Готовый перевод Margaret Elphinstone The Sea Road / Маргарет Элфинстоун / Морская дорога: 8

Глава 8

17 июля

Когда я впервые встретилась с Тьёдхильд, она чем-то напомнила мне Халльдис, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, чем она отличается от моей приёмной матери. Тогда я всё ещё находилась под впечатлением от встречи с Торбьёрг. Мне казалось, что такой ведьмы вообще не должно быть в Зелёной Земле, её поганые обряды недостойны того, чтобы принести их в новый мир. Жена Эрика — Тьёдхильд, совсем другое дело, той весной, она показалась мне женщиной света. Тьёдхильд высокого роста, как Халльдис, волосы светлые, как у ребёнка. Когда я поселилась в Братталиде, порой я ощущала свою ирландскую кровь, потому что мои волосы были темнее, чем у остальных, хотя, здесь, в Италии, меня считают светловолосой. Теперь это уже не имеет значения, старухи везде выглядят одинаково.

Работа спорилось в руках Тьёдхильд. Она ловко управлялась с животными, нигде больше я не видела столько молока, или больших, круглых сыров, как в Братталиде. Её куры несли яйца даже зимой, а у половины её овец рождалось по двое ягнят. Овечья шерсть, которую состригли той осенью, была такой же густой и шелковистой, как в Исландии. Большинство людей думают, что Зелёная страна — бедна, но я нигде больше не видела ферму, устроенную также хорошо, как у Эрика, пока не побывала в Норвегии. Тьёдхильд из тех женщин, у которой и в пустыне зацветут цветы. Летом она заготавливала множество разных трав, вряд ли кто-то мог представить, что они растут здесь. И, конечно же, она родила троих выдающихся сыновей, которые выросли и стали крепкими мужчинами, даже по меркам нашей страны.

Думаю, Тьёдхильд хотелось бы дочку. Ведь она была одержима работой. Я помню, как впервые увидела её, был поздний вечер, и она поздними весенними сумерками всё ещё сгребала и ворошила сено на лугу на другом берегу ручья. Она всегда вставала самой первой, даже раньше домашних рабов. Если у коровы выдались тяжёлые роды, она могла просидеть всю ночь в ожидании появления телёнка. Эрик обычно говорил: "У нас что, мало рабов? Ступай спать, женщина! Наши рабы набивают животы и отлынивают от работы, а ты тем временем работаешь за них!" Но он очень уважал жену, и не зря. Эрик сказал первым, что эта земля обильна и плодородна, но именно Тьёдхильд сделала эту землю такой. Эрик любил пуститься в разглагольствования, но Тьёдхильд слова презирала. Мне всегда казалось, что она слушала мужчин, будто бы детей, подбадривая их, и не слишком принимая к сердцу то, что они имели в виду на самом деле. В некотором смысле я ошибалась, позже я поняла, что она всё же слушала. Если мужчины, которых она любила, говорили о своих мечтах, она упорно работала, будто одна из сестёр-норн, чтобы сделать их явью.

Мне нравилось то, что сделала Тьёдхильд. В первые годы в Братталиде она превратила пустыню в цветущий рай. В её доме было всегда чисто и тепло. Чем бы она ни занималась — выхаживала ли измученных долгим плаванием поселенцев, или помогала ребёнку выдернуть больной зуб, с самого первого дня я каждый день видела её за работой, она вкладывала в каждое дело всю душу, и делала всё как следует.

Поначалу я боялась, что не смогу работать так же, как она. Она делала послабления лишь для больных или для беременных , или для стариков, к которым она относилась с большим уважением. Для всех остальных не существовало отговорок. И мне не стоило переживать по этому поводу. Думаю, она увидела во мне то, чего не было у Фрейдис. И не удивительно, что Фрейдис возненавидела меня. Сначала я не понимала почему. В детстве я чувствовала себя одинокой и всегда мечтала подружиться с кем-нибудь. Я не имею в виду мужчину, а говорю о женщине, о подруге. В Арнастапи я воображала, что у меня есть подруга. Иногда я смотрела на своё отражение в лужице и представляла её. Когда вокруг никого не было, я разговаривала с ней вслух. Единственной ровесницей равной мне по положению, с которой я жила вместе, была Фрейдис, но она видела во мне захватчицу и строила всяческие козни против меня. Теперь-то я понимаю, почему она себя так чувствовала. Видишь ли, она была дочерью Эрика от рабыни, и Тьёдхильд приняла её в своём доме и воспитала как родную дочь. Такова была натура Тьёдхильд. Не знаю, смогла бы я сделать то же самое для внебрачных детей Карлсефни. Если они и были, мне ничего об этом не известно. Но Фрейдис чувствовала себя обделённой и злилась на всех. Её братья — мужчины, законные сыновья Эрика, и поэтому она их ненавидела. На самом деле, она ненавидела мужчин потому, что они мужчины, а других женщин — из-за того, что им повезло больше, чем ей. А кому ещё в Братталиде позволялось почти всё, кроме как не дочери Эрика Рыжего? Её волосы были соломенного цвета, она обычно искоса поглядывала на мужчин, опуская глаза. Она не была красавицей, но, тем не менее, имела над мужчинами больше власти, чем я.

Однажды вечером, когда я поднималась к загону подоить овец, Тьёдхильд встретила меня, и мы с ней разговорились. До этого я ни разу не разговаривала с ней наедине. Она никогда не прекращала работу, чтобы поболтать, если только не нужно было сказать что-то важное, и всегда сразу переходила к делу.

— Гудрид, ты же христианка, так ведь? Тебя крестили?

Я рассказала ей о Халльдис, о проповеднике Тангбранде, и о крещении в Арнастапи.

— Значит, ты веруешь. Что для тебе вера?

Вопрос меня смутил. Я, потупив взгляд, разглядывала россыпь гречавок, на которых упала тень Тьёдхильд, цветы медленно складывали лепестки, будто близится ночь.
— Я не знаю, — пробормотала я, вспомнив рассказ Турид о демоне, который сидел верхом на коньке крыши и колотил пятками по торфяной кровле так, что дрожал весь дом. Вопрос Тьёдхильд напомнил мне о боязни призраков.

— Так не пойдёт. Ты чувствительная девушка, и вынесла немало невзгод. Ты хранила веру во время путешествия сюда?

Я вспомнила, как двое поднимают тело Халльдис, завёрнутое в мокрый плащ, и бросают её за борт, накатившая волна сразу же поглощает тело.
— Нет, — сказала я. — Я вообще ни о чём не могла думать.

— Но если ты — христианка, тебе не нужно думать. Твой Бог — всё, что тебе нужно знать.

— Тогда я знаю одно, — говорю я ей. — Я знаю то, что сказал Тангбранд — Господь сбросил Люцифера с небес, он упал в море и всё ещё там. Ёрмунганд, Великий Змей, властвует во внешнем море, там его царство, и Христос не имеет там власти, потому его не было с нами на корабле.

Тьёдхильд схватила меня за плечи и развернула лицом к себе.
— Но ты ошибаешься, Гудрид, ты не права! Раб Херьёльфа рассказал мне другую историю. Он поведал, что когда во время шторма учеников Христа обуял ужас за свои жизни, учитель сказал им: "Почему вы напуганы? Где ваша вера?" И тогда он повернулся и сказал ветру и волнам: "Умолкните, перестаньте!" И шторм сразу же утих.

— Ну, — пробормотала я. — Христа не было с нами на корабле. Я не верю, что он вообще когда-либо плавал в наших морях.

— Но он был на вашем корабле! Тангбранд передал его тебе. Он должен быть в твоём сердце!

Я рванулась от неё.
— Нет! — Вдруг я зарыдала, что меня разозлило. — Нет! Нет! Нет! Я не виновата, что всё так случилось! Это не я! Не я!

Я хотела убежать от неё, но, несмотря на высокий рост, она всегда была очень быстрой, так что остановила меня.
— Постой, Гудрид. Я не обвиняю тебя в том, что произошло. Я говорю, что сила божья вложена в наши руки. В твои и мои. Мы с тобой женщины, что нам остаётся делать? Это суровая земля, но если у нас есть вера, мы сможем свернуть горы. Он так и сказал мне!

Внезапно меня чуть не стошнило от вида этой благоразумной женщины. Думаю, родись я сильным мужчиной, я боролась бы изо всех сил. Я убивала мы своих врагов и выживала в ледяной пустыне. Меня не одолевали бы призраки, белые или чёрные, ведь у меня было бы столько сил, чтобы даже не думать о них. Я хотела ударить Тьёдхильд. Меня тошнило от её веры.
— Нет, — сказала я. — Моя вера не так сильна. И это не моя вина.

— Разве ты не понимаешь? — сказала она мягко. — Видит Бог, все мы слабы. Но позволь мне сказать тебе ещё кое-что. Мой сын Лейф пообещал мне поговорить с королём Норвегии. Король Олаф хочет сделать весь мир христианским. Лейф попросит его прислать нам священника. Тогда мы сможем построить нашу собственную церковь, здесь в Зелёной стране. Если у Господа будет здесь свой дом, он будет приглядывать за нами. Он станет нашим пастырем и будет защищать и слабых и сильных.

И хотя я злилась, эта мысль успокоила меня, даже несмотря на то, что она сказала, я опять почувствовала к ней симпатию. Я была одинока, Агнар, и совсем недавно потеряла приёмную мать. Меня пугала жизнь в этом новом мире, некому было вести меня. Я пугалась собственной силы. Иногда горы приходят в движение, раскалывается лёд, море исторгает огромные волны, обрушивающиеся на сушу, где мы обитают наши хрупкие тела. Ночами я лежала на деревянном корабле и слушала, как вокруг нас трескаются льдины, и чувствовала волну, которая поднимается, когда лёд обрушивается в море. Хочешь, расскажу, что хуже всего на корабле во время шторма? Чего я больше всего боялась? Это желание броситься за борт. Я вижу, как волна поднимается над планширем, или как она разбивается о борт корабля и заливает нас. Вижу, как под нами разверзаются бездны; вижу бескрайнее море, оно напоминает движущиеся на нас горы, и всё, что мне хочется — сдаться. Я не хочу сопротивляться морю, Агнар, я просто хочу погрузиться в него. Я хочу броситься в этот хаос, окружающий наш маленький мир.

— Я хотела бы церковь, — призналась я Тьёдхильд, хотя всё дулась на неё. — Церковь, построенную на камне, как тот самый дом, что выстоял во время бури.

Она взяла меня под руку и подвела к загону с овцами. — Всё будет хорошо, Гудрид, у нас будет церковь.

Тьёдхильд устроила так, чтобы все христиане Братталида по воскресеньям молились вместе. Если стояла хорошая погода, мы собирались под открытым небом, на площадке, где доят овец, прямо в центре поселения. Когда погода не позволяла молиться снаружи, мы переходили в пристроенную в конце лета женскую комнату. Эти общие собрания поставили отца в очень неудобное положение. Одно только упоминание нового бога приводило Эрика в ярость. Обычно он кричал:
— Убери с глаз моих долой своих беспомощных богов, твой бог годится лишь для младенцев! Пристало ли мужчине поклоняться твоему расчудесному богу, который пальцем не пошевелил, чтобы спасти самого себя? И не рассказывай мне сказку об овечьем стаде. Мужчины должны быть волками! Помнишь, в какой стране мы живём?

Так что Торбьёрну пришлось помалкивать, он не посещал собрания Тьёдхильд, где собирались лишь женщины и рабы, там мы преломляли вяленую рыбу и кислое молоко, потому что в Зелёной стране не было ни хлеба, ни вина. А я пошла туда, хотя и злилась. Однажды я почувствовала себя настолько обиженно и неуютно, что убежала из поселения и произнесла что-то типа заговора.

Это было не только духовные терзания, моё тело тоже взбунтовалось. Я была молода. Как живительный сок весной, тело наполняют чувства, а если ты — молодая девушка, значит, ты желаешь мужчину. Все точно также как у коров, каждое живое существо чувствует это, и я помню это чувство очень хорошо. Каждую ночь мне снилось, что я занимаюсь любовью с мужчиной, я просыпалась вся горячая и влажная, точно зная, чего хочу. Я злилась на Тьёдхильд, которая без умолку твердила о Христе, даже не замечая, что двое её сыновей смотрят на меня, словно голодные волки. Я помню, как сидела на устроенной ей вечерне, представляя, как мы с Торстейном Эриксоном прижимаемся друг к другу, а когда она подошла причастить меня, я хотела плюнуть ей под ноги. Меня переполнял неукротимый дух, он рвался на волю, а мне казалось, что эта женщина хотела, чтобы я всегда была рядом с ней, тянула меня вниз, навешивая на меня камни веры.

Когда мы все вместе сгребали сено, я просто не могла больше терпеть всё это и cбежала на вершину холма, глядя сверху на крошечные фигурки, сгребающие сено в круглые кучи, напоминающие кочаны капусты. По сравнению с огромным Бурфьеллом на противоположном берегу фьорда, они напоминали мышей. Я положила перед собой соль и лёд, трут и огниво, чтобы развести огонь. Заклинанию, которое я произнесла, меня научила Халльдис много лет назад. Это была песнь урожая, заклинание, дающее силы на грядущие тёмные зимние дни. Я немного изменила слова, наверное потому, что хотела почерпнуть новых сил. Я хотела хотела помочь заклинанием телу, а не душе. Я не хотела иметь ничего общего с потусторонним. Мне нужна была земная любовь. Я не хотела вмешиваться не в своё дело, или связываться с силами, которые мне неподвластны. Норны забрали Халльдис и Орма, тут нет моей вины. Очень тяжело пережить это. Как ты думаешь, только лишь страх перед судьбой вынуждает людей бороться и самим выстраивать свою жизнь?

Гудрид Торбьёрндоттир стоит над Братталидом и смотрит на голые горы за фьордом. Она поднимает перед собой правую руку, в её ладони лежит щепотка соли. В левой руке она сжимает пучок соломы, еле живое пламя горит медленно, раздуваемое слабым бризом. Она негромко поёт, почти себе под нос, но эхо разносит звук её голоса, будто рядом кто-то вторит ей. Гудрид в Братталиде чуть выше, чем Гудрид из Арнастапи. Её кожа стала золотистого цвета из-за солнца и ветра, волосы — цвета осенних листьев. Меж бровями уже намечается морщинка, которая с годами станет всё глубже и заметнее.

Гудрид Торбьёрндоттир в тягость её девственность. Её одолевают призраки. Она просит прочной связи с этим миром. Пламя горит. Она сыплет соль в огонь и приседает, положив ладони на камни у ног. Она просит обычной земной жизни. Прикасаясь к камням, она не просит чего-то недостижимого. Она просит защиты от потустороннего мира. Она просит мужа — сильного мужчину, который будет сражаться с врагами, и защищать её. Она просит, чтобы их тела слились воедино, родились дети и унаследовали эту новую страну, изобилующую всеми сокровищами мира, свободную от нечисти, что обитает за пределами сущего мира.

Гудрид Торбьёрндоттир выходит за пределы начертанного круга и высвобождает силы, которые удерживала в нём. Она благословляет их лететь вдаль. Она рассеивает драгоценную соль из мешочка на шее и спускается вниз по склону холма, перескакивая по камням и дерновым кочкам, также легко и ловко, как и тощие овцы на нижнем пастбище. Она должна помогать с заготовкой сена, но она отказалась. Она сбежала от Тьёдхильд, бросила работу, она не хочет быть хорошей. Она свободна как птичка, недавно покинувшая гнездо. Она чувствует, что с плеч словно свалился тяжкий груз, она почти скатилась с холма, оказавшись на коровьем пастбище. Девушка отбросила людские проблемы, что ждут её там, между сгрудившихся построек. Она громко смеётся и спрыгивает с большого камня на лужайку, приземлившись прямо в манжетки и ромашки. Подняв голову, она собирается бежать дальше, но вдруг видит перед собой Торстейна, младшего сына Эрика, разгорячённого работой на сенокосе, его волосы прилипли ко лбу, рубаха выбилась поверх штанов.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/71965/392880

Переводчики: vasso79