Готовый перевод Nightmares and Geezenstacks / Fredric Brown, 1961 / Кошмары и Гейзенстаки / Фредерик Браун: THE LITTLE LAMB +

Крошка Агнес

Она не пришла домой к ужину, и около восьми я разыскал в холодильнике ветчину и сделал бутерброд. Я не волновался за нее, просто, не находя себе места, часто подходил к окну посмотреть на дорогу, что вела с нашего холма в город, но по ней никто не шёл. Стоял лунный вечер, очень светлый и ясный. Городские огни выглядели очень красиво, как и волнистый силуэт холмов на заднем плане - чёрный на синем фоне, под жёлтой почти полной луной. Неплохо бы это нарисовать, но не луну, подумал я. Стоит изобразить луну, и всё становится банальным, слащаво-красивым. Ван Гог поместил ее на свою картину "Звёздная ночь", правда, у него вышло не слащаво, а жутко. Но опять же, он был тогда не в себе. На многое из того, что делал Ван Гог, человек в здравом уме попросту не способен.

Палитру я ещё не чистил, так что попытался немного поработать над картиной, которую начал накануне и лишь набросал вчерне. Я стал смешивать зелёный колер, но нужный цвет никак не получался. Видимо, придётся ждать дня. Вечерами, без естественного освещения, можно работать над контурами и накладывать последние мазки, но если главное подбор оттенков, без дневного света никак. Я счистил засохшую краску с палитры и вымыл кисти, чтобы утром, со свежими силами, приняться за работу. Время близилось к девяти, и она так и не пришла.

Нет-нет, тут не о чем беспокоиться, говорил себе я. Она просто засиделась с друзьями, всё хорошо. От моей студии на холмах до города с милю. И меня никак нельзя предупредить, у нас же нет телефона. Вероятно, она выпивает с компанией в гостинице "Уэверли", да и откуда ей знать, что я волнуюсь. Оба не живем по часам – с этим у нас полное понимание. Она скоро вернётся.

В кувшине с вином оставалась еще половина. Я плеснул себе выпить и, потягивая, глядел в окно на город. Лампы выключил, чтобы лучше видеть в светлой ночи. Через милю, в долине, виднелись огни "Уэверли", кричаще-яркие и противные, точно музыкальный автомат, из-за ора которого я стремлюсь ходить к ним пореже. Как ни странно, Агнес против музыкального автомата ничего не имеет, хотя тоже любит хорошую музыку.

Долина пестрела огоньками. Маленькие фермы, несколько других студий. Дом Ганса Вагнера милей ниже по склону. Большой, со стеклянным потолком. Потолок вызывает во мне зависть, а мастерство Ганса, как художника, нет. Строгий академизм его работ оставляет меня равнодушным. Вагнер так и не создал ничего, способного соперничать хотя бы с цветной фотографией. Более того смотрит на мир, словно камера, и изображает, не пропуская через себя. Удивительно техничный рисовальщик, и только, но его работы продаются. Он может себе позволить стеклянную крышу.

Я допил бокал, и вино комом встало в желудке. Почему - не знаю. Агнес часто приходила и позже, много позже. Настоящей причины для тревоги не было.

Отставив бокал на подоконник, я уже было отворил дверь, но спохватился и включил свет - маяк для Агнес, если разминёмся. Да и потом: вдруг бы она глянула на холм, увидела наши темные окна и решила, что меня нет и можно задержаться? Как бы ни было поздно, она не захотела бы возвращаться в пустой дом.

Не глупи, одёрнул я себя, ещё не поздно, всего девять. Я пошел в город, всё сильнее ощущая тревожный ком в желудке и распекая себя за напрасное беспокойство. По мере спуска линия холмов становилась выше, указуя на звёзды. Звёзды трудно нарисовать так, чтобы выглядели настоящими. Пришлось бы сделать отверстия в холсте и поставить сзади подсветку. Мысль меня позабавила: почему бы нет? Конечно, так не принято, но мне-то что? Хотя, подумав, я понял, почему так не сделал. Это ребячество, недостойное взрослого человека.

Я почти добрался до студии Ганса Вагнера, и сбавил шаг. Мелькнула мысль: а вдруг Агнес там? Ганс живет один, и Агнес, конечно, не может быть у него, разве что пришла вместе с компанией из гостиницы или откуда-нибудь ещё. Я, остановился и напряг слух, но из дома не доносилось ни звука - значит, гулянки не было. Я пошел дальше.

Дорога разветвлялась, и я рисковал упустить Агнес. Выбрал кратчайший путь, наиболее вероятный, реши она из города сразу махнуть домой. Дорога шла мимо жилища Картера Брента, но там было темно. Зато у Сильвии горел свет, и кто-то играл на гитаре. Я постучал в дверь и, ожидая на крыльце, понял, что слышу фонограф, а не живого гитариста. Звучал Бах в исполнении Андреса Сеговии, "Чакона" из "Партиты ре-минор", одна из моих любимых мелодий. Очень красивая, изящная и нежная, совсем как Агнес.

Сильвия подошла к двери и ответила на мой вопрос. Нет, она не видела Агнес. И нет, она не ходила ни в гостиницу, ни куда-либо ещё, а весь день и вечер просидела дома. Может я зайду выпить? Меня подмывало согласиться – больше из-за Сеговии, чем из-за выпивки – но я поблагодарил и побрёл дальше.

Следовало бы вернуться домой, потому что безо всякой причины я стал впадать в одно из своих чёрных состояний души. Я глупо злился, что не знаю, где Агнес. Встреть я её тогда, набросился бы наверно с упрёками, а я не люблю ссориться. Да мы и не ссоримся, почти. Оба очень терпимые и понимающие, по крайней мере, в мелочах. А то, что Агнес не пришла домой, всё-таки мелочь.

Я услышал грохот музыкального автомата ещё задолго до гостиницы, и тот совсем не улучшил мое настроение. Я уже мог заглянуть в окно: Агнес не было, в баре так точно. Однако существовали ещё кабинки, к тому же кто-то мог знать, где она. В баре сидело две пары. Я знал их: Чарли и Ева Чандлеры и Дик Бристоу с девушкой из Лос-Анджелеса. Меня с ней знакомили, но имя вылетело из головы. Там же находился ещё один парень без дамы, похожий на одного из тех скаутов, что ищут таланты для Голливуда. Возможно, он и впрямь был скаутом.

Я вошел и, хвала Господу, музыкальной автомат заткнулся, как только мои ноги переступили порог. Я двинулся к бару, мимоходом заглядывая в кабинки, но так и не увидел Агнес.

- Привет, - бросил я четвёрке знакомых, Гарри за стойкой и тому одиночке без дамы на случай, если пожелает воспринять моё приветствие на свой счёт. - Агнес не видал? - спросил я у Гарри.

- Нет, не видел, Уэйн. По крайней мере. с шести, когда я пришел. Хочешь выпить?

Не то чтобы я хотел, но иначе могли подумать, будто я пришёл исключительно за Агнес, поэтому я заказал бокал.

- Как продвигается работа? - осведомился Чарли Чандлер.

Он не имел в виду конкретную картину, да и будь иначе, все равно бы ничего в ней не смыслил. Чарли заправляет в местном книжном и - о, чудо! - способен отличить Томаса Вулфа от комиксов, но не видит разницы между Эль Греко и Аль Каппом. Не поймите меня неправильно; мне нравится Аль Капп.

Я сказал "хорошо", как это принято в ответ на пустой вопрос, и отпив из бокала, который поставил передо мной Гарри, расплатился. Как бы поскорее смыться, чтобы никто не понял, зачем я сюда пришёл?

По какой-то причине разговоры затухли. Если до моего прихода кто-то еще беседовал, то сейчас смолк. Я глянул на Еву. Она водила бокалом с мартини по барной стойке, рисуя на красном дереве мокрые круги. Оливка беспокойно болталась на дне. Ба! Это же тот самый цвет, который я хотел подобрать часа два назад, перед тем, как отложил картину до утра. Цвет оливки, мокрой от джина и вермута. Как раз пойдет основным для самого большого холма. Справа положу тон потемнее, слева – посветлее. Я смотрел на цвет, запоминая его, чтобы воспользоваться завтра. Или даже сегодня, когда вернусь домой. Теперь, уловив его, я могу поработать и при искусственном освещении. Именно такой оттенок я искал. Отлично, даже уныние, в которое меня начало было засасывать, отступило.

Но где же Агнес? Если она не вернётся домой к моему приходу, смогу ли я рисовать? Или опять начну изводить себя без причины? Снова почувствую знакомый ком в желудке?

Мой бокал опустел. Я выпил его слишком быстро. Теперь хоть второй бери, иначе все поймут, зачем я пришёл. А я не хочу, чтобы люди – даже эти – думали, будто я ревную Агнес и беспокоюсь о ней. Между нами полное и безоговорочное доверие. Мне просто интересно, где она, и я хочу, чтобы она вернулась - вот и всё. Я разыскиваю её вовсе не из подозрений, но им этого не понять.

- Гарри, дай мне мартини, - попросил я.
Выпито мной немного, так что вреда не будет, если смешаю разные виды алкоголя. К тому же хотелось бы изучить цвет оливки тщательно и вблизи. Он станет моим лейтмотивом, всё на картине закрутится вокруг него.

Гарри вручил мне мартини. Вкусно. Я поболтал в бокале оливкой. Цвет был не совсем тот: многовато коричневого. Всё равно, я теперь знал, в каком направлении искать. А еще по-прежнему хотел поработать, если отыщу Агнес. Если она будет рядом, я смогу работать. Заполню плоскости цветом, а завтра придам им объём, наложив тени.

Только шансов на это немного, разве что мы разминулись и она уже дома или на пути домой. У нас десятки знакомых, не обходить же всех. Впрочем, в одном месте попытаться стоит: клуб Майкла в миле по дороге, за городской окраиной с противоположной стороны. Вряд ли бы она отправилась туда одна, но вдруг её кто-то подвёз. Можно позвонить и выяснить.

Я допил мартини, обгрыз оливку и направился к телефонной будке. От музыкального автомата, который уже издавал скрежет, разогреваясь перед выступлением, к бару возвращался курчавый мужчина, похожий на голливудского скаута. Он только что скормил автомату монету, и тот заиграл громко и неблагозвучно. Какую-то польку, причём весьма шумную и противную. Меня подмывало съездить скауту по физиономии, но я даже не сумел привлечь его внимание, и он снова уселся на свой стул в баре. К тому же незнакомец бы все равно не понял, за что. Так или иначе, телефонная будка стояла прямо за музыкальным автоматом, и, позвони я Майку, шум бы не дал поговорить.

Обычно запись шла минуты три, но я выдержал только одну и понял: с меня хватит. Желал сделать этот звонок и уйти, так что направился к кабинке и по пути выдернул шнур из розетки. Спокойно так, без какого-либо ожесточения. А вот внезапная тишина была жестокой, настолько жестокой, что я услышал обрывок разговора между Евой и Чарли Чандлерами. Ее голос едва перекрывал рев меди, но как только я отключил автомат, прозвучал, словно через громкоговоритель.

... может у Ганса.
И внезапно прикусила язык, испугавшись, что проболталась.

Ее взгляд встретился с моим, и она выглядела испуганной.

Я обернулся на Еву Чандлер. Золотого мальчика из Голливуда вниманием не удостоил: станет выкаблучиваться из-за пропавшей по моей вине монетки - его право, пусть начинает. Я прошел к телефонной кабинке и затворил за собой дверь. Если бы кто-то включил музыку до того, как договорю, это стало бы моим правом, и уж я бы начал. Автомат никто включать не стал.

Я набрал номер Майка и когда кто-то мне ответил, спросил там ли Лэмб.

- Кто говорит?

- Это Уэйн Грэй, - настойчиво сказал я. - Лембет Грей там?

-О. - Теперь я узнал голос Майка.
- Сначала я вас не признал. Нет, мистер Грей, вашей жены здесь не было.

Я поблагодарил его и повесил трубку. К тому времени как я вышел из будки, Чандлеры уже ушли. Донесся рокот мотора.

Я помахал Гарри на прощанье и вышел. Судя по задним фарам, машина Чандлеров карабкалась на холм. Именно этой дорогой они бы поехали к студии Ганса Вагнера. Наверное, чтобы предупредить Агнес обо мне.

Нет, слишком нелепо, ерунда. Не знаю, откуда Евы Чандлер взяла эту бредовую идею, но Агнес не может быть с Гансом, никогда бы так не поступила. Скорее всего, Ева замечала их пару раз вместе, когда они выпивали или еще что-нибудь, потому все неверно истолковала. Абсолютно неверно. Если уж на то пошло, у Агнес не настолько дурной вкус. Ганс привлекательный, и, в отличие от меня, знает подход к женщинам, но он глупый и не умеет рисовать. Агнес не могла увлечься таким чванливым ничтожеством.

Пойду-ка домой, решил я. А то еще решат, будто я прочесываю окрестности в поисках жены. Как я буду выглядеть в людских глазах, если продолжу расспросы? Нет, мне конечно безразлично чужое мнение о себе как человеке или художнике, но зачем давать пищу для всяких домыслов?

Я побрёл под ярким светом луны за машиной Чандлеров. Вдалеке снова замаячило жилище Ганса, но их автомобиля перед ним не стояло. Если они сюда и заглянули, то совсем не надолго. Не мудрено, учитывая обстоятельства. Чандлеры бы не захотели, чтобы я увидел здесь их машину. Вдруг неправильно пойму?

В доме Ганса горел свет, но я прошел мимо и закарабкался к своему дому. В глубине души я надеялся, что Агнес уже вернулась. Так или иначе к Гансу заходить я не собирался. И не важно заезжали к нему Чандлеры или нет.

На отрезке между нашими студиями Агнес не было видно. Впрочем, она могла вернуться до моего прихода... успела бы, даже если бы развлекалась в компании Ганса. Даже если бы Чандлеры их предупредили.

От гостиницы до Ханса три четверти мили и только четверть от дома Ганса до моего. И Лэмб могла пробежать, а я только шел.

Мимо дома Ганса, его красивой студии с застекленным потолком, которому я завидовал. Не дому, не изысканной обстановке, а чудесному чудесное окну в крыше. Конечно, на открытом воздухе вы можете получить замечательный свет, но там ветер и пыль в неудачное время. И если, вы, преимущественно, рисуете из головы вместо того, чтобы писать с натуры, то нет никакого смысла работать на пленэре. Мне не нужно смотреть на холм, пока я его рисую - я вижу его в голове.

Впереди, в моем доме горит свет, но это я сам оставил его включенным, так что это не доказывало, что Лэмб уже дома. Я шел к нему, запыхавшись при подъеме в гору и понял, что шел слишком быстро. Оглянувшись назад, я снова увидел ту же композицию - с более яркой и высокой серповидной луной. Она освещала мглу ближних холмов, а дальние так и оставались совсем черными. Я подумал, что смогу это изобразить - серый на черном и черный на сером. И, таким образом, желтые огни не покажутся монохромными. Как свет в доме Ганса. Его желтые волосы как желтые огни. И сам он - высокий, нордически-тевтонский, красивый. С хорошими пропорциями лица. Да, я понимаю, почему он нравится женщинам. Женщинам, но не Лэмб.

Я отдышался и продолжил подъем. Дойдя до двери я позвал Лэмб, но она не ответила. Я вошел, но в доме ее не было.

Дом показался таким пустым. Я плеснул в бокал вина и прошел к наброску. Все не так, он ничего не стоит. Линии хороши, но не стоят ровным счетом ничего. Придется соскребать краски и начинать по-новой. Что ж, не впервой. Только так, безжалостно изничтожая ошибки, и можно получить нечто стоящее. Но сегодня писать уже не буду.

Часы показывали без четверти одиннадцать: не так уж поздно. Думать не хотелось, решил почитаю-ка. Поэзию, наверное. Прошел к книжному шкафу. На глаза попался Блейк, и всплыло из памяти одно из его самых незатейливых и лучших стихотворений: "Агнец". Созвучное с именем моей любимой, оно всегда перенаправляло мои мысли в определенное русло.
Милая Агнес! чьей рукой
Сделана ты — такой?*
Стоило заменить одну букву, и строки наполнялись новым смыслом, который, Блейк, разумеется, не вкладывал.
Сегодня на Блейка не тянуло. Т.С. Эллиот:
Полночь сотрясает память,
Как безумец – сухую герань**.
Но еще не полночь, и я не в настроении для Эллиота. Даже Пруфрок не вызывает интереса.
Ну что же, я пойду с тобой,
Когда под небом вечер стихнет, как больной
Под хлороформом на столе хирурга...***
Пруфрок творил словами нечто такое, что хотелось повторить с помощью красок, но они не тоже самое, природа изобразительного средства другая. Между живописью и поэзией не больше общего, чем между едой и сном. Впрочем, обе сферы могут быть - и суть - так широки. Например, Боннар**** и Брак***** крайне непохожи, но и тот, и другой великие художники. Также и у поэтов: Блейк, и Эллиот оба среди великих.
Милая Агнес! чьей рукой...
Читать не хотелось.



* использован переделанный перевод Л. Топорова
Милый! чьей рукой
Сделан ты — такой?
Little Lamb who made thee,
Dost thou know who made thee
В стихотворении рассказывается об ягненке.

** использован переделанный перевод А. Сергеева из "Рапсодии ветренной ночи"
Ночь сотрясает память,
Как безумец – сухую герань.
Midnight shakes the memory as a madman shakes a dead geranium

*** Let us go then, you and I, where the evening is spread out against the sky like a patient etherized upon a table—
Дано в переводе А. Сергеева "Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока"

****Пьер Бонна́р (фр. Pierre Bonnard; 1867 - 1947) — французский живописец и график, вошедший в историю искусства как один из величайших колористов XX века. Относится к импрессионистам.

*****Жорж Брак (1882 — 1963) — французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор. Основатель кубизма (совместно с Пабло Пикассо).

Довольно с меня мыслей! Я достал из багажника сорок пятый калибр. Магазин был полным; я передернул затвор, чтобы послать патрон в камеру, и поставил спусковой крючок на предохранитель. Затем положил пистолет в карман и вышел. Закрыл за собой дверь и двинулся к студии Ганса Вагнера.

Любопытно, заскочили Чандлеры предупредить их или же нет? Если да, Агнес поспешила бы домой... или уехала с Чандлерами к ним. Сообразила бы, что для конспирации второй вариант предпочтительнее. Итак, даже если моей жены у Ганса нет, это еще ничего не доказывает. А если я ее там найду, значит, Чандлеры не заезжали.

Я спускался по дороге и пытался смотреть на затаившегося зверя холмов и желтизну огней, но все это не складывалось в цельную картину, не значило ничего. Равнодушное, неспособное чувствовать, как больной под хлороформом на столе хирурга. Проклятый Эллиот, он видел чересчур глубоко. Ох уж это тщетное стремление бесплотной земли к чему-то, что человек может лишь потрогать, но не получить, эта тяга сотрясать сухую герань. Как безумец. Крошка Агнес. Темные волосы и еще более темные очи на бледном лице. И прекрасная белизна стройного тела. Мягкость голоса и нежные прикосновения рук, запущенных в мои волосы. А у Ганса Вагнера волосы желтые, как эта насмешливая луна.
__________________
У автора этот абзац богат на отсылки к поэзии Т. С. Эллиота (1888-1965) - англо-американского поэта, драматурга и литературного критика, одного из лидеров модернизма в литературе.

...like a patient etherized upon a table.¹
The useless striving of the wasteland...2
...the shaking of a dead geranium. As a madman.3
¹ Прямая цитата из поэмы Т.С. Элиота "Песнь о любви Дж. Альфреда Пруфрока" (1915), где вечернее небо сравнивается с пациентом под наркозом.
³ Аллюзия на поэму Т.С. Элиота "Бесплодная земля" (1922), изображающую духовный кризис послевоенной Европы.
⁴ Отсылка к поэме Т,С. Элиота "Рапсодия ветреной ночи" где встречаются мотивы увядания ("смерть герани") и безумия ("бормотал, как сумасшедший").

Я постучал в дверь. Негромко, не деликатно, просто постучал.

Не слишком ли долго он не подходил?

Напуган? По его виду судить трудно. Лицо вылеплено красиво, но что на уме, не поймешь. Я умею видеть линии и плоскости лиц, но не умею читать выражения. Голоса тоже.

- Привет, Уэйн. Заходи, - сказал Ганс.

Я принял приглашение. Агнес не было ни в большой комнате, ни в студии. Конечно, имелись и другие комнаты: спальня, кухня, ванная. Я хотел их тот час же осмотреть, но это выглядело бы грубо. И все же я не собирался уходить, пока не загляну в каждую.

- Я начинаю слегка беспокоиться об Агнес. Она сейчас без меня и непривычно сильно задерживается. Может, видел ее? - спросил я.

Ганс покачал своей красивой светлой головой.

- Подумал, вдруг она заскочила сюда по дороге домой, - непринужденным тоном продолжал я. - Вероятно, я просто заскучал в одиночестве и не нахожу себе места. Как насчет зайти ко мне и выпить? Есть только вино, правда много.

Конечно же, он согласился.
- Почему бы не выпить?
Он так и сказал. Он даже спросил меня, что бы я предпочел, и я попросил мартини, исключительно для того, чтобы он ушел на кухню.Пока он будет готовить, я смогу осмотреться.

- Ладно, Уэйн, я выпью тоже. Извини, удалюсь на минутку.

Ганс вышел на кухню. Я быстро заглянул в ванную, затем принялся за спальную и тщательно все осмотрел, даже под кроватью. Агнес не было. Затем я присоединился к хозяину дома на кухне.
- Забыл сказать, сделай мне полегче, - попросил я. -Возможно, захочется порисовать, когда вернусь.

- Хорошо.

На кухне Ангнес тоже не было. И незаметно улизнуть после того, как я постучал, она не смогла бы. Кухонная дверь у Ганса довольно шумная, а скрипа я не слышал. А еще это единственная дверь в доме, не считая входной.

Я чувствовал себя дураком.

Разве что Лэмб побывала здесь и уехала с Чандлерами, когда те заскочили предупредить голубков. Если, конечно, Чандлеры вообще заскакивали.

Я вернулся в большую студию с застекленной крышей и побродил по ней с минуту, разглядывая развешанные полотна. От всей этой "живописи" меня затошнило, поэтому я сел. Я предпочел бы задержаться еще на несколько минут, чтобы все выглядело благопристойно. И тут пришел Ганс.

Он передал мне выпивку, и я, поблагодарив, начал потягивать из бокала. Хозяин дома снисходительно ждал. Не то чтобы я имел что-то против. Ганс заколачивает деньги, а я нет. Тем не менее я, вероятно, думал о нём хуже, чем он обо мне.

- Как идет работа, Уэйн?

- Хорошо, - ответил я и отхлебнул.
Он учел все мои пожелания и смешал некрепкий коктейль, дав больше вермута. Вкус был паршивым, зато оливка - темнее, ближе к цвету, который я искал. Возможно, всего лишь возможно, если выстрою сцену вокруг этого цвета, картина заиграет.

- Хороший дом, Ганс, - сказал я. - Особенно застекленный потолок. . Жаль, что у меня такого нет.

Он пожал плечами.
- Ты ведь все равно не работаешь с моделями. А пленэр есть пленэр.

- Плэнер у нас в головах. Нет никакой разницы.
И тут я задался вопросом, зачем разговариваю с тем, кто меня все равно не поймет. Я подошел к окну, из которого открывался вид на мою студию. С надеждой поискал взглядом Агнес и не нашел. На дороге ее не было. Так где же она? Даже спугни я ее своим стуком в дверь Ганса, она бы уже шла домой. Я бы ее увидел.

- Чандлеры сегодня заезжали? - спросил я, обернувшись.

- Чандлеры? Нет, я не видел их уже несколько дней. - Он допил. - Ещё хочешь?

Я хотел отказаться, но передумал. Взгляд, по самой что ни на есть чистейшей случайности, упал на дверь комода. Я как-то в него уже заглядывал. Не глубокий, но человек внутри поместится. Например, женщина.

- Спасибо, Ганс. Пожалуй, да.

Я передал хозяину свой бокал. Ганс удалился на кухню за добавкой, а я подскочил к шкафу и подергал дверцу.

Заперто.

Ключа в двери не было. Да это было бессмысленно. Зачем держать запертым шкаф, когда хозяин закрывает все наружные двери и окна когда уходит?

"Агнец, агнец белый!
Как ты, агнец, сделан?"

Появился Ганс, держа в каждой руке по мартини, и заметил, что я держусь за ручку шкафа.

На мгновение он застыл. а потом у него задрожали руки. Мартини, его и мой, выплеснулся через край, оставив маленькие капельки на полу.

Я приветливо спросил:
- Ганс, ты держишь этот шкаф закрытым?

- Она заперта? Нет, обычно я этого не делаю.
Потом он понял, что сказал не очень верно, но бесстрашно спросил:
- Что с тобой, Уэйн?

- Ничего. Ровным счетом ничего.
Я вытащил из кармана свой сорок пятый калибр. Ганс, конечно, мужчина крупный, но стоит довольно далеко, так что вряд ли посмеет броситься.

- Может, дашь ключ? - с улыбкой спросил я.

На полу заблестело еще больше мартини. Ох уж эти здоровенные красавцы-блондины! А кишка-то у них тонка, вон как испугался.
- Я не знаю, где он. В чем дело? - пытаясь контролировать голос, ответил Ганс.

- Ничего страшного. Только стой, где стоишь. Не рыпайся, Ганс.

Он не шевельнулся. Стаканы дрожали, но оливки не выпадали.Почти. Я наблюдал за ним, прижав дуло сорок пятого к замочной скважине и направил его подальше от центра двери, чтобы не убить спрятавшегося внутри. Передвигаясь, краем глаза я наблюдал за Гансом Вагнером.

Я нажал на курок. Несмотря на большие размеры студии, выстрел прозвучал оглушительно, однако я не отвел глаз от Ганса, разве что моргнул.

Я отступил, дверца начала медленно открываться. Я прицелился из сорок пятого прямо в сердце Ганса. Держал его на мушке и наблюдал за шкафом.

Одна из оливок шмякнулась о пол со звуком, который при обычных обстоятельствах никто бы даже не услышал. Не забывая приглядывать за Гансом, я заглянул в уже распахнутый шкаф.

Там была Лэмб. Голая.

Я выстрелил в Ганса твердой рукой, так что одного выстрела было достаточно. Он упал, пытаясь рукой схватиться за сердце, но не успел. Рука застыла на полпути, а голова ударилась о плитки с сокрушительным треском. Это был звук смерти.

Я сунул револьвер в карман. Теперь меня била мелкая дрожь.

Мольберт Ганса стоял возле меня, мастихин лежал с краю.

Я вырезал им мою Агнес, мою обнаженную Агнес из подрамника, скатал в трубочку и прижал к себе. Никто ее такой не увидит. Мы ушли вместе, и рука за руку двинулись к дому. Я смотрел на нее в ярком свете луны. Я смеялся, и она смеялась, только ее звучал звонко и мелодично, как серебряные музыкальные тарелки, а мой глухо, будто шелест мертвой герани, которую сотрясает безумец.

Рука Агнес выскользнула из моей. Жена затанцевала, напоминая белого стройного призрака.

Обернувшись через плечо, она со звонким смехом спросила:
- Помнишь дорогой? Помнишь, что убил меня, когда я рассказала о своем романе с Гансом? Неужели забыл, как убил меня днем? Да ты что, милый! Забыл?

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/71692/389493

Переводчики: SupeR_StaR, obertone47