что с Враном так получилось, - она протянула руку и погладила меня по голове.

Я замерла. Внутри все закружилось и словно оборвалось.
- Я не знаю, о чем ты...

- Изобель, я ведь не слепая. Вижу, что происходит.

Желудок скрутило. Я приготовилась защищать себя, оттого голос звучал напряженно, едва не срываясь.:
- Почему ты ничего не сказала?

Ее рука упала на одеяло.
- Ты и сама все знаешь. Я верила, что ты сделаешь правильный выбор.
Эмма все понимала. Из-за этого меня наполнило чувство вины, и враждебная напряженность исчезла. Но на ее месте осталась пустота, что гораздо, гораздо хуже.
- И я волнуюсь за тебя, - продолжила Эмма. - Ты так занята своим Ремеслом, что у тебя не было времени... для многого. Я знаю, что без чар, которые ты зарабатываешь, нам пришлось бы туго, но я бы так хотела...

Сверху раздался глухой удар, отчего сотрясся потолок, а вслед за ним донесся маниакальный хохот. Я обрадовалась тому, что наш разговор прервали - мне все труднее было бороться с подступающими слезами.

- О, нет. Близняшки... - голос Эммы скрипел как наждачная бумага. Она со вздохом подняла глаза к потолку.

Я поспешно поднялась на ноги.
- Не беспокойся, я схожу успокою их.

Старая лестница, ведущая на чердак, скрипела под моим весом. Когда я вошла в небольшой закуток под покатой крышей, где едва помещались две кровати и комод, близняшки уже легли и притворялись, что спят. Меня бы они не обманули, даже если бы могли сдержать смешки.

- Я знаю, что вы что-то замышляете. Выкладывайте.
Я подошла к Майе и пощекотала ее - та редко сдавалась без подобной пытки.

- Марта! - взвизгнула Майя, дергаясь под покрывалом. - Марта хочет тебе кое-что показать!

Я отошла от Майи и посмотрела на Марту, уперев руки в бока и пытаясь выглядеть серьезно. У Марты надулись щеки - похоже, она собиралась выплюнуть на меня воду, а то и что похуже. Но нельзя показывать слабость. Я топнула ногой и приподняла бровь.

- Бееее! - Марта изрыгнула на одеяло живую жабу.

Майя истерично захохотала, а я покачала головой.
- По крайней мере, ты ее не проглотила, - сказала я, кинувшись к мокрому, перепуганному созданию. Мне удалось поймать жабу, до того как она устремилась к свободе вниз по лестнице. - А теперь успокойтесь. У Эммы одна из этих ночей.
Близняшки не знали, что это значит, но относились к этому серьезно. Надо будет их чем-нибудь поощрить за хорошее поведение.

- Ладно. - Майя растянулась на кровати и наблюдала за мной вполглаза. - А что ты сделаешь с жабой?

- Уберу ее подальше от Марты.
Надеюсь, жаба оправиться от потрясений, подумала я, закрывая за собой дверь.

Я тихо прошла по дому. В лунном свете гостиная казалась незнакомой. Незаконченная Вербена холодно улыбалась с холста; выражение ее лица застыло, как у манекена в мастерской постижера. После Врана с ней было непросто работать, хотя я понимала, что все просто вернулось на круги своя. Что бы это для меня ни значило.

Я проскользнула через кухню и вышла во двор, на влажную траву, где и отпустила жабу. Она запрыгала прочь, в сторону леса. Верхушки деревьев возвышались как облачная гряда над полем, залитым лунным светом.

Ветер пошевелил пшеницу, тихим вздохом пригладил траву. Влажным ступням стало прохладно. Ветер дул со стороны леса, и на мгновение мне показалось, что я почувствовала тот свежий запах дикой природы, наводящий на размышления; запах Врана; запах, поймавший мое сердце в свои сети и не отпускавший. Так пахла осень.

И моя грудь тут же наполнилась невыразимой тоской, боль застряла в горле, как подавленный крик. Впереди меня ждала настоящая жизнь, вдалеке от безопасности родного дома и повторяющейся рутины. Меня ждал целый мир. Тоска пронзала меня насквозь - жаль, что я не из тех, кто умеет кричать.

Я отерла руки о траву и пошла обратно.

С ветвей старого дуба раздалось хлопанье крыльев.

Я обернулась, и ветер затрепал мои волосы. На дереве сидел ворон. Но кто же это - вестник беды или тот ворон, которого я полюбила?

Рядом вдруг оказался Вран. Я только и успела, что подумать: "И тот, и другой" - ведь это был не тот Вран, каким я его знала. Перья откинулись назад, собравшись в длинный плащ, и открыли взору лицо, полное ярости. Полуулыбка больше не смягчала застывшую маску лица, и в аметистовых глазах полыхал огонь.

- Что ты наделала? - прорычал Вран.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/71065/383160

Переводчики: Cairhien