Готовый перевод Margaret Elphinstone The Sea Road / Маргарет Элфинстоун / Морская дорога: 15

Глава 15

7 августа

Нам следует сегодня потрудиться, чтобы наверстать упущенное за вчера. Но я наслаждалась нашим разговором, и мы, конечно же, можем иногда отвлечься. История продолжается, так ведь? Ты почти исписал этот свиток пергамента и скоро дойдешь до рукоятки. Могу я взглянуть, как ты пишешь?

Странно, что любой человек, умеющий читать, взглянет в этот свиток и услышит мою историю, точно так же, как я рассказала тебе.

Он не сможет увидеть меня, стоящую здесь и заглядывающую тебе через плечо, он не ощутит запах кипариса и кухни, или не увидит ту курицу, клюющую на пороге кухни. Если задуматься, он может находиться в совершенно другом месте, даже в другой стране, и в другое время года. Он может сидеть в холодном скриптории в шерстяных перчатках, чтобы согреть руки, а снаружи кружит снег. Вряд ли он представит, как мы сидим здесь во дворе, и солнце так высоко в небе, что здания обители едва отбрасывают тень. Он точно не сможет разделить эти грецкие орехи с нами, — возьми ещё, бери горсть, и вообще, должно быть, человек испытывает странные ощущения, когда читает книгу. Как тебе удаётся читать без голоса, который направлял бы тебя? Как ты понимаешь, кто говорит? Куда ты смотришь, чтобы представить всё, что там написано? Смотришь ли ты на текст всё время, видя лишь черное и белое? Как ты видишь образы в голове, когда читаешь?

Да, я полагаю, мудрые люди в Италии тщательно обдумали все эти вопросы.

Что, разные цвета? Как рисунки на стене церкви? Или, скорее, как ткацкое ремесло?

Я не знала этого. Я даже не догадывалась, что книга может быть такой прекрасной. Много ли времени нужно монахам на изготовление книги? Ты знаешь, как это делается?

Слава Богу. Да, я понимаю. Агнар, а можно ли взглянуть на одну из этих книг женщине, которой закрыт путь в скрипторий или за кафедру собора?

А ты мог бы? Спросить его разрешения? Я была бы очень благодарна. Да, я очень хочу. Это будет что-то совершенно новое.

На чем мы остановились? Я никогда больше не видела Эрика Рыжего, Агнар. Он умер за два года до нашего возвращения домой. Когда я впервые увидела его, он был необузданным и опасным человеком, но он изменился. Там, на задворках мира, Эрик значил больше, чем император Священной Римской Империи здесь. Он не казался чем-то эфемерным, окутанным величием и политикой. Это был человек, которого все мы знали. Он не был добр. Эрик был жестоким, коварным и властным. Его смелость и притягивала к нему людей. Он казался щедрым, но, в конце концов, всё равно оказывался в выигрыше. Из дикой пустоши за краем света он создал страну, в которой могли жить люди. Я полагаю, его потомки будут жить там до конца времён, и благодаря ему мир стал немного больше, чем раньше.

Я должна рассказать, как плыть в Винланд. Нам предстояло отплыть от Западного поселения и поймать попутный ветер до отдалённого побережья. От Люсуфьорда мы взяли курс на запад, пока на горизонте не появились высокие горы Хеллуланда. Потом, держа новый берег по правому борту, мы последовали вдоль него на юг, пока скалы и ледники не сменились лесами. Затем нужно было отыскать ориентир — песчаный пляж, такой длинный и белый, что Лейф назвал его Фурдустандс. Посреди пляжа в море выдавался заметный мыс в форме киля, который мы назвали Килснес. От этого мыса день плавания до места, где берег уходит на запад. Затем нужно было разглядеть высокий остров к юго-западу, так что после Килснеса необходима хорошая видимость. Торвальд и его люди несколько дней стояли там лагерем, ожидая, пока не рассеется туман. Добравшись до острова, который назывался Бьярни, потому что охотничья партия Лейфа убила там белого медведя, в ясный день мы смогли бы увидеть на юге побережье Винланда.

В ясную погоду плаванье, как и сама жизнь, может показаться таким простым, но в любой момент погода может испортиться, и натянутая нить, на которой висит твоя жизнь, может оборваться. Позже стало ясно, что в некоторые года невозможно достичь Винланда, но мы пересекли пролив, что сейчас служит границей обитаемого мира, и для нас распахнулись двери в пустынные земли. Так что два деревянных корабля, несущие на борту сорок девять мужчин, пять женщин, шесть коров и быка, дюжину овец, шесть лошадей и клетки с курами, беспрепятственно проделали путешествие из мира смертных в мир, оставшийся неизменным с шестого дня сотворения. Хотя, конечно, это было не совсем так; мы везли с собой наше прошлое, будто не погребённый труп. Мы увидели всё, что описал нам Лейф, и спустя неделю после встречи двух кораблей в Люсуфьорде, ступили на остров Бьярни, всё это время оба корабля шли вместе.

Везде было глубоко, и мы нашли единственное место, где сумели подвести корабли к плоскому камню. Птичьи утесы возвышались над нами, и наши голоса отдавались эхом. С утесов острова Бьярни каждую весну можно было собирать необычайно богатый урожай птичьих яиц, и ещё больше с гагачьих кладок на вершине острова. Карлсефни отыскал путь наверх, и пока его люди поднимались на скалу, я перелезла через фальшборт на второй корабль, чтобы поболтать с четырьмя женщинами, которые плыли вместе с командой Снорри. Все они были простыми жёнами поселенцев, и говорили со мной уважительно, но не заискивали, как рабы. Хельга — жена кузнеца из поместья Снорри в Дюрнесе. Она мне понравилась — хоть и молодая, но бойкая и толковая. Волны мягко покачивали корабли, а кранцы из тюленьей кожи поскрипывали, касаясь скалы. Над нами без устали кричали птицы, порой роняя вокруг помёт. Мы стояли в тени утёса, который, казалось, нависал над нами. Море было спокойным и чёрным, словно чернила.

— Я ждала удобного случая поговорить с тобой, — сказала я, после того, как мы немного поболтали. — Ты когда-нибудь принимала роды?

Её глаза округлились, и взгляд упал на мою талию.
— Я знаю что делать, — сказала она. — Несколько раз я видела, как рожали. Когда это должно произойти?

— Думаю, к Йолю.

— На Йоль. И где мы будем к тому времени?

— Надеюсь, в домах Лейфа.

— Я тоже на это надеюсь, — сказала она, а затем, — как ты думаешь, в этой стране кто-нибудь рожал ранее?

— Я не знаю, — сказала я ей, — но здесь умер Торвальд.

Когда люди вместе с Карлсефни спустились со скал, то сказали, что на юге увидели берега Винланда, а земля, которую мы оставили позади тем утром, исчезала в серой дымке облаков, а ещё они почувствовали дуновение холодного ветра, который предупреждает о скором изменении погоды. После чего на обоих кораблях начались спешные сборы, и через несколько минут мы снова подняли паруса, на этот раз, чтобы достичь Винланда.

Мы с Карлсефни очень хорошо ладили в том путешествии. Когда я вспоминаю те ранние дни, я вижу долгое плавание, тогда мы не знали, где окажемся дальше. Мы провели в путешествии четыре года, а потом поселились в Глауме. Больше половины жизни я хозяйничала в большом поместье, будучи женой и вдовой одного из самых уважаемых мужей Исландии. Я знаю, мне повезло, но иногда мне приходилось бороться со страшной пустотой внутри. Обычно это продолжалось недолго. Эта пустота часто приходит осенью, и в течение нескольких дней я боролась с ней. Я никогда никому не рассказывала об этом. Самое худшее, когда она посещает меня после Йоля, и тогда сидит глубоко внутри, и мне приходится мириться с ней месяцами.

Я волнуюсь, рассказывая тебе это. Я чувствую дрожь, и если сейчас подниму руку, думаю, она задрожит, видишь? Разве это одержимость? Нет, я говорю, что пустота внутри. Есть черви, что заводятся в кишках у человека и медленно грызут их изнутри. Их можно подхватить, если питаться травами с овечьих пастбищ. Ужасно. Но пустота приходит не оттуда. Возможно, это в каком-то роде душевный червь. Он гложет меня где-то под ребрами, и у меня не остаётся ничего внутри, чтобы радоваться жизни, лишь пустота, которую я любой ценой должна скрывать. Теперь я знаю, что пустота уйдет, как только я перетерплю её, зная, что она уйдёт, пусть и на время, когда солнечный свет вернётся снова.

В Винланде я освободилась от этого демона; и более того, я никогда не ощущала его хватку, пока мы не поселились в уютном месте — в Глауме, у нас было всё, что только можно пожелать в жизни. Путешествия в Винланд по большей мере были пугающими, опасными и неудобными, но тогда я была довольна жизнью. Я никогда не ощущала, что мне нужно что-то большего, чем то, что мне пришлось пережить. Я испытывала боль, но только не разочарование.

Мы сошли на берег, увидев дома Лейфа на закате; оказывается, солнце там заходит даже в июне. Остров Бьярни скрылся за дымкой облаков, и путь, которым мы прибыли, растаял в тумане, а перед нами лежала твердая земля. Мы обнаружили два острова в открытом море, о которых нам было известно, а потом, почти сразу увидели пирамиды из камней, которые сложили люди Лейфа на хребте за домами. И точно, между островами и хребтом лежала бухта, её дно поднималось так полого, что наши суда сели на мель в сотне или больше ярдов от берега. Как только кили коснулись дна, нас окутал тёплый воздух, насыщенный лесными ароматами. Море было спокойным, без волн. Мы увидели пологие зеленые берега и серый песчаный пляж. Животные, стоящие в деревянных стойлах, почуяли землю и забеспокоились — овцы принялись блеять, а коровы мычать. Бык заревел и начал неистово лягаться в стойле, пытаясь мотать головой. Веревка лопнула, кто-то закричал: "он становится берсерком!" Лошади в соседних стойлах пронзительно заржали и пытались встать на дыбы, обрывая недоуздки. Нам не оставалось ничего, кроме как побыстрее выставить сходни. Животным приходится нелегко в море — им холодно и голодно, так что обычно они ведут себя спокойно. Так как путешествие выдалось лёгким, возможно, наш скот был в более лучшем состоянии, но я никогда больше не видела такой ужасной высадки. Как только быка вывели из стойла, он одним махом рогов разметал мужчин, которые держали его, и неуклюже направился к ближайшему берегу. Мужчины тянули по сходням отчаянно мычащих коров, а их лепёшки шлепались в море. Одна из лошадок, оказавшись в воде, заржала, перепуганная бурлящей водой, которую она взбаламутила вокруг себя, словно рядом с ней оказалось какое-то чудовище, которое пыталось утащить её вглубь.

К тому времени, как мы добрались до берега и вывели животных, наша лучшая корова захромала, и лошади тоже, а мы сами взмокли от пота. Бык скрылся из виду, но мы не беспокоились, скоро он вернётся к своим коровам. Корабли, сидящие на мелководье, глубиной по колено, выгляди с берега далёкими и хрупкими. Мы очутились на вогнутом на восток пляже, а затем взобрались на прибрежные дюны, песчаный тростник царапал мне ноги. С благоговением я посмотрела на зреющие колосья. Дикая пшеница, как и говорил Лейф. Никогда в жизни я не видела, как растёт пшеница. Теперь я насмотрелась на пшеничные поля в Европе, и знаю, что пшеница в Винланде совсем иная, но для нас она казалась настоящим сокровищем. Колоски с будущими зёрнышками касались моей юбки, и я подумала о Халльдис и запахе свежеиспечённых хлебов, и в этом благодушном настроении я впервые увидела дома Лейфа.

Дома стояли на лугу, за ними через болото протекала река. По правую сторону пролегал хребет, на его гребне высились пирамиды из камней. Пологие холмы покрывали деревья, за исключением расчищенного пространства перед нами, где по кривой, повторяющей очертания пляжа, расположились три дома: такие знакомые низкие стены, зелёные крыши, совсем как дома, в Зелёной стране, но эти из-за запустения казались чужими. Раньше я никогда не видела пустого поселения, наоборот, повидала немало новых, возникших на ранее пустынных землях. Никогда в жизни я не входила в покинутый дом. Я боялась, эти дома казались такими загадочными и опустевшими. Двери не было видно. Карлсефни решил обойти вокруг среднего дома, я отправилась с ним. Двери в домах, конечно же, были, но с западной, противоположной от моря стороны. Я заметила, как он быстро перекрестился, прежде чем поднять засов. Дверь распахнулась, внутри — темнота. Мы совсем не подумали и не взяли с собой ни лампы, ни огня. Карлсефни вошёл внутрь, я следом. Потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте, а затем я разглядела холодный очаг, наполненный пеплом. Пять лет назад люди Торвальда разжигали здесь огонь. Карлсефни отыскал верёвку и попытался открыть дымовое отверстие, но доски, закрывающие дыру, заколотили от непогоды. Голые лавки, стены увешаны верёвками, корзинами и инструментами, всё так, как оставили здесь люди. Яма, над которой готовили пищу, полна пепла, сверху навалены горшки. Мне показалось, что-то темнеет в бочке для воды, но если бы её тогда наполнили до краёв, то за столь долгое время она испарилась. Этот дом покинули пять зим назад, в нём пахло землёй и сыростью, будто в подземелье, но холодно не было. Я была первой женщиной, которая вошла в этот дом, я снова взглянула на горшки, в которых готовили пищу, и подумала о людях, что зимовали здесь. Никогда в жизни я не видела, чтобы свободный мужчина готовил пищу, ведь так не принято, и никогда больше не увижу. Но здесь были горшки, яма, плоские камни и очаг, они поведали мне историю, частью которой я никогда не была. Тебе не кажется это нелепым, а, Агнар? Я никогда раньше не задумывалась, что расскажу об этом кому-нибудь.

Но всё изменилось. Мы вошли и разожгли огонь, и на следующий день дома стали наши. Мы с Карлсефни выбрали себе самый южный дом у реки, в котором жил сам Лейф. У нас была своя комната в дальнем углу, ближе к реке, а наша команда разместилась в зале, поблизости от нас. Снорри и его люди заняли два других дома, которые также служили мастерскими. Первую зиму было очень тесно, поэтому следующей весной мы соорудили больше сараев: один на берегу, для постройки корабля, и два для других мастерских, рядом со складом, построенным Лейфом. Той же весной, сразу через реку, напротив нашего дома, мы соорудили кузницу. У нас был кузнец, и Лейф сказал, что на окрестных болотах можно найти болотное железо, но, несмотря на все наши усилия, нам так и не удалось получить железо, на которое мы рассчитывали. Кузница оказалась сплошным разочарованием. Снорри потерял всякое терпение и больше не хотел связываться с производством железа, но Карлсефни упорствовал. Но об этом позже.

Наша первая зимовка должна была быть намного лучше, чем оказалась на самом деле. Мы охотились в течение трёх месяцев, и хотя Лейф упоминал, что видел неподалёку оленей, но нашим охотничьим партиям не повезло. Они обнаружили лишь старые оленьи тропы, по какой-то причине животные не зашли так далеко на север в этом году. Птичий сезон мы тоже пропустили, хотя успели запастись лососем и треской. Ягоды были настоящим чудом, — столько разных ягод я никогда не видела, хотя по большей части мы собирали калину, бруснику и морошку. В половине дня плавания южнее мы нашли тёмные ягоды, они были такого же цвета, как и вино, которое сделал Тюркер. Карлсефни сказал, что они выглядят как виноград, хотя он никогда не видел свежего винограда, а только высушенные ягоды. Нам недоставало свежего мяса, у нас не было скота на убой, и когда тюлени начали выходить на берег, уже близилась зима. Карлсефни провёл несколько дней на островах, где удачно поохотился на тюленей, а Снорри, который отправился вдоль побережья, вернулся почти с пустыми руками. Первая метель пришла в начале октября, на стеблях увяли последние ягоды, пропали ужасные кусачие насекомые, которые донимали нас в Винланде каждое лето. Затем похолодало и тепло уже не вернулось. Скотина с каждым днём давала всё меньше молока. Лейф сказал, что зима начнётся не раньше Йоля, и хотя нам тогда везло, как не везло за все три года, проведённые в Винланде, несомненно, самая первая зимовка оказалась самой худшей. Такова судьба, её не назовёшь щедрой, если конечно, не полагаться на её милость.

В середине ноября лёг снег, а меня начали преследовать призраки, затаившиеся в наших полупустых кладовых. Все мы переживали трудные зимы, но, возможно, у меня одной были причины бояться изоляции и нехватки еды в ближайшее время. Я молилась, как и все мы, но, Господь, казалось, был очень далёк от этой земли, где до этого не прозвучало ни одной молитвы. Я чувствовала, как мой ребёнок становился в утробе всё более сильным и активным, и как только он начал двигаться, то едва ли надолго затихал. Я не могла смириться с мыслью, что он родится в голодное время, и вырастет слабым, ведь мне хорошо знакомы все эти страхи. Поэтому однажды я поднялась к пирамидам из камней, чтобы произнести заговор. Это было недалеко, но подъём дался мне трудно, потому что в моём состоянии я с трудом переносила горшок с углями от очага. Земля застыла и покрылась снегом. Красная и жёлтая осенняя листва пожухла и стала хрупкой, голые ветви царапали меня, когда я проходила мимо. Я взобралась наверх между камней и можжевельника и встала на каменистом плато, поросшем лишайником. Сверху я видела струйки дыма, поднимающиеся от наших крыш, я разглядела Хельгу и остальных женщин, которые переворачивали треску, разложенную на берегу для просушки. Мужчин не было видно, ведь хорошая погода выпадала слишком редко, чтобы зря терять время, и все они отправились на охоту. В тот день было ясно, на горизонте тонкой полоской виднелся остров Бьярни.

Я произнесла заговор, разведя огонь из веточек мирта и можжевельника, пахнуло сладким дымом, стоя на морозе, я просила тепла, богатства и изобилия. Я не была уверена, что меня услышат. Эта земля казалась пустынной, бояться некого, но, тем не менее, она ничего нам не обещала. Если Господь создал этот мир, то позабыл о нём на исходе шестого дня, страна казалась безлюдной. Не думаю, что из Винланда можно попасть в преисподнюю или на небеса, и порой меня удивляла правота Тьёдхильд, которая хотела, чтобы тело Торвальда привезли домой. Возможно, нам также следовало привезти тело Торбранда домой. Его смерть казалась такой несправедливой: юноша погиб напрасно. Через несколько лет после того, как мы уплыли, Фрейдис оставила тела убитых ей людей в домах Лейфа, так что никто не сможет отмстить за них. Думаю, теперь в Винланде есть призраки, и они самые беспокойные из всех. Но, когда мы жили там, никто не умер, и мне хотелось бы надеяться, что мы оставили то место таким же пустынным, каким оно было до нас. Хотя, я не уверена. Когда я произносила заговор, то была слишком беспечна потому, что это место казалось мне безопасным, но мы, конечно же, изменили его навсегда.

Тем же вечером мы заметили, что куда-то подевался Торхель Охотник. Каждая из охотничьих партий посчитала, что он отправился с другой группой, но когда все вернулись по домам из-за начавшейся бури, Торхеля среди них не оказалось. В течение трёх дней мы сидели в домах, тем временем буря не стихала, и все подумали, что, скорее всего, Торхель погиб. На третью ночь мне приснился сон, я увидела его, он лежал на плоском камне, вглядываясь в небо, его глаза, рот и ноздри широко открыты. Он обнимал себя руками и что-то бормотал. Там же оказался Карлсефни, он спросил Торхеля, что тот делает, и тогда Торхель ответил: "Не твоё дело. Я не ребёнок, мне не нужна нянька. Оставь меня в покое".

Я проснулась в кромешной темноте и почувствовала, даже находясь на лежанке, как от порывов ветра дрожат стены дома. Я разбудила Карлсефни и рассказала ему свой сон. Он сказал, что это очень похоже на Торхеля, так что он склонен считать этот сон вещим. Я поёжилась, и он спросил из-за чего.
— Если Торхель цел, — сказал он, — это хорошие новости. Не могу представить, как скажу Эрику, что потерял его человека, тем более, Торхель оказался нам полезен. Ты должна радоваться.

— Я не люблю, когда меня используют.

— Используют?

— Особенно в собственной постели.
Я услышала в своём голосе нотки истерики и перешла на шепот.
— Когда кто-то проникает в мои мысли. Даже когда я хочу прекратить это. Почему я не властна даже над своими собственными снами?

Он обнял меня и успокоил, тогда я почувствовала, как ребёнок в утробе лягнул его в твёрдый живот. Я была больше напугана, чем сердилась, и хотя в руках Карлсефни чувствовала себя в безопасности, в то же время я знала, что он не сможет защитить меня от того, с чем никогда не сталкивался. Мои сны были лишь моей трудностью, откуда бы они ни приходили. Он любил меня, ведь любовь — это в каком-то роде могущественный заговор против злых сил, но я заразила его своими подозрениями, и впредь я его больше не будила.

На следующее утро ветер поутих, а солнце повисло, словно серебряная монета в туманном небе. Холмы покрывал снег, а ветер крутился как волчок. Я как раз возвращалась от выгребной ямы, когда увидела Торхеля, спускающегося с гребня хребта. Нехотя я пошла навстречу. Выглядел он дико — глаза покраснели, а куртка мехом наружу задубела от мороза. Казалось, обычный человек не смог бы пережить эту бурю, от него разило чем-то чужим, может, волком или медведем, или ещё каким-то неведомым зверем, обитающим в Винланде. Он подошёл ко мне, и мы встретились взглядами.

— Значит, ты читаешь заговоры, а не молитвы, Гудрид, а я вот тоже... ночевал в глуши, — сказал он. — Хорошо, что кто-то из нас решился сделать что-то действительно нужное.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Говори, что хочешь, или смотри сны о том, чего не хочешь, — сказал он. — Ты поверишь, если я скажу, что штормом выбросило кита, длиной в шестьдесят футов, целую кучу отличного мяса, и этот кит лежит всего через пляж отсюда?

Я положила ладони на свой большой живот.
— Целый кит? Правда?

— Тебе лучше знать, — сказал он и прошёл мимо, не проронив больше ни слова.

Карлсефни выслушал новости Торхеля с нескрываемым облегчением. Все мы сразу же отправились туда, нагрузив на двух лошадей верёвки, ножи, пилы и пустые корзины. Мы миновали пляж из серого песка, между лесом и линией, отмечающей самый высокий прилив, пробрались через кустарник, и на втором пляже увидели большого серого кита, всё, как и описал Торхель.

Запаха разложения не чувствовалось. Я подошла прямо к китовому глазу, по сравнению с огромной тушей глаз казался очень маленьким, совсем как у человека, и заметила, что в нём всё ещё теплится жизнь. Когда мужчины начали взбираться на кита, животное слабо пошевелило хвостом, а когда они сделали первый разрез, кит так сильно ударило хвостом, что кто-то свалился на песок. Тогда Карлсефни забрался на массивную китовую голову, вытащил меч и погрузил его в дыхало. Оттуда брызнула тёмная кровь и заструилась вниз, стекая по туше. Животное дёрнулось и затихло. Я наблюдала, как медленно мутнеет его глаз. Карлсефни вытер меч и убрал в ножны, затем съехал с китовой туши и встал рядом со мной. Торхель подошёл к нему.

— И что теперь, вы, христиане, скажете? — сказал он. — Разве старый добрый Рыжебородый не оказался щедр, не то, что ваш Христос? Или ты не рад, что у тебя человек, который всё ещё слагает стихи в честь Тора?

— Было бы лучше, если бы ты помалкивал об этом, — всё, что ответил ему Карлсефни.

— Замалчивать правду? И с какой это стати?

— Потому что ты хорошо знаешь, так же как и я, что если люди подумают, что этот кит — происки дьявола, они не притронутся к мясу. Зима уже наступила, и если мы не принесём это мясо домой и не высушим его, нам конец. Так понятно?

— А что насчёт тебя, Карлсефни? Ты не боишься дьявола? Что это за тварь, по-твоему?

Карлсефни взглянул на кита, мужчины уже начали сбрасывать вниз вырезанные куски ворвани, на миг на его лице мелькнуло сомнение, но когда он обернулся к Торхелю, от нерешительности не осталось и следа.
— Я думаю, что это просто мясо, — сказал он и пошёл прочь.

Той ночью мы все спали как убитые после тяжёлой дневной работы. Прежде чем мы поднялись утром, я спросила Карлсефни, о чём он подумал, когда смотрел тогда на кита. Он лежал ко мне спиной, и ответил не сразу.
— Ни о чём, — сказал он, в конце концов, — я думал, что знаю каждого кита в океане, но такого вижу впервые.

— А чем он отличается?

— Они все разные. Но этот, ты видела его шею? Серая с левой стороны, и белая справа. А плавник слишком близко сдвинут к хвосту. О таких тварях я ничего не слыхал.

— А мясо такое же, как у остальных.

— Так и есть. Я подумал также. Но что это за чудище, Гудрид? Он может быть животным, а может быть и духом, возможно, в море происходят какие-то необычные скрещивания, о которых никто ничего не знает.

— Ничего необычного, — заметила я. — Если задуматься, кто мы сами? Разве наше место не где-то между животными и призраками? Возможно, мы боимся это чудовище, потому что слишком хорошо знаем, что привело его сюда.

— Ты имеешь в виду сон?

— Мясо на зиму для нас появилось не из снов.
Я потянула его за плечо, заставив повернуться и посмотреть на меня.
— Мы заплыли очень далеко на юг. Говорят, в Африке обитает много необычных тварей. И Торхель молился своему тёзке, как и твоему тоже, Тору, который всю жизнь защищал тебя. И не похоже, что тебя это смущает, Карлсефни.

— Нет.
Он накручивал на палец пядь моих волос, не глядя на меня.
— Но эта страна не принадлежит старым богам, а христианский мир заканчивается за дверью церкви Тьёдхильд. Ты знаешь, я больше доверяю собственным суждениям, я всегда поступал так. По-моему, Торхель — опасный человек.

— Он нашёл кита. А нам была нужна пища.

— А откуда он узнал про кита? Нет, не отвечай, не хочу знать. Но, держись от него подальше, Гудрид.

Я вспомнила сон с Торхелем и испугалась. Я не могла прогнать его оттуда, а значит, каким-то образом ему удаётся проникнуть в наши души. Карлсефни был не тем человеком, что стал бы мириться с этим, хотя, из-за своей замкнутости, он относился к жене более ревниво, чем остальные мужчины, это проявлялось и в мыслях, и внешне. Я подумала о своём огненном заговоре, и задалась вопросом, где мог быть в тот момент Торхель. Тогда я решила, что впредь надо будет вести себя более осмотрительно, чтобы не накликать зло. Я не особо заботилась точно следовать ритуалу, как, например Халльдис делала это дома, я подумала, что здесь, в Винланде, нам нечего бояться призраков. Я подумала о своём ещё не рождённом ребёнке и страстно захотела, чтобы Торхель впредь не обращал на меня внимания.

Должно быть, Карлсефни наблюдал за моим лицом, потому что он опустил мою голову на своё плечо и обнял меня.
— Ты не виновата, — повторял он. — Это не твоя вина. И, слава Богу, теперь у нас есть мясо. Даже если это мясо даровали нам злые духи, ты тут не при чём, и мы, конечно же, не вправе отказываться от мяса. Но всё же, держись подальше от Торхеля. Не провоцируй его, не позволяй ему приблизиться к тебе. Тем более, теперь тебе не нужно рисковать. Не будешь?

— Нет.

— И ты послушаешь меня?

— Да.

— Замечательно. Не переживай, а со всем остальным управлюсь я.

Той зимой он очень хорошо справился со всеми делами. Теперь, когда мы изгнали призрак голода, люди расслабились, и когда море замёрзло, мы стали обустраивать нашу домашнюю жизнь. Зима оказалась более суровой, чем предсказывал нам Лейф, — нам выпало всего лишь несколько ясных дней, а в остальное время метель шла за метелью. Но даже в Йоль нам вполне хватало дневного света, и мы разводили в очагах настоящий огонь. Запах дыма от горящих дров всегда возвращает меня мыслями в Винланд. Первым делом мы смастерили в наших новых мастерских несколько саней, на которых мы в погожие дни ездили в лес. В Винланде нам не приходилось топить очаги навозом или сушёными морскими водорослями, мы жгли дрова, сколько хотели. Мой сын Снорри родился в последнюю ночь Йоля, открыв глаза, он первым делом увидел пламя, и в последующие несколько дней, когда его душа ещё гостила в его крохотном тельце, он часто поворачивал головку и рассеяно смотрел на огонь голубыми, как у всех новорожденных, глазами. Даже теперь, он иногда так делает. Теперь он стал хёвдингом в Глауме вместо своего отца, а его сыновья выросли такими же высокими, как и он сам. Кажется, в нём уже не осталось ничего от младенца, он так ясно смотрит на вещи, но иногда я бросаю на него взгляд через очаг, и вижу, как он, уставившись в пламя, блуждает где-то далеко, будто окружающий его мир всего лишь тень, мимолётное видение. И тогда я размышляю о том, где он родился, о том странном месте, что было нам домом, и задаюсь вопросом, а помнит ли он что-нибудь.

У нас не было священника, поэтому мы окрестили его сами, а Снорри Торбрандсон стал его крёстным отцом. Я была рада, когда мы это сделали. Безымянной душе невыносимо скитаться в этих пустынных землях, а путешествие в мир людей — самое опасное из всех. Равнодушие Господа — ужасная несправедливость, он предложил свою защиту лишь тогда, когда самое худшее уже закончилось.

И даже когда мы благополучно крестили Снорри, я ненавидела Торхеля, который крутился возле нас. Он знал это, но всё равно старался держаться поблизости. Хотя он и жил в северном, самом дальнем от нас доме, у него всегда находились причины прийти и усесться возле нашего очага. Люди всегда радовались ему, потому что он был скальдом, и вечерами веселил нас остроумными изречениями на всевозможные события, что случались в нашем новом поселении. Но, кроме этого, он был довольно злопамятным человеком и никогда не упускал возможности напомнить о том ките. Он любил слагать стихи, в которых высмеивал христиан, отпуская колкости о тех, кто повернулся спиной к Тору. На Сретение нас поразила болезнь, все мучилась животами. Слава Богу, болезнь не попала в молоко для ребёнка, и всё обошлось, хотя заболели более половины людей, и тогда Торхель воспользовался случаем открыто озвучить подозрения насчёт китового мяса, полагаю, он сделал это шутки ради, ведь он первым обнаружил кита. После этого многие отказались есть китовое мясо. Возможно, то было не просто суеверие, рано или поздно всё равно откажешься от пищи, которая вызывает рвоту. Всё закончилось тем, что несколько людей Снорри однажды ночью проникли на склад, вынесли остатки мяса и выбросили его в море.

Вот тогда я увидела, каков Карлсефни в гневе. Он заставил людей Снорри признаться, кто именно сделал это, и когда тех людей вытащили из дома, чтобы предстать перед ним, думаю, те всерьёз опасались, что их прикончат на месте. Лишь один из них осмелился говорить вызывающе, он утверждал, что они ради общего блага выбросили дьявольское мясо. Он продолжал говорить, когда Карлсефни подошёл и ударил его кулаком по лицо. Тот рухнул, словно оглушённый бык, корчась на снегу и ловя ртом воздух. Из сломанного носа лилась кровь, но никто не сдвинулся с места. Карлсефни пнул его ногой, и ударил бы снова, но Снорри встал между ними, схватив моего мужа за руку и закричал:
— Это мой человек! Не тронь его!

Я думала, драка неизбежна, но Карлсефни опустил руку, они со Снорри стояли вплотную, почти грудь к груди, уставившись друг другу в глаза. Затем, Карлсефни, переведя дух, сказал спокойным голосом.
— Твой человек. И что ты будешь делать, если он своим поступком убил нас всех?

— Он испугался.

— Вполне может быть.

— Говорили, что то мясо — бесовский промысел.

Человек, лежащий на земле, перекатился и неуверенно встал на четвереньки. Снег вокруг него порозовел от крови.
— Итак, ты изгнал бесов, — тихо сказал ему Карлсефни. — Ты дал нам возможность провести Великий пост вдвое строже. А как насчёт Пасхи? Есть ли какие-нибудь мысли о нашем воскрешении?

Стоящие вокруг люди выглядели крайне озадаченно.
— Думаешь, я сам не понимаю? — продолжал Карлсефни. — Очень хорошо, а ты понимаешь? Сейчас февраль. Мы не знаем, когда придёт весна. В мае, а может быть в июне. А теперь, когда ты выбросил большую часть пищи, припасов хватит едва ли на месяц. Так что ты собираешься предпринять?

— Бесполезно обвинять кого-то, когда дело уже сделано. Нам придётся охотиться за любым зверем, какого отыщем, — сказал Снорри.

— Вон там?
Карлсефни вытянул руку и все как по команде оглядели окружающий нас белоснежный мир, и во внезапно повисшей тишине, мы услышали вой ветра среди паковых льдов.

— Мы урежем пайки, — упрямо продолжал Снорри.

— Точно. А может, нам придётся умереть.

— Торфинн, — Снорри был одним из немногих, кто иногда называл Карлсефни по имени. — Этому не бывать. Пусть люди идут. Нам нужно поговорить наедине.

— Говори!

Но вместо этого Карлсефни отправился с ним. Они зашли в наш дом, и никто за ними не последовал. Я взяла маленького Снорри и отправилась к очагу Хельги, меня била дрожь. Когда родился Снорри, я поверила и доверилась ей. Хельга напоила меня горячим кислым молоком, и мы зашептались, чтобы никто нас не услышал. Я никогда не стала бы обсуждать с ней Карлсефни, это было бы предательством, но тогда я поймала себя на мысли, что говорю о Торхеле.

— Итак, где сейчас Торхель? — сказала она. — Его не было этим утром, так ведь? Ты думаешь, это его рук дело?

Я покачала головой.
— Зачем ему это? Он утверждает, что это мясо — дар Тора. Зачем ему злиться?

— Я не уверена.
Хельга отвела взгляд и уставилась в огонь. — Он говорил, что все наши несчастья из-за женщин.

— В каком смысле?

— О, многие здесь думают также. Говорят, если здесь есть женщины, то, они должны принадлежать всем, как рабыни. Они говорят, что мужчинам не следовало брать своих жён, и делать вид, что они тут как дома, когда остальные лишены всего этого. Это худший их всех миров, говорил Торхель, и многие согласны с ним. Вряд ли они выскажут это твоему мужу — видишь, как он поступил сегодня, но мой муж — обычный кузнец, а не хёвдинг, и они без колебаний нападут на него. Знаешь, мой муж говорил Снорри, что никуда без меня не поедет, и Снорри согласился, потому ему был нужен кузнец.

— Я не знала этого, — сказала я задумчиво.

— Ты многого не знаешь. Но твой муж необыкновенный человек.

— Женщины не имеют никакого отношения к мясу.

— Ты так не думаешь? Кое-кто думает, что у тебя больше власти, чем ты утверждаешь, Гудрид.

Это напугало меня.
— Что ты имеешь в виду?

— Ты думаешь, мы умрем от голода?

— Нет, — я уверено покачала головой. — Нет, может быть будет трудно, но я уверена, что нет. Это не наша судьба.

— Уверена? Откуда ты можешь знать?

Я не знала, что ей ответить, но, думаю, я настаивала на этом, потому что у меня был Снорри, и я была готова бросить вызов любой силе, чтобы защитить его. Никакого колдовства, так поступила бы любая мать. Но больше всего я не хотела иметь ничего общего с Торхелем. Он вернулся на следующий вечер после того случая с китовым мясом, думаю, он слышал, что произошло, и никогда больше не заикался об этом. Та нужда, от которой мы страдали всю оставшуюся зиму, казалось, лишь раззадорила его, и он стал еще агрессивнее.

Итак, в том, что произошло дальше, не было никакой магии. Во время коротких ясных деньков мужчинам удалось перетащить лодки через лёд и загарпунить двух тюленей в открытом море. К нашим выгребным ямам вышел проснувшийся от зимней спячки медведь, его загнали в западню и убили копьём. Люди, рискуя жизнями,удили рыбу на кромке льда замерзающего моря, и им удалось поймать несколько морских собачек. Нам пришлось забить несчастных тощих овец, которые должны были оягниться в будущем году. Задолго до Пасхи вновь ударили морозы, и мы ждали окончания зимы до самого июня. А затем внезапно наступила весна, выплеснув гнев долгих голодных месяцев.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/71965/392900

Переводчики: vasso79, dteplitskaya, zloyzebr